Барышня-крестьянка

- Агхриппа Никитишна, здравствуйте, хозяюшка! – откуда ни возьмись рядом появилась Корова, которая вмиг расцвела и странным образом согнулась почти пополам так, чтобы её голова была на уровне фартука жены старосты. Льстецам непозволительно быть выше их господ. – Я не ослышалась? Вы нашу Прасковьюшку сватаете? - Да. – сухо сказала Кабаниха, надменно задрав подбородок. – И будем ждать вас с приданым завтра в полдень. – процедила она, скрежета зубами. - Ох, счастье-то какое! Как же нам, рабам божьим, повезло, Агхриппа Никитишна, я, как мать Прасковьи, на обэйд – Корова пыталась подражать напускной жеманности Кабанихи. – приду, дочь соберу. Жена старосты, не скрывая своего отвращения, брезгливо сжимала губы и смотрела на Корову как на грязну свинью, оценивая взглядом с ног до головы и выгибая брови, но та этого будто не замечала, плюясь и чуть не прыгая от восторга. Моя мать возбужденно трясла руки, натянуто улыбалась и отчаянно таращилась в глаза Курицыным, надеясь поймать хоть мгновение и соприкоснуться взглядами. Жена и сын старосты же, наоборот, изо всех сил старались смотреть выше её головы, горделиво приподнимая подбородки. Кабану, который продолжал прожигать меня голодным взглядом, это, однако, не помогало, его грязная и лохматая борода не позволяла видеть даже контура его шеи и челюсти. Под тяжестью ещё неполного осознания того, что скоро произойдет, я подкашивающимися ногами сделала два шага назад, словно в поиске защиты, стены, на которую можно опереться, чтобы не упасть. Как только моё плечо соприкоснулось с тонкой, холодной и твёрдой рукой Мирославы, моё дыхание успокоилось, а спина раскрылась, открываясь, чтобы дотянуться до единственного родного мне человека рядом. Моя самая близкая и дорогая сердцу подруга услышала немой крик, исходящий из моей груди, и положила хрупкую грубую ладонь на моё подрагивающее плечо. Она чувствовала. Она знала. Это конец. Разумеется, моего мнения никто и не подумал спрашивать, поэтому сразу после очередного оценивающего с головы до пят взгляда Агриппины Никитичны жена и сын старосты покинули нашу грязную семью под пристальным взглядом наблюдающих за происходящим крестьян, которые следили за Курицыными до тех пор, пока их зрачкам это позволяли их глазные яблоки. Как только мы остались одни, я прижалась к груди Мирославы, еле соприкасаясь с её еле тёплой кожей, чувствуя только её выпирающие ключицы и рёбра, которые были не сильно меньше её живота. Пока моё сжимающееся и до ужаса быстро бьющееся сердце старалось найти расслабление в другом, еле работающем сердце Мирославы, Корова, поглощая и наслаждаясь всеобщим вниманием, вскинула подбородок и вытянулась, как это делают люди, перед которыми она так пресмыкается, оглядела окружающих её грязных, почти чёрных от загара настолько, что на лице видны лишь глаза, тощих и уставших людей, одетых в лохмотья, а затем рявкнула на нас с Мирославой, пройдя сквозь толпу словно императрица, замыкаемая собственной свитой. Только за ней шли не благородные леди, а истощённые и разбитые крепостные девы в пыльных рубахах. Она не продолжала хвастать будущим венчании с Курицыными так, что об этом слышали абсолютно весь работающий на улице люд. Не утвердилось даже сватовство, но тщеславная мать продолжала мурлыкать под нос о расписной сороке, которую она приобретет, как только приблизиться к семье старосты. Как только мы вышли на подобие деревенской площади, образованное двумя пересечёнными дорогами, где собрались пряхи, работающие над льном, кузнецы, бабы с кувшинами, тряпками, занимающиеся зерном в гумно, мужики, тащащие телеги, конюхи и малые дети, Коровы демонстративно развернулась и приказала мне идти работать к Аглае Дмитриевне, ведь «в скором времени нас буит сватать Курицын Степан Авдеич, сын старосты деревнскогхо, а моэй дочери приданое надобно пригхотовить». Я не осознавала происходящего вокруг, прижимаясь к Мирославе и не отпуская её ладонь с пальцами-льдышками. Несколько мгновений Корова таращилась на меня немым взглядом, после чего рявкнула на всю улицу: «Пшла, дура!». Я приложилась к плечу Мирославы на прощание, впитав пару слезинок ей в рубаху, и не успела даже развернуться, как из соседнего хлева, пнув шаткую дверь ногой, вывалился пьяный Отморозок с сеном в взлохмаченных потных волосах. Неповоротливое грузное мамкино дитя пыталось натянуть на себя спадающие порты, откуда вываливался белый висящий живот. Он покачивался, пытаясь сосредоточить свой поплывший взгляд и шипел, закрываясь от солнца. Из хлева Отморозка окликнула выглядывающая из-за двери женская ручка с толстым запястьем, у которой была грязь под ногтями и выпуклые, страшные вены: «Кирюшенька, куда же ты, голубок? Вернись, а то я вся сгхораю!», его морда вмиг стала приторно-горделивой и самодовольной. Меня передёрнуло от отвращения, голос, звавший Отморозка был уж очень взрослым, почти старческим. Он натянул порты чуть ли не до шеи, юркнул вновь в хлев, где в ту же секунду послышался наигранный писклявый смех и звуки ударов по оголённой коже, после чего, качаясь от собственного состояния, лохматый и помятый, он пошёл по направлению к нашей избе. Корова, взмахивая руками и вереща что-то о сватовстве, побежала ему вслед, в привычной манере переваливаясь из стороны в сторону. Видать, ноги у неё были разной длины. «Мерзкий, грязный, потный ублюдок. Нет бы о семье позаботиться. О своих братьях, которые поехали батрачить на мануфактуре вместо него, о крошках хлеба, которые у нас останутся на зиму. У него же руки белые, как у самой изнеженной барышни. Бухая бестолочь!», - молча кипела я внутри, смотря на картину единения матери со своим огромным, откормленным, избалованным и безмозглым младенцем. А потом посмотрела на Мирославу. Из-за собственной ненависти к Отморозку я и забыла, что он не только мой безответственный, тупой, прости господи, брат, но и её дорогой муж. Мирослава стояла, как вкопанный в землю идол, словно неподвижное, оцепеневшее от страха животное, она смотрела на то место, откуда он выскочил из хлева, поправляя свои штаны, и совсем не моргала. Она уже не сжимала мою руку, как свидетельство того, что мы переживали одно горе – потерю мальчиков. Её грубая маленькая ладонь одиноко висела у её грязного фартука, пока вторая тянулась с груди. - Мирославушка! Мира! Мирочка, взгляни на меня! – «Это её разбило. Это разбило её вдребезги!». Но она лишь продолжала стоять, направляя взгляд в одну точку и тяжело дышала, пока её рука медленно спускалась от её сердца к низу живота. Я прижимала, обнимала, звала, привлекала внимание, но моя родная душа, продолжая вбирать с каждым вдохом всё больше воздуха и расширяя глаза, не смотрела на меня. Мирослава начала громко сопеть, затем кряхтеть, после чего согнулась, а потом полностью опустилась на колени, чуть не срывая голос. Вместе с рваными глотками кислорода она будто пыталась кричать, но ни сил, ни воздуха на это не было. Я испугалась не на шутку, когда, сидя на земле, она вытянулась вверх, запрокидывая голову, и слёзы потекли по её лицу в волосы, на уши, линию подбородка и дальше по шее. - Мира! Мирослава! Мирославушка, взгляни на меня! – я надрывалась, стараясь привлечь её внимание, но всё было тщетно. Ей было ужасно больно, как я помогу криками? - Чаво разорався, змеюка? Не позорь нас! Пшла! Пшла работать! – разбрызгивая слюной, Корова пихнула невестку так, что она вновь оказалась на четвереньках. Затем она взяла её под косу и повела за собой, как поступают с провинившимся ребёнком или животным. Мирослава еле волочила ноги, продолжая держать руку внизу живота и еле размыкая глаза. Она была бела, как берёза. - Оставь её! – я отчаянно взревела, распугав всех окружающих. Даже тупой Отморозок протрезвел от моего разъярённого крика, смотря на меня своими бестолковыми, не осознающими происходящего глазами. – Оставь Мирославу в покое! Она почти при смерти, убери от неё свои грязные руки! – я вырвала свою родную душу из цепких лап оцепеневшего зверя и погладила то место, где остались следы её ногтей. – Ты забрала у меня всё! Всё! Свободу, братьев, а теперь хочешь отобрать и мою Мирославу? Не подходи! – меня трясло от страха перед её жестокостью и гневом, всё тело сковывала мелкая судорога, в глазах стояли слёзы, голос дрожал. - Да как ты…! – она не успела озвереть. - Убей меня. – Корова смотрела на меня вылупленными глазами. – Убей, сделай это наконец! Ты выдаёшь меня замуж за чудовище, так убей же сейчас! Или я сделаю это сама! Утоплюсь! Я утоплюсь, слышала? – голос дрогнул, я вот-вот заплачу. – Если ты хоть пальцем тронешь Мирославу, я отрежу себе косу и утоплюсь, и ты никогда не станешь роднёй Курицыным. Корова смотрела на меня несколько мгновений прямым, пустым, отрешённым взглядом. И треснула по лицу грязной тряпкой, которая со свистом пролетела от её бока и звонким ударом хлестнула меня по коже так, что я на секунду потеряла возможность дышать. - Мелкая! Безобразная! Дрянь! Тварь! Змея! Бестолочь! – плевала она на выдохе каждый раз, как ударяла меня по спине тряпкой. Я лежала на земле, прижав колени к подбородку и закрывала шею. Всё же это было не так больно, как розгами. - Ма, давай ещё! Гы-гы. – пьяный Отморозок наблюдал за больной женой и избитой сестрой с ухмылкой. Я даже не знаю, больше я ненавижу его или боюсь. - Нельзя, сынок. Завтра свататься будем. Она должна быть красна. Лицо нельзя. – Корова пыталась отдышаться. – Пшла на работу, да чтобы законченный платье сегходня же принесла. Пшла! «Я тку платок». Опустошенная и грязная, я поднялась с земли как делала это десятки раз после наказаний. Однако кое-что отличалось в этот раз: Мирослава не побежала утешать меня, не пожалела и не прижала меня к груди. Она лежала на земле, смотря в небо застывшими глазами и чуть вздрагивала, обрывисто дыша. Полуживая, моя родная душа не переставала думать о своём драгоценном дитя, прижимая руку к животу. - Мира! – я сделала к ней слабый шаг. Корова замахнулась и я, вздрогнув, застыла. Сердце сжалось. На спине всё ещё щипали следы от ударов. – Я тебя туда доведу, а то улизнёшь опять. – она обыденно взяла меня за запястье мёртвой хваткой так, что я не могла пошевелить пальцами. – Кирюша, отведи Славку в избу. Следи, чтобы как поправилась, сразу в поле пошла. Нечегхо бока разлёживать. - Вставай, дурёха. – только и услышала я противный голос Отморозка, пока Корова волочила меня за собой. Я даже не успела посмотреть Мирославе в глаза. Тиран швырнула меня в дверь Аглае Дмитриевне, затем с грохотом захлопнула её и оглушительно громкими шагами направилась обратно к избе. Я стояла истуканом всё там же, на пороге. Жара почти не спала, но работать нужно было продолжать. Мои грязные, покрытые ссадинами и мозолями ступни кровоточили, но всё же удерживали костлявое, слабое и пустотелое туловище. Следы от ударов на спине жгли и чесались не столько из-за боли, сколько из-за от пыльной, оборванной мешковины, надетой на немытое тело. Волосы под платком стухли и плохо пахли, я попыталась поправить их, но обратила внимание на свои обтянутые кожей костлявые пальцы, покрытые грубой кожей и мозолями. Передумала. Только в тот момент я заметила, что центром внимания тихой рукодельной горницы стала заморашка. Я бесшумно села за станок и принялась за дело. Ниточка за ниточкой… Иголочка продевается… Педали нажимаются… Как бы я не кричала, меня всё равно не услышат. Сорви я голос, надрываясь изо всех сил, никто бы не заметил. Содрала бы я кожу, никому бы не было дела. И меня никто не услышит. Мальчиков больше нет со мной. Я не знаю, как помочь Мирославе. Я одна. Я пустое место. Я вещь. Меня продали. Как какое-то барахло. Меня отдают больному мерзкому мужику. Ай, тс-с пальцы болят. О нет, я запачкала кровью платок! Всё это бесполезно. Скоро я буду стирать этому жирному старому извращенцу порты. Я вещь. Но как мне помочь Мирославе? Как вернуть братьев? Как бы сильно я не работала, я не смогу накопить на корову, лошадь или даже собственный станок. Я даже из этой деревни не уеду, ведь я с рождения не могу прыгнуть выше слов барина. Стать женой отвратительного жесткого сопляка на самом деле единственное, что может помочь нам выжить. Это всё, что у меня есть. Я вещь и всё, что я могу – подчиниться. - Прасковья? – от моих мыслей меня отвлекла Аглая Дмитриевна. Я обернулась туда, откуда исходил голос. В горнице стояла кромешная тьма, которую освещала лишь керосиновая лампа, стоящая над моим станком и свеча, которую вдова держала тонкой рукой. – Ночь-полночь, а у тебя завтра большой день. Не до рассвета же будешь сидеть. - Да, вы правы. – я так долго не размыкала губ, что они склеились и мне пришлось приложить усилия ради пары слов. – Я заберу этот платок? - Конечно, он твой. - Спасибо вам за всё. Доброй ночи. - Прасковья. – окликнула меня Аглая Дмитриевна, когда я была в дверях. Подрагивающее пламя свечи освещало её вытянутое лицо, подчёркивая морщины. – Он живёт разгульно и в скором времени помрет. А ты останешься в достатке. И будешь жить. Я ей не ответила. Сделав шаг за порог, я вдохнула хладной ночной воздух, темнеть начало раньше, солнце греет всё меньше, земля уже не тёплая. Размяв затёкшие плечи и шею, спустилась по крылечной лестнице, шипя от боли в ступнях. Если бы я знала, что так произойдет, то оставалась ли бы одна допоздна? Пререкалась бы с пряхами? Изменило бы это что-нибудь? Я не считаю, что неудачлива, а уверена, что проклята. Я обречённая, потерянная душа. Никчёмная, неправильная, надломленная и потерявшаяся. Я потерявшаяся. Ищу дом. И я шла к нему, пока меня не схватили за косу и резким движением не оттянули назад, вызвав ужасную боль от вырывания волос с кожи головы. Их было шестеро. - Мы тебе, гульня подзаборная, покажем, как хвостом пред Степаном вертеть. Ишь ты! – одна пряха намотала мою косу на кулак и приблизилась лицом. – Сначала цену себе бьёт, а потом замуж выскакиват! Одурила ты его, заворожила, ведьма! Шлёнда малолетняя, сёчас я тебе, уродке, покажу… - девушки вкидывали фразы поддержки своему главарю: «Да, так этой уродине и надобно!», «Ты не достойна Степанушку!», «Проучи гульню!», «Образина!», «Он токмо на меня глядел, пока ты не явилас!», «Юродивая оборванка!». - Токмо он тебя покалеченной увидит, сразу передумат. Кто женится на нищенке, коли она страхолюдина? – «смех Глаши. Значит, и Ольга здесь?», - испугалась я. Пара девушек держали мои ноги, ещё две схватили запястья, одна натянула на кулак мою косу, а последняя возвышалась, пряча одну руку за спиной. Я извивалась, пока не вырвала одну руку и не ударила ту, что стояла передо мной, по подбородку. Ей это сильно не понравилось. Грубой ладонью она треснула меня по лицу так, что перед глазами поплыли очертания окружавших нас изб. Я поморгала, чтобы прийти в себя, но сдаваться не собиралась. - Пусти, пусти меня! – Пряхи встали кругом. - Держи косу. – в темноте сверкнуло лезвие серпа. «Ну и ладно. – подумала я. Если они отрежут волосы, то меня не отдадут замуж. Всё что угодно, лишь бы не знать об этом обрюзгшем старом увальне. Пусть обрубают, это не больно». И я не сопротивлялась. Ровно до того момента, пока холодный метал орудия не коснулся моего лица. - Что ты делаешь? – я выгнулась спиной и ударила ногами ту, что меня держала. – Не трогай! Убери, убери серп! - Не рыпайся. – она занесла орудие над головой. «Обезобразить на всю жизнь? Это они решили? А если она порежет мне глаз?», - осознание жестокой участи взбодрило моё утомлённое сознание и уставшие конечности, хриплый крик был не настолько громким, насколько я желала, чтобы он был. Мы находились посреди улицы, меня обязательно услышат. - Больные! Отпустите меня! Не трогайте лицо. Режьте волосы! Меня так замуж не возьмут, обрезайте косу, не безобразьте лицо! – теперь мне держали и руки. Я чувствовала себя беспомощной и медленно тонущей в болоте, не было за что ухватиться или хотя бы задержать взгляд. Тонула медленно, но верно, выпуская весь оставшийся драгоценный кислород. – Ольга! Ольга, прошу не надо! Ты же моя сестра, прошу, не надо! Забирай своего Степана, он мне не нужен. Ольга! Ну пожалуйста! - Да не рыпайся ты, а то без уха оставлю. – сердце будто сжали со всех сил в кулаке. – Нет здесь Ольги. - Режьте косу! Оставьте меня! – я рыдала навзрыд, хриплый голос ломался и подводил меня, не давая найти слова, чтобы спастись. – Не надо до крови, что я вам сделала? Пожалуйста, не трогайте лицо. Дайте мне уйти… - не удержалась и впала в истерику. - Вась, давай не будем. – громким шёпотом сказала одна пряха. - Да, грешно, грешно это всё. Бог нас покарат. Отче наш… - поддержала её вторая, быстро произнося молитву. - Согласна я. Вась, ты уже всё сделала, пошли отсюда, а то ещё хуже будет. Мы завтра ковёр делам, вставать спозаранку. Пошли, оставь её. – девушки вмиг съёжились и сложили руки на груди. Божья кара была самым страшным из наказаний. - Да как?! Я Степану всё отдала. Он обещався, что женится на мне. Он клялся! Я столько для него, а он за эту грязну… паршиву… - Полно, полно. Не бери грех на душу. Бог тебе лучшего жениха припас. Всё припас. - Нет! Вы не поймёте! – голос Васи сломался, когда она крикнула последнее слово. – Все знат! Меня никто таку замуж не возьмёт! Я порчена, а эта пред ним поскакала, да сразу захмутала! Я ещё и огхромна, выше всех мужиков на деревне. Девоньки, да я старой девой останусь. – девушка закрыла лицо руками и зарыдала. – Девоньки, я порчена! – одна из прях мягко забрала из ладони Василисы серп и обняла, положив руки ей на плечи. Остальные встали кругом и неловко мяли подол сарафанов, не зная, как утешить девушку. - Вася, не надобно, плохо это, грешно. А ты не така, я знам. Уйдём. Вмиг после этих слов издалека послышался быстрый, словно рокот, топот босыми ногами по сырой земле. Пряхи оторвали свои взгляды от меня и обернулись на то место, где бегущий остановился, подняв облако пыли. - Изыти от неё! Дея! – преодолевая одышку, в полный голос хрипло прокричал юношеский голос. Девушки даже не шелохнулись, а лишь вернули свои взгляды обратно на моё изувеченное лицо. - Курицыны ведь свататься идут, а не венчаться. Коли увидят, что у неё приданого куры не клюют, тут же выбросят, сама увидишь. Пошто сердиться? - Отстаньте уже от меня. – я так устала от непрекращающейся тревоги, не было сил и шевельнуться. -А ну пасть свою закрой! Шавка проклятая, да чтоб тебе пусто было!– пряха пнула меня в бок со злости и я сжалась от боли. - Сгиньте, вяжихвостки. Не смейте так с ней! – он твёрдым шагом направился к Василисе. - Что за недоносок? Васька что ли? Кому ты там орёшь, оборванец? – обратилась она к нему. – Мелкий, нищий захухуря как раз тебе пара, бестолочь юродивая. Но он не дал ей договорить, ударив ладонью по щеке с такой силой, что пряха пошатнулась. Он взял её за косу и натянул на кулак так, чтобы они были одного роста. - Не слышала, дура? Я сказал сгинь! – процедил он. Девушка пыталась вырваться, но он держал её намертво, не давая вырваться. - А ну отпусти её, мелкий засранец! Ещё вшами какими её заразишь! – пряхи попытались вступиться за подругу и оттащить её, но юноша отпихнул Василису ногой, она рухнула на землю и зарыдала, как малое дитя, громко, протяжно, раскрыв рот и держась за ушибленное место. Он выпрямился и смотрел на остальных девушек сверху вниз свирепыми глазами, ведь преимущество уже было за ним. Юноша пригрозил им кулаком и сказал скрыться, но они стояли как вкопанные. - Сгиньте, гховорю! Пшли отсюда! - Иже еси на небесах! Спасайтесь, девки! – на выдохе от испуга еле слышно пролепетала одна пряха. Они бросились прочь. Вдали были слышны испуганные крики, вздохи и причитания. Пряхи подняли на уши других жителей деревни, которые подумают, что те нечисть какую повстречали. Теперь на улицу вряд ли кто выйдет. - Ты цела? – он присел на корточки рядом со мной и заглянул в глаза. - Да. – я отвернулась, а затем прижала ноги к себе. – Спасибо, Володь. - За́што. – он отвёл взгляд. – За что они так с тобой? - Степан. - Степан? Авдеич? Он их натравил? - Нет. Он посватался ко мне. Володя смотрел на меня большими глазами, не отрываясь. Они чуть дрогнули, будто у него проскочила неприятная мысль. - Посватался? – он сел на землю полностью. - Да. – я вытерла рукавом разбитую губу. - Да у тебя кровь здесь! – он показал на щеку. Оказалось, что Василиса всё-таки успела меня задеть, а я и не заметила. Прикоснувшись к порезу рукой, я поняла, что это небольшая царапина у самого уха. - Нестрашно. Они этого и добивались. - Теперь он не сможет повенчаться с тобой? - Да кто знает, что у этого извращуги на уме? - Извращу…ги? Да, он занимается извращением пути своего. - И не только пути. – я поднялась на слабых коленях. - Ладно, мне домой нужно, там Мирослава одна с матерью. Спасибо, Володя, ступай. - Я тебя провожу. Тебе в темень опасно одной гулять. - Тебе не трудно? Встаешь спозаранку и работаешь допоздна. Ты не устал? - Нет, я таперича даже быстрее работу заканчиваю. – он потёр заднюю часть шеи и отвёл взгляд, как он часто делал, когда смущался. - Правда? Это хорошо. Тебе дают меньше работы? Дядя всё-таки сжалился над тобой. - Не-ет. – протянул он. – Пахать мне отдали ещё больший надел. Но я научився работать за троих, чтобы на другое времени хватало. - Это на что? Как я видела, ты больше в лапту с братьями не приходил играть. - Да. Пару седмиц назад меня кузнец попросил помочь за пару репок да копеечку. Я и взявся. Коробы всяки таскал да орудия. А потом увидал, как кузнец-ту работает. Тягучу эту жижу в инструмент всякий превращает, представляш? Берёт в печи топит какой сплав, а потом его в резак переделыват. Кто бы знав! – он с широко раскрытыми глазами по-детски водил руками в воздухе, описывая то, что видел. Володя был искренне рад делиться со мной новостями. Такой ребёнок. - Да, это красиво. - Не токмо красиво, мощно как! Я напросился посмотреть как она работат, а он возьми и предложи мне обученье. Сына ему бог не дал, но в кузнецы кого попало не учат, оттого он мне просто рассказыват, я учу. И смотрю, и учу. - И как успехи? - Я в поле порой так утомлюсь, что не прихожу, а потому не всё могу рассказат. - А ты сам не пробовал мастерить? - Подкову сделать могху, но остальное токмо смотрю. Где я, а где мастерство кузнецкое. Но я рад. Нравится мне это очень. Я даже работаю в поле быстро и складно, чтобы хоть на мгновение в кузнецкую успеть да подумать над кое-чем. - Ну и молодец. Я задумалась о том, что со мной произойдет в избе. Насколько сильно взбесится Корова, не потухла ли ещё моя Мирослава, как мне поступить завтра, что мне делать со своей жизнью. Брак был моим самым логичным и выгодным решением на данный момент. Особенно за Кабана, ведь их семья среди крестьян живут как барины. Я смогу помочь Мирославу и братьям. Точно. Единственно верное решение. Мой мозг как только мог избегал мысли о том, что меня в этой ситуации и не спрашивают. И что хуже того, всё имущество Курицыных (отвратная фамилия, никогда бы её по доброй воле не взяла) никогда бы не стало моим. У меня не было бы не единого права распоряжаться и решать что-то там, особенно как невестке. И как же я смогу помогать дорогим мне людям? - Как Филипп, Матвей и Евлашка поживат? – Володя заговорил первым после паузы. - Ты не знаешь? – мы уже приближались к моей избе. – Мать их на мануфактуру отдала. На целый год. - Храни их бог. - Да, многое изменилось, пока мы с тобой не виделись. Я ткачихой у Аглаи Дмитриевны работаю. Кхм, работала. - И больше не ткёшь? - Нет. Она сказала, что как замуж выйду, у меня другие заботы будут. - Замуж. – он повторил на выдохе. – Дея, слушай… - Я так давно не слышала этого имени. - А меня Володей никто не звал. – он улыбнулся, потерев заднюю часть шеи. – А ты сама… хочешь за Степана? - Конечно нет. Но и права выбора у меня нет. - Как нет? Без согласия невесты венчаться нельзя, ведь оба пред богом ответ держат. - Володь. – я остановилась и посмотрела ему в глаза. – Мирослава скоро родит, а мы и себя-то прокормить не можем. Все больные, худые и немощные. Мне нужно это сделать, чтобы помочь семье, хочу я того или нет. Он сын старосты. - Может, как по-другому это решить? - Как? – я продолжила идти к избе быстрыми шагами. - Ты слышал прях, за меня, такую уродливую, никто замуж не пойдёт, а тут посчастливилось. Так мы прокормимся и, может быть, в доме Курицыных мне будет лучше, чем в своём собственном. – даже я в свои слова не верила. - Уродливая? – он нахмурился. – Ты? - Володя, перестань. - Не слушай этих злословниц, Дея, ты в этой деревне… - он зарделся и поднял плечи к ушам. - Не утешай меня, я знаю, что лицом не вышла. Делать мне нечего. - Типун мне на язык, если я неправду скажу, но, Дея, ты очень красна. Я остановилась и взглянула ему в глаза, задрав голову. За то время, что мы не виделись, Володя немного прибавил в весе, у него на голове появилось больше кудрей, которые обрамляли его лицо как одуванчик. Передо мной стоял ребёнок, не стоило мне с ним так небрежно разговаривать. - Как я и сказала, не надо. – я даже не обратила внимания на его слова. – Моя жизнь с завтрашнего дня изменится. И даже если Степан меня не сосватает, то я стану работать так много, что даже не буду возвращаться домой. – я старалась спровадить его быстрее, ведь дома меня ждал скандал, а завтра ещё рано вставать. – Занимайся тем, что по душе, коли можешь. Спасибо большое, что проводил, но мне пора. - Как же? Так когда ж мы увидимся? - Придёшь завтра пораньше, увидимся. – я пошла дальше. – Ступай. - Дея. – Володя понизил голос. – Останься на пару мгновений. Прошу. Он стоял посреди пыльной дороги босой в оборванных старых тряпках и смотрел на меня своими большими глазами, которые были тёмными настолько, что отражали лунный свет. Два чёрных зеркала. Действительно, что это я. Перед смертью не надышишься, но у меня пару глотков воздуха осталось. Я обернулась. - Ты прав. Но мне больше нечего тебе рассказать. Я занята заботами своей семьи. - Я знам. Дея, можно ещё как вам денег раздобыть? - Только моим ткачеством. Но это непосильная работа. Точнее, она мне по силам, но изрядно изматывает. - Понял. – он выпрямился, поднял подбородок и начал говорить со мной совершенно по-взрослому. – А если я помогху? - Что? Как? - Я умею мастерить лапти, корзинки, обереги, подковы, лавки, горшки и плошки всякие, вырезать по дереву, узлы неразвязные завязывать,в поле пахать, сеять, жать и собирать, мыть и убирать за лошадьми, коровами, курами и другой скотиной, перемалывать зерно в муку, быть извозчиком, шить, красить стены, прибивать нары и полавочники, да и работу всяку тяжелу делать: мешки, коробы, бочки таскать, телеги чинить и туда лошадей впрягать, крышу чинить… - он бегал глазами, пытаясь вспомнить ещё что-нибудь. – И есть могху пригхотовить! В горшке суп али репу. Ещё… ещё! А вот… кхм… - Володя нервно топал ногой. - Даже шить? - М? - Даже шить умеешь? – я улыбнулась. - Да. – он ответил твёрдо. – Али крупной иглой, то и себе, и братьям-сёстрам портки и рубахи зашивал. - Это хорошо. Но почему же ты своей семье тогда не поможешь? - Я до этого за всю эту работу токмо тумаков получал. Буду просить по копеечке, а так и смогу тебе отдавать. - Володя, что ты такое говоришь? У тебя у самого семья, для которой ты можешь всё это сделать. У тебя строгий дядя, как он отреагирует на то, что ты за свой труд нам деньги отдаешь? - Я и так им всё отдаю, работаю от зари до зари, а живу в горелой избенке. - Володя! - Знам-знам. Ты мне как-то гховорила, что и за это нужно быть благходарным. Но у меня с каждой седмицей всё сильнее судороги. Тятька пьёт, меня колотил, жену свою, детей. Я один пашу, а мне и корки хлеба не оставят. – раньше, произнося это, Володя мог насупиться, как малый ребёнок, а сейчас сложил руки на груди и смотрел в сторону. Да, он повзрослел. Но ребёнком-то остался. Я хотела ему возразить, но… - Что? Сама-то матери своей тоже благходарности не высказываш. А она ведь родительница тебе! - Да что ты… - опешив от такого выпада в мою сторону, я развернулась и направилась к избе. Не хватало, чтобы он меня еще и отчитывал. - Постой, ну постой. Извини. – он схватил меня за руку, я её вырвала. - Да что ты знаешь! Она колотит меня когда я делаю всё, что она просила, обзывает и ругает как только можно. Я ей повинуюсь, это уже что-то. Я должна ей в ноги кланяться за то, что она мне кров дает? - А я должен? – я удивленно глянула на Володю. Точно. Он же тоже украшен синяками. - Нет. Не должен. - Я могу затаённо и во другом хлеву спать. И работать так, что получу за это что-то, кроме тумаков. - Володя, но зачем? - Не надо тебе замуж. Не надо. Степан же погубит тебя. Как в ту ночь в хлеву, он тебя… погубит. - А если не пойду, то погублю всю семью голодом. - А если… - Володя, нет. Мы не виделись больше двух месяцев. У меня брат-раздолбай, беременная сноха, нет братьев, нет работы и нет надежды. Нет выбора. Так надо. Спасибо большое, что предложил помощь. Может, ещё свидимся. - Но Дея. Я пошла прочь. Нельзя было расставаться на такой ноте с хорошим человеком, предлагающим поддержку, но по-другому мне было не отвязаться. Стоило мне продолжать с ним разговор, как он подходил ближе, я отстранялась и так всё дальше и дальше. И не это занимало мою голову. Что я скажу Корове? У меня в руках не сарафан, как она ждала для приданного, а пыльный платок, к тому же запачканный кровью. Как нужно одеваться на сватовство? Мира знает, и нарядит меня в то, что есть. - Это всё твоя вина. – Володя хрипло прокричал, его дыхание сбилось. – Ты одна тут виноватая! Ясно тебе? Мне плохо. И всё ты. Мне тяжко и горько. И всё ты. Я до тех пор страшился перед тятькой. И глаз не поднимал. До смерти боялся. Ел, что давали. Спал, где гховорили. Работал за семерых. Пахал, мыл, стругал, строил, таскал, мастерил, плёл, продавал и всё в дом приносил. Всё в дом. Тятя возьми и сожри в одну харю. И на девятерых ничагхо не оставалось. И я ешо пахал. И ешо пахал. Батрачил, как ломовая лошадь. От зари до зари. А жена тятьки всё детям. Я ел объедки ихние с пола. И никто не думал. А холодно мне в сожжённой избе. А голодно ли мне. А любо ли мне. А зовут как меня. И я не думал. А потом ты! – он злобно сверкнул на меня глазами. Но его сомкнутые губы говорили о чём-то другом. – Пришла. Как звать. А маму как звать. А хорошо дела ли. «Ребёнок не должон на полу спать и очистки есть». И плохо мне стало! Из-за тебя! Жил я, жил. Батрачил. Ел. Спал. А таперича понял, что не нужен я там. Раз ем то, что оставшись дают. Лишнее. Грязное. И замахнувся на меня тятя. И я его стукнул. Впервой стукнул. Кулаком. И таперича уж он глядит на меня по-другхому. И жена егхо целые редьки даёт. И соседские не плюют. Не пинают. Не обзывают сыном... Володя помолчал. - А мне мало. – его тёмные очи отражали свет луны, тем самым создавая блеск, обволакивающий весь зрачок. Он глядел с мольбой. – И мало мне репы. И мало работы. И ласки мало. Меня рвёт изнутри. Я на стену лезу. Руки чешутся какое дело взять, а нечего. Погховорить с кем хочется, а все бегхут. Жажду поесть в кои-то веки, а стол пуст. Думы думаю, аж гхолова трещит, мне в кузнецкой стока мыслей пришло. Живу в избе с девятью людьми. А один. Я работал как лошадь ломовая, лишь бы время осталось к тебе сбегхать. И прибёг. И опять один. - Володя. – я искренне не знала, что ему ответить. И даже не была уверена, что понимала. – Ты так себя чувствуешь, потому что растешь. Ты уже не мальчонка, а юноша. Рассуждаешь о жизни иначе. - Ты! – он сорвал голос, рявкнув. – Да как ты…! Всё время со своим «мыслиш», «рассуждаш», «благходарен будь». Устал я думать! Слышишь? Плохо мне. Токмо ты меня не обидно не звала, не гнала. Я пахал, чтобы до тебя успеть. И сызнова один. Так горько мне, даже на ноги подняться порой тяжко. - Володя. - Ты, как все, думаш, что я младоум, да? Но мне слов не подобрать, мне всё это чуждо. И дурно! И так…! - Ты молодец. – он остановился на полуслове, затаив дыхание. Как же я не поняла, ребёнок передо мной устал, а я его гоню. – Ты большой молодец. Ты так стараешься, а никто не видит. Однако я всегда вижу, и хочу сказать, что проделал великолепную работу. Ты лучший. Какая там, говоришь, идея по кузнецкому делу тебе пришла? - Я… у кузнеца наблюдал и одну мысль подумал. – Володя отвёл взгляд и совсем не смотрел на меня, делая своё привычное движение, потирая шею. - Так она у меня из гхоловы не уходит, всё хочется мне учить, делать, изобрести мне хочется. Приспособление таковое, каковое может даже без огня железо сплавливать. И вот рвётся всё это наружу. Вот. Вот так. – по его потерянному виду было читаемо, что он не планировал говорить то, что с таким жаром только что поведал. - Замечательно. Я рада. Шелест листьев от дуновения ветра заполнил тишину. - Мне очень жаль, что ты тебе было тяжело. Я бы очень хотела тебе помочь, правда. Но, Володь, я обязана помочь моей Мирославе. Пора мне. Во время всего нашего разговора я думала только о моей родной душе. Стало ли ей лучше? Ждёт ли она меня в избе? Даже не верится, что такая светлая, мягкосердечная и красивая девушка плачет из-за такого выблядка Отморозка. - Где же я тебя увижу? - Приходи на венчание. Может, завтра после сватовства? - Я понял. - Береги себя. – я улыбнулась и помахала напоследок. «Надеюсь, Мирослава уже спит». - Постой! Дея, спасибо! Пару слов ещё, пожалуйста. Одно мгновение! – он перестал бежать за мной. – Прощай. Я постараюсь увидеть тебя хотя бы на венчании. Дея! – больше я не услышала, была слишком далеко. Как только я заметила верхушку нашей кривёхонькой, чёрный от старости избушки, мой пульс участился, ударяя по барабанным перепонкам так, будто сердце стучало прямо в ушах. «Будет больно». Потоптавшись у порога несколько секунд, я, еле дыша, открыла дверь, стараясь не издавать ни скрипа, ни шороха. В горнице было чуть темно, догорала лучина, отпуская вверх тоненькую дорожку из дыма. Мельком глянув на печь, я увидела, что под одеялом кто-то лежит. «Слава богу, она спит», - выдохнула я, а потом наткнулась на два чёрных безжизненных глаза, таращившихся на меня из глубины горницы. Корова сидела во главе стола и сжимала в руках осколок зеркала с острыми, как ножовка, концами и мертвенно смотрела прямо мне в душу сквозь свои тёмные, страшные очи, которые при свете лучины становились более выпуклыми, а морщины казались настолько глубокими, что выглядели как чёрные разводы на лице. Подле Коровы с растрёпанными волосами, легко потрясываясь, с заплаканными глазами сидела моя Мирослава. За те часы, что мы не виделись, казалось, из неё высосали всю жизнь: напуганная и еле дышащая, она выглядела ещё более худой и обтянутой кожей, чем была до этого. Мира держалась за грудь так, будто на месте её сердца буквально поселилось чёрное, склизкое, вытягивающее силу горе, не дававшее ей ни спать, ни есть, ни жить. Она подняла на меня свои добрые, полные любви даже в полном отчаянии глаза. Я поняла, что мне будет очень больно. Истязания Коровы кончились только тогда, когда бухой Отморозок соизволил вернуться домой со своей непрекращающейся гулянки, ввалившись своим полным телом с порога сразу на полати. Его единственная, а потому самая лучшая мать в тот же миг засуетилась, подкладывая ему перину под голову, накидывая на него единственное льняное покрывало и убаюкивая колыбельной своего огромного откормленного почти тридцатилетнего пьяного младенца. Еле держась на ногах, я пыталась не всхлипывать и реветь, ведь это только разозлило бы её. Приложив усилия, чтобы сделать пару шагов окровавленными от битья розгами стопами, я приблизилась к Мирославе. Слова нам были не нужны. Мы в тишине наблюдали то, как Корова пеленала «любимую сыночку». Я протянула ей трясущуюся ладонь, поднять её даже на четверть пяди мне было слишком тяжело: спина и плечи будто разрывались на части от битья тряпкой. Не глянув вниз, она тоже приблизила ко мне свою руку. Мы соприкоснулись мизинцами, обвив их друг об друга. Моя единственная поддержка, моя любимая душа, друг, защитник, ближайший соратник, всегда способная понять женщина, моя некровная сестра. Какими бы потерянными, сломленными или покинутыми мы не были, никогда не отчаивались, ведь были друг у друга. Нужны ли ещё люди в этом мире, если есть одна девушка, готовая разделить с тобой боль? Забрать общую боль? Мирослава, я так скучаю. И так тебя люблю. Мне жаль, что я не смогла тебя уберечь.