Барышня-крестьянка

Моя дорогая Мирослава, я так скучаю. И следую твоим заветам до сих пор. Моя милая родная душа, как я хочу, чтобы ты знала, что я думаю о тебе каждый день. Последние твои слова беспрерывно повторяются в моей голове как эхо, напоминая о том, что и ты за мной приглядываешь. Изо дня в день я делаю всё, что в моих силах, чтобы жить так, как мечтали мы все. Мирослава, представляешь, я ем каждый день! И даже по несколько раз! Засыпаю в тёплом доме под пуховым одеялом, ношу чистую одежду и, ты бы не поверила, даже обувь на твёрдой подошве. Сейчас и не вспомню, когда в последний раз падала в обморок или чувствовала голод, ведь впервые познала счастье быть полностью здоровой. Моя дорогая Мирослава, у меня получилось оттуда вырваться. Под ногами у меня тёплый деревянный пол, над головой каменная крыша, а в руках хрупкое благополучие, которое я так боюсь потерять, а потому сжимаю его в тисках и озираюсь по сторонам, словно кто-то попытается отобрать его у меня. Но обо всём по порядку. Одна из главных причин, почему нас с Володей не отправили на каторгу, не казнили и не отправили обратно в родную деревню на растерзание барина и родни – это наша жестокая удача. На нас снизошло такое невероятное везение, что кажется, будто именно такая судьба нас и ждала. Как удивительно, что дорога жизни под нашими босыми ногами всегда вела нас по краю обрыва, то и дело подбрасывая камни, но как только наступил самый уязвимый участок, она вмиг выровнялась и вела нас прямо к цели. Целых три раза удача простирала к нам свои щедрые объятия. Кричащую в лесу дворянку в рваном платье вместе с перевёрнутой повозкой, мальчишкой-холопом и бездыханным телом крестьянки обнаружили мужики, которых послали на её поиски родители самой девушки. И это было первое объятие удачи. Как я узнала позже, они её ни разу не видели, а потому получив инструкцию «встретить дочь белокурую с сопровождающей», выдвинулись к берегу. Они пришли в ужас, когда у причалившего судна нашли гувернантку без чувств, а также двух извозчиков, которые грозно сетовали, чуть не брызгаясь слюнями, о наглой крестьянке, которая украла барскую еду, а потом и угнала повозку. «А с той ещё цыган был!», - поднимая указательный палец вверх, брезгливо отметил старик. Не зная себя от ужаса, и боясь даже представить, как такую новость сообщать господам, мужики, неглупые и крепкие, погнали лошадь туда, куда указали с берега. Наше счастье, что искали нас не те, кто нас видел. Не видя и следа той самой повозки, искавшие уже схватились за сердце, страшась, что преступники могут сделать с хозяйкой, и что потом их господы сделают с ними. А затем после очередного поворота они услышали крики, а там и нашли девушку. История извозчиков с судна взбудоражила их, и увидев белокурую деву в рваном платье, а рядом тело в грязной сорочке, которая после всех событий больше походила на рубаху, мужики не имели сомнений, кто здесь кто. Однако Володю они сразу взяли под руки, грозясь наказать цыганёнка, пока я не остановила их протестами. Рыдая, я клялась собственной жизнью, что этот мальчик пришёл мне на помощь, когда эта гнусная чернавка, судя по всему переболевшая бешенством, напала и хотела украсть повозку вместе с хозяйкой. «Если б не он, не было б на свете больше Марии Александровны, а вы хотите его за это наказать? О, горе мне, что защищаю невиновного, что спас жизнь вашей хозяйки! Родители мои, дворяне, были бы так злы, что вы плохо относитесь к спасителю дочери!», - всплёскивая руками и очевидно переигрывая, пыталась разговаривать как аристократка, называя себя тем именем, что они кричали, когда увидели меня. Как ошпаренные, мужики вмиг убрали руки от Володи и побежали ко мне, помогая встать и дойти до их телеги. В боку, прямо под рёбрами, жгло и кололо бешено, даже дышать было тяжело, но я издавала звуки предобморочного состояния, как это, я предполагала, делала бы дворянка. Пока меня вели, я оглянулась, найдя взгляд Володи, впивающийся в меня немым криком. Чуть наклонила голову, мол, спросив, в порядке ли он, я получила кивок в ответ. Как же ему сейчас, должно быть, страшно. Я часто пыталась поймать его взгляд и безмолвно напомнить, что всё в моих руках, чтобы он держался рядом и не переживал, однако натыкалась на его круглые глаза и не могла понять, о чём он сейчас думает. Разумеется, он в ужасе от произошедшего. Но что же ещё? Неужто за этим взглядом прячется отвращение к моей лжи? Ладно лжи, крайнее омерзение от того, как я корчусь, чтобы подражать той, кого сама недавно убила? По моей вине мы оказались здесь, а потому я нас вытащу. Любой ценой. Даже если я потеряю доверие того ребёнка, ради которого всё это делаю. - Марья Алексанна. – спросил у меня один из мужиков, когда я села в телегу, хватаясь за бок, пока второй косо смотрел на Володю, взбираясь на козлы. – Так нельзя в лесу бросать. Надо бы отвезти, чтобы Александр Андреич и Наталь Григоренна посмотрели на преступницу, они должны решать, что делать, кому сообщить. - О нет! – как стыдно мне, когда вспоминаю весь этот театр. – Не могу, только краем глаза вижу её, так слёзы наворачиваются. Эта душегубка чуть не убила меня! Моё сердце от страха перестало бы биться, не будь рядом этого смелого мальчика. – глаза Володи округлились. Он старательно избегал зрительного контакта с мужиками. – А вы хотите эту злостную чернавку в эту телегу затащить? Стоит мне только представить, что мне придётся ехать рядом с бездыханным телом, да ещё и крестьянки, переболевшей бешенством… Ой! – я вскинула руки, охая и закрывая лицо. – Как вы жестоки ко мне! Клянусь, сейчас лишусь чувств! - Что вы, что вы, Марь Сановна, я же заботясь о вас сказал! – он снял картуз и приложил руку к сердцу. – Раз так, не будем трогать ту девку, пущай лежит. Вы нам важнее. – я была тронута словами, но всё равно отрезала. - И забудьте дорогу сюда. Пусть лежит здесь, пока… - но осекалась, я же дворянка, а значит чувствительная и кроткая девица. – Ох, быстрее домой, так дурно мне! – он дёрнул поводья, и мы тронулись, уже сильно медленнее, чем неслись сюда. Однако я не врала, дышать от боли становилось всё тяжелее, а потому я теряла сознание, а затем вновь просыпалась, каждый раз ища глазами Володю. Он сидел, прижавшись спиной к бортику телеги, напряженный как струна, однако всегда давал понять, что всё хорошо. После невыносимо долгой тряски (как оказалось, изначально мы мчались в противоположную от моего «дома» сторону), мы въехали на территорию обширной усадьбы с главной дороги, где оградой служили лишь стриженные кусты и деревья, а не забор и ворота. Впрочем, в темноте мало что было различимо, я слышала один лишь стук собственного сердца в ушах. Невероятная моя идея обмануть самих родителей, что я их дочь, не казалась мне на тот момент такой сумасшедшей и полностью провальной, какой кажется даже сейчас. Обвести вокруг пальца людей, которые родили и воспитали ребёнка, да ещё и дворян, с их манерами и этикетом, звучит как непреодолимая задача для крепостной крестьянки, которая и обуви-то никогда не носила. Однако я смогла. По мере приближения к поместью я храбрилась и прилагала все усилия, чтобы не упасть в обморок здесь и сейчас, ведь нужно играть роль испуганной до смерти изнеженной девочки. Как только телега остановилась, я начала стонать от боли, не отрывая тыльной стороны ладони ото лба, страдая как аристократка. Двери распахнулись и по лестнице сбежала женщина в ночной сорочке и плотно запахнутом халате, а за ней служанки. - Oh, Marie, ma chère Marie! – причитала она, сбегая с лестницы. – Кю те ляриве? – вторая часть её предложения сильно отличалась от первой, не было картавости и особого акцента, но я и не думала об этом, когда начала рыдать и рассказывать душераздирающую историю, приключившуюся со мной.- Наталь Григоренна, нашли! – прогорланил один из мужиков так, что спугнул спящих ворон на соседнем дереве. Мне хватило пару мгновений, чтобы оценить ситуацию и сделать глубокий вдох и выдох перед началом спектакля.- О, маменька! – начала я, хватаясь обеими руками за сердце и выдавливая слёзы, что было не так трудно, стоило мне только вспомнить о Мирославе. Чтобы сбить с толку всех, находящихся рядом, я сразу же начала рассказывать свою легенду. Окруженная служанками и крестьянами, стоящая на коленях в телеге в разорванном платье, я простирала руки то к женщине, то к перепугавшимся девицам и неустанно рыдала, повествуя о той трагедии, что приключилась со мной. О том, как вышла на берег, тихо и скромно стояла, как это и полагается девушке моего статуса, пока эта злобная крестьянка не начала рыться в моих вещах, а затем набросилась на меня и затащила к ней в повозку. Не зная себя от ужаса, я кричала и вырывалась, но что же я, изнеженная и слабая дворянка, не державшая в руках ничего тяжелее иглы, могу противопоставить разъярённой крестьянке, которая работает в поле? О, горе мне, столь сопереживающей всем людям, даже таким грязным низшим слоям, ведь несмотря на то, как она была жестока ко мне, я ей сопереживала! - Когда эта сумасшедшая взялась за поводья, я уже думала, что дни мои сочтены, однако появился этот храбрый мальчик, который пытался спасти меня. – и я указала на Володю, который тут же вжался в угол телеги и отвёл взгляд. – Если бы не он, не было бы меня больше в живых, маменька. Ох, не было бы! Эта злая девка гнала и гнала повозку, унося меня всё дальше и дальше, а когда этот добрый мальчик попытался остановить её, то она дёрнула поводья так, что лошадь опрокинула бричку. Мы слетели с дороги! – говорила я с придыханием, заглядывая в глаза слушающих, и наблюдая ужас в их глазах и слыша сопереживающие вздохи, продолжала, зная, что всё идёт как надо. Стоять было всё труднее, а дышать тем более, однако я продолжала.– Я вывалилась из повозки и кубарем прокатилась с обочины, вся извалявшаяся в земле, а потом ударилась этим боком. – стоило мне убрать руку от раны, которая пропитала кровью насквозь и платье, как одна из служанок упала в обморок, а мать дворянки ослабела в ногах, схватившись за голову. – Окоченевшая и израненная в лесу, я бы погибла, как это случилось с той злой крестьянкой, но мне помог этот хороший человек. – и я вновь указала на Володю. Увидев, как он сжался, я глазами без слов сказала ему возмужать и выглядеть увереннее, на что он тут же выпрямился и обратил взгляд на слушающих, которых стало в два раза больше, пока я рассказывала.– Добрый мальчик, ты спас мне жизнь, как же мне отблагодарить тебя? А затем нас нашли эти хорошие люди. – мужики, что привезли нас на телеге, сняли картузы и склонили головы перед хозяйкой. – И вот я здесь.Приложив усилия, я изобразила самую вымученную улыбку из тех, что могла. Такую, словно я отвоевала кровопролитную войну и вернулась к родным в образе святой, отдав жизнь за свою родину. Ту самую скромную уставшую улыбку, которая бы без слов сообщила всем присутствующим: «Я прошла через нечеловеческие страдания и потери, однако я стою здесь, пред вами так, словно со мной ничего и не произошло. Восхищайтесь же теперь моей волей, кротостью и храбростью, отвлекитесь на мою душераздирающую историю, и забудьте то, как я выглядела раньше». И это сработало.Собравшиеся крестьянки в обнимку рыдали и жалели меня, благодаря бога за спасение моей жизни. Мать дворянки, вытирая слёзы, тут же приказала мужикам отнести меня внутрь дома и немедленно послать в город за лекарем.- А Володя? – спросила я, уже теряя сознание, когда меня отводили внутрь усадьбы. Всё перед глазами сливалось, меня мутило, а голова кружилась, но я всё равно искала его глазами.- Этот мальчик? – меня переспросила мать дворянки. И через долгие мгновения наконец продолжила. – Останется пусть. Переночует у Остапа. А там утром решим.И я провалилась в леденящий душу сон. Следующие несколько дней этот кошмар нарушался лишь парочкой часов моего бодрствования, после чего я вновь засыпала. Я мало что помню с тех дней, а если и напрячь память, то на ум приходит только то, как возле моей постели всё время находилась мать дворянки, а вместе с ней и какие-то люди. Открыв глаза, первым делом я получала ложку супа, потом меня мутило от него и, пытаясь подавить приступ рвоты, я отвечала на невнятные вопросы мужчины в костюме, голова которого троилась у меня в глазах, как и всё остальное в комнате. Всё, что я помню – это глухая и сырая тьма, где я висела в безвременье, как младенец, но проснуться сама не могла, меня всегда что-то выталкивало. Приступы невыносимого удушающего жара сменялись диким холодом, пробирающим до костей, а потом снова в пот и снова укутывание аж в три одеяла. Во рту было ужасно сухо, однако вода мне казалась колкой и в горло она не пропускалась. Недолгие периоды я была благословлена почувствовать спокойный, мирный сон, а потом вновь окунуться в морозную черноту, откуда я пыталась найти выход и билась в кровати, после чего просыпалась на мокрой подушке. Одно мгновенье – мягкая перина под головой, тёплое одеяло и ясный ум, следующее – и я вскакиваю от того, что на меня срывает горло Корова за то, что я проспала работу, и теперь по моей вине мы все умрём с голоду, а значит нужно немедленно собираться и бежать. Бежать, садиться за станок и ткать, а затем после полуночи вернуться домой и плести лапти, мыть печь или что угодно, ведь в такой запущенной избе всегда найдется что чистить, чинить или убирать. Проморгавшись, вижу над собой не тот чёрный покрытый сажей потолок и недоумеваю, почему так горит под рёбрами, когда вдыхаю. И вспоминаю. Моя Мирослава! Нет моей любимой Мирославы! Я хотела просто уйти, но из-за глупости нарвалась на дворянку, чью повозку украла, а затем погубила. Что бы подумала Мирослава, узнав об этом? А где же Володя? Его же не высекли, не сослали в Сибирь, не казнили? Где он? Кто я? Я убийца! И этот кошмар начинается заново. В ночь третьего дня всё прояснилось как день. На удивление беспрепятственно и легко открылись глаза, они не были опухшими от слёз, а потому я могла свободно моргать. В боку ссадило, однако боль была терпимая и сильно отличалась от тех, что я чувствовала раньше. То была боль с привкусом сытости и исцеления, а не мимолётного улучшения состояния перед новым обострением. Пальцы ног и рук уже не были ледяными, а голова была свежа и светла, будто я напилась воды из святого ключа. Зашипев от боли при попытке приподняться, тут же поняла, что не могу разъединить пальцы. И руки, и ноги мои были плотно забинтованы, как у солдатиков, а под повязкой погрубевшая от прядения кожа на ладонях с мозолями и покрытые шрамами и ссадинами ступни от босого бега по лесу ощущались так, будто их поместили в баню, прежде окунув в сметану. Я отчётливо ощущала жирную мазь, но даже почесаться не могла, так как руки были обмотаны палец к пальцу. Чуть осмотревшись, увидела во мраке белой комнаты с высокими потолками шкаф, стол и маленькую дверцу у пола, от которой слышался тихий треск пламени. До того момента я никогда не видела столь маленькую и аккуратную печь, а потому подумала, что это всего лишь чугунный ящик. У головы моей лежало яблочко, сорванное вместе с веткой и парой листьев. Пахло осенью. - Дея? – осторожный шёпот из темноты. - Володя? – я попыталась встать, но скривилась от боли в желудке. - Тихо-тихо. Ты лежи. Мальчик вышел из-за шторы и подошёл к кровати. Мне хватило пары вдохов и выдохов, еле слышного возгласа радости, мимолётного осознания и пары мгновений, чтобы осознать, что по моим щекам льются слёзы. Мы обнялись. Очень крепко. На Володе была новая одежда, сделанная из мягкого льна, которая была ему по размеру. От мальчика пахло деревом и чем-то горелым. Он держал руки вокруг моей шеи и сжимал кулаки, стараясь не заплакать. - Как ты? – смогла я наконец прошептать, задыхаясь от слёз. Страшно было представить, что случится, если нас услышат, а потому я боялась даже пошевелиться. - Хорошо. - Правда? - Да. Здесь хорошо. Люди добрые. Меня кормят. - Я рада. – я отстранилась. – Как ты сюда попал? – он молчал. – Володя. – я почти прошипела. - Залез. - А если бы тебя увидели? – он замялся перед ответом. - Сказали, барская дочь не может ходить. Поэтому пришёл сам. Как ты? - Всё хорошо. Мне наложили повязки на ноги и запретили вставать с кровати, но я могу ходить. Всё в порядке. - Кормят? - Я так в жизни не ела. - И я. Повисло молчание. Мы оба хотели задать друг другу тысячи вопросов, но знали, что времени мало, а стоит заговорить, заплачем. Так и молчали в тёмной комнате дома, где никогда не должны были оказаться. - Где ты спишь? – спросила я, даже не ожидая ответа. Просто взяла пуховое одеяло за край и приподняла. Володя сел на самый край кровати. - В доме. - Замечательно. - На полатях. – он осматривал комнату, задерживая взгляд на тех предметах мебели, которые ни разу в жизни не видел: дамский столик с зеркалом, пуфик и массивный шкаф. - Ещё лучше. – и показала головой, чтобы он ложился. - Я никогда не спал в кровати. - Впервые узнаешь, как это. Мальчик аккуратно подвинулся и просунул ноги под одеяло. Оставаясь на самом краю и сжимаясь как только можно, он протянул руку и очень медленно прикоснулся к подушке, после чего положил свою голову на самый её уголок. Мне от этого стало так горестно и обидно. Это как же он меня страшится! Володя остерегается меня, ведь по моей вине нас преследовали и приволокли сюда. На его глазах я, по сути, убила человека. Самой страшно думать о том, как я толкала дворянку из движущейся брички, а потом увидела его бездыханное тело после того, как коляска слетела с дороги. Он боится меня, боится того, на что я готова пойти ради крошки еды, именно поэтому он так неохотно ложится в постель. Но я не могу потерять доверие последнего родного мне человека. - Тепло? – мальчик кивнул. Так мы лежали долго, слушая песню сверчка и ветра снаружи. Я уже начала засыпать, убаюканная чувством безопасности от того, что рядом наконец-то находится кто-то, кого я знаю. - Дея? – он прошептал, избегая  моего взгляда. - Да? - Как себя чувствует твоя душа? - Моя душа? – я улыбнулась. Была готова вновь сказать, что всё хорошо и я рада, что получила то, о чём и мечтать не могла, но не смогла. – Тягостно мне. Не было и минуты в этом доме, чтобы я не думала о том, что мою ложь обнаружат, а меня саму сошлют в Сибирь. Мне страшно. – Володя с удивительной лёгкостью ответил сразу же. - Мы здесь останемся. Такую, как ты, отсюда не выгонят. Не бойся. - Спасибо. Всё-таки Володя ребёнок, как я могу ему жаловаться? Удивительно, что он до сих пор со мной разговаривает, а не избегает и проклинает. Он сам, должно быть, ужасно напуган, но у него рядом нет ни единой души, а потому он пришёл ко мне, хоть и ощущает от меня угрозу. На многие мили я единственный человек, которого он знает, но доверяет ли он мне? Закрывая глаза, я вспомнила, как мы когда-то так же засыпали, только в половину сожжённой избе на соломе под звёздами, а теперь на перине и с крышей над головой. Единственная разница в том, что сейчас мы не касаемся друг друга. Володя специально лёг на расстоянии вытянутой руки. Теперь в его глазах я враг? Кажется, будто с того момента прошла целая вечность. Когда я проснулась от топота ног людей по лестнице, то распахнула глаза и тут же ровно села. Володи не было. После него осталась только колышущаяся от ветерка в открытое окно штора и яблоко на моей постели. С утра ко мне пришла моя новая мать вместе с отцом и лекарем. Такие чистые, улыбающиеся мне прямо в лицо, словно скрывающие что-то. Таким людям однозначно нельзя доверять. Моя новая мать, Наталья Григорьевна Гибеж, так долго оставалась для меня загадкой, что я до сих пор не могу понять, что же творится у неё в голове. Ни один глаз никогда не смог бы поймать её со сгорбленной спиной и опущенным подбородком, она касалась меня нежными белыми руками с длинными ногтями, передвигалась, словно привидение, лишь юбка слегка колыхалась при движении, но туловище и плечи всегда оставались будто застывшими. Отточенные манеры, безусловно, без слов говорили о том, что она родилась и выросла в высшем обществе, однако её живость… Её неутолимая, яркая, открытая выразительность, проявляющаяся через частые хихиканья, прикрытые веером, непреодолимое желание танцевать, а также флирт с любым и каждым человеком мужского пола. Наталья Григорьевна часто пропадала на чайных вечерах, беседах, обедах, ужинах, а потом возвращалась и делилась всеми событиями оттуда посекундно со всеми подряд, включая меня, кухарок, крестьянок, слуг в доме и даже мужиков, а когда возможности потанцевать у неё не было, она вставала напротив окон второго этажа, выходивших на озеро, и долго стояла, покачиваясь и напевая какую-то мелодию. И нередко приходила именно в мою комнату, а пока глядела в окно, рассказывала, как удивительны были балы в её время, что сейчас о таких можно лишь прочитать, а она их прожила, блистая. Часто, когда она сидела в кресле подле моей кровати и вышивала, взгляд её резко становился весёлым и чуть затуманенным, она себе улыбалась и крутила на пальце прядь у лица. Лёжа под одеялом и потея, я не отрывала от неё взгляда и не понимала, что может заставить стыдливо отводить глаза такую женщину как Наталья Григорьевна, ведь со мной она общалась достаточно сухо. Разумеется, дамой она была в возрасте, но сама, казалось, этого не замечала. Она стремительно вбегала вверх по лестницам, почти не поднимая коленей, перепрыгивала через лужи так, что подол не колыхался, и подолгу смотрела на себя каждый раз, когда проходила мимо зеркала, а иной раз и специально сидя перед ним часами. Словно приглаживая пальцами морщинки у глаз, она поворачивалась то правой, то левой стороной лица и, не прекращая, вздыхала, сначала очень тяжело, а затем томно и задумчиво. В такие моменты она и не замечала, что я была рядом, и только поэтому я проанализировала её достаточно, чтобы заявить: мои родители – полные идиоты. Второй мой новый родитель, отец Александр Андреевич Гибеж, впервые показался предо мной лишь через пять дней после моего появления в доме, и то случайно, проходя мимо моей комнаты. Только проснувшись и позавтракав парой ложек супа, я сидела на кровати и смотрела в окно через узкую щель штор, а потом, обернувшись, встретила его изучающий взгляд. Мысль о том, что он, в отличие от недалёкой матушки, сразу поймёт, что я ненастоящая дочь, заставила меня сглотнуть и поёжиться от мурашек на спине. После долгого молчания, в течение которого он, не пожилой, но уже слишком морщинистый, чтобы быть названным «среднего возраста», мужчина, только сказал себе под нос: «Да чем же вас там кормят». И вышел вон, оставив после себя лишь призрак своего хлопкового костюма с широким фраком и брюками-панталонами. С того раза я ни разу не обмолвилась с ним и словом, но Наталья Григорьевна, или как она просит называть себя «Мэмё» (чёрт бы побрал этот французский!), всё вздыхает, как много он работает в кабинете для общего блага. Однако сейчас, когда они стоят рядом, мне слабо верится в трудолюбие нового отца, когда не только разящий запах, но и красные глаза и щетина подтверждают, что занимается он далеко не этим. Мои родители идиоты, но это к лучшему. Лекарь в очередной раз осмотрел меня, пощупав запястье и шею, и с важным видом сообщил, что можно уже раздвинуть шторы после двух недель строжайшего запрета держать меня в темноте, который был прописан специально, чтобы я спала дни напролёт, а волшебный сон лечил мои кости. Однако в тот самый момент я думала не об этом, а о том, что новые родители впервые увидят меня при свете дня. Да, с их дочерью у меня был один цвет волос и кожи, но всё остальное было непохожим настолько, что понял бы и слепой. Начиная от телосложения и длины волос и заканчивая цветом глаз и ростом, мы были разные. Теребя под одеялом ночнушку, я сидела в постели, впившись взглядом в белую простынь, и боялась поднять на них глаза. Лекарь сделал пару шагов к окну и взялся за шторы. А если они всё поймут, то сразу выгонят взашей? Нет, начнут допрашивать, где настоящая дочь. А меня казнят? Отправят на каторгу? Будут пытать? И раздвинул шторы, впустив тёплый свет в комнату. Все молчали. Тишина стала для меня такой пугающей, что хуже было оставаться в неведении, чем просто взглянуть им в глаза. И раз поймают, будь что будет. Подняв глаза на родителей, я смотрела то на одного, то на другого, пытаясь прочесть их мысли. Александр Андреевич глядел мимо меня – он качал головой, рассматривая мои руки, плечи и ключицы, а во взгляде Натальи Григорьевны было нечто такое, что я до сих пор не могу понять и прочитать. Она долго не сводила с меня пристального и задумчивого взора, тоже не смотря в глаза, однако изучая моё лицо. И было в этом взгляде нечто похожее на, неужто мне не показалось, разочарование? - Позвольте спросить, как ребро ваше, Мария? Могу судить, уже лучше? – боль и правда значительно снизилась, и теперь, с туго замотанным бинтом на теле, я могла хотя бы дышать безболезненно. - Правда лучше, благодарю вас. – каждым своим звуком, движением и даже неправильным морганием я боялась выдать в себе простолюдинку. А потому была натянутая, как струна. - Что же, madame Nathalie, больной сейчас нужен лишь покой и тишина. Как я говорил, чтобы кости правильно срослись, необходимо избегать переусердств и активностей. Здоровый сон, здоровая пища и здоровое чтение. – вновь воцарилась тишина. - Madame Nathalie? - О! – состроила врачу глазки и встрепенулась, слишком долго она рассматривала моё лицо. - Pardon, monsieur, конечно, я вас услышала, не танкьеть па. – сказала она очень ненатурально, по-русски. – Прошу, выпьем чаю в гостиной, а Marie пусть отдыхает. – и ничего не сказав, ушли. Я выдохнула, чуть не рыдая от счастья. Они приняли меня за родную дочь! Как я уже писала, мои родители идиоты, но это к лучшему. Обстоятельства мои сложились никак кстати, словно кто-то делал ход на шахматной доске и сбивал с пути любую фигуру, представляющую мне и Володе угрозу. Всё вышло так хорошо, словно это было моей судьбой оказаться здесь. Как я узнала позже, Наталья Григорьевна в первые две недели моего появления не провела ни дня дома, а всё время разъезжала по знакомым и рыдала, рассказывая трагичную историю, чуть не погубившую её дочь. Что на самом деле не удивительно, учитывая какой это скучный и мелкий городишко. А после званых обедов и чаепитий, где женщины вытирали платками носы и чуть не падали в обморок от такого бедствия, она отправлялась гулять по улицам, там завязывала знакомства и делилась своим несчастьем ещё и с ними, и привело это к тому, что каждая собака в городе знала, что произошло с бедной Марией Александровной Гибеж. По выражению лица новой матери, которая впервые увидела меня при свете, я сразу поняла, что она чувствует ко мне отторжение и неприязнь, что она выкинула бы меня отсюда прямо сейчас, будь у неё возможность. Следующие две недели Наталья Григорьевна, да и второй родитель тоже, ни разу не навещали меня. Мы жили, спали, ели под одной крышей, но они ни разу не вошли в комнату, которую я не могла покинуть. А выйти я из неё не могла потому что безбожно страдала, выворачиваясь наружу три раза на день. В отличие от первых дней моего пребывания здесь, когда я спала сутками и просыпалась лишь на пару часов, нуждаясь в паре ложек супа и засыпая снова, новая диета словно пыталась меня погубить. Милая девочка с маленьким пучком на голове впервые принесла мне твёрдую еду: варёный картофель и мясо и кусок хлеба, однако я точно не помню, у меня началось головокружение ещё до того, как я почувствовала запах свежеприготовленной еды. Как с цепи сорвавшаяся, я запихала всё к себе в рот и побыстрее, опасаясь, что кто-то отберёт, даже бинты на руках не мешали, а кусок хлеба спрятала под подушку, вдруг ещё долго кормить не будут. Не прошло и пяти минут, как эта же еда поднялась по моему пищеводу вверх и вышла из меня на пол, оставив во рту привкус желчи. Я слёзно извинялась перед служанками, которые это убирали, включая напуганную девочку, но они только успокаивали меня, ссылаясь на ту трагедию, что со мной произошла. Когда я спрашивала где тот мальчик Володя, что со мной приехал, они мило улыбались, но лишь молчали и уговаривали вновь лечь в постель, ведь перевязанные доктором ступни, покрытые волдырями и порезами от босого бега по лесу, предотвращали меня от того, чтобы хотя бы подойти к окну. Как бы я не обвиняла лекаря в глупости из-за его расспросов и методов лечения, однако он был единственным, кто правда мне помог. Из раза в раз, стоило мне попробовать твёрдую пищу, как меня тут же ей рвало, да так часто, что под моей кроватью стояло сразу три таза на случай неожиданного приступа. Врач осматривал меня, что-то писал, а потом решил есть вместе со мной. Так как бинтованные руки не позволяли мне держать ложку, кормил меня он сам, только теперь он накладывал еду и себе тоже, мы медленно жевали, за чем он пристально следил, а если я говорила, что мне тяжело, он останавливался и ждал, пока я буду готова есть снова. Он был поистине добрым человеком. Приходилось быть начеку всё время, толкать приступ рвоты вниз и продолжать жевать предательски медленно, когда хотелось засунуть всё и сразу, ведь еда же может пропасть! Желудок болел всё время, особенно после приступов, но настойки, что давал мне лекарь, помогали волшебно. Я шла на поправку, но не перестала прятать еду и оставлять многое на потом, на тот случай, если моя ложь неожиданно раскроется и мне придётся бежать отсюда. Однако не счастье ли это – быть сытой? Как только я впервые съела пять ложек и смогла сдержать еду внутри, то сразу захотелось спать, а желудок казался очень тяжёлым и полным. Но как только я проснулась, у меня впервые за столько времени не болел живот и голова, мне было тепло и радостно. Когда меня оставляли в комнате одной, я вжималась головой в подушку и безудержно ревела, держась за запасы под ней, чтобы точно убедиться, что это не сон. Казалось бы, я должна была стать самым счастливым человеком на свете – не этого ли я хотела? Не я ли молила о мягкой постели, горячей еде и отсутствии рукоприкладства? Не я ли валилась с ног от усталости и голода, не я ли продолжала работать кровоточащими пальцами до тех пор, пока они не онемеют? Не я желала хоть раз в жизни узнать уют тёплого дома и сытость? Однако, чем больше я получала и, что важнее, чем больше осознавала это, тем более тревожными и невыносимыми становились мои мысли. Возрадуйся же! Пляши! Ты мечтала, на, подавись! И я сижу, окруженная своей мечтой, но, верь или нет, понятия не имею, что с этим делать. Передо мной тарелка с горячим супом, но с кем мне его делить? Я сплю на перине, но мне некому сказать «спокойной ночи» и «доброе утро». Мои руки зажили от ран, но мне некого ими обнимать. Я получила то, о чём так слёзно молила, так почему же я до боли несчастна? Должно быть, по одной единственной причине – со мной рядом нет Мирославы. Моей родной, нежной и любимой Мирославы. Ей нужна была эта еда, тёплый дом и лекарь возле мягкой постели, не мне. Долгими, мучительными ночами, которые я проводила, развлекая себя во время бессонницы, часто представляла, что произошло бы, случись всё так, а не иначе. Мирослава родила бы девочку, которая бы бегала по чёрному от золы полу нашей избы, и делила и без того крошечные порции пресной каши, а я вышла замуж за жирного свина, зато не последнего человека в деревне. Мы бы так и жили в побоях и нищете, или же нет? А если и да, то какая разница, если бы со мной была она? Ничего мне не нужно, лишь бы обнять мою Мирославу в последний раз, только бы обнять её в последний раз. И вновь бессонная ночь с наутро красными глазами. Зато я сыта. Спустя полтора месяца с начала моего пребывания мои родители посетили меня во второй раз. Лекарь сильно радовался и гордился тем, что смог заставить меня есть порции еды полностью, хоть они и были крошечными, часто давал мне травяные чаи и говорил много спать, что у меня получалось из рук вон плохо. Он снял с моих рук и ног повязки и поделился радостной вестью о том, что я могу, наконец, выходить на прогулки, после чего помчался вниз, звать родителей. Пока лекаря не было, я впервые взглянула на свои новые ладони. Покрытые прежде кровоточащими мозолями от непрерывной работы то за прялкой, то за ткацким станком, огрубевшие и уродливые, мои ручки стали нежными. Я никогда не помню, чтобы они у меня такими были! Полтора месяца постоянного ношения мази и бинтование, правда, не спасли меня полностью. На руках по-прежнему виднелись светлые шрамики, на пальцах остались неглубокие ямки от мозолей, но самое главное – они были по-прежнему костлявыми. «Руки той же голодающей чернавки, однако даже в барском доме шрамы простолюдинки лезут наружу», - подумал я. Но тут же отряхнула себя. Да что же это я? Хороший человек так старался, менял повязки на ступнях и ладонях на протяжении полутора месяцев, чтобы я такое думала? Ну и что, что некоторые шрамы проглядываются, они совсем светлые, да и если не приглядываться, то ничего не видно. Обычные ручки. А раз он снял бинты на ногах, значит и там не осталось мозолей и ссадин, я наконец могу ходить. Чему же здесь не радоваться? Наталья Григорьевна продолжала пить чай и болтать с лекарем часами напролёт, однако ко мне не заходила ни разу, как и Александр Андреевич, который, разумеется занимался неотложными делами у себя в кабинете. С громким стуком каблуков по лестнице и устрашающе долгой прогулкой до двери моей комнаты, Наталья Григорьевна вошла вслед за лекарем, за ней косолапо зашёл Александр Андреевич, опираясь на трость и не отрывая глаз от пола. Лицо её было надменно-натянутое, и в целом от неё веяло холодом. «Сейчас меня и вышвырнут», - подумала я, готовясь к худшему и думая о тех запасах еды, спрятанных под подушкой. Они оба слушали лекаря, не глядя на меня, пока он рассказывал о своих достижениях и улучшении моего состояния, видимо оправдывая деньги, на него затраченные. Наталья Григорьевна с приподнятым подбородком смотрела в окно, я Александр Алексеевич в пол, разглядывая стыки половиц и угол кровати. Наконец, лекарь указал на меня и оба родителя с глубоким вздохом медленно повернули головы. И удивились. Наталья Григорьевна чуть повернулась, затем отвела взгляд, а потом вновь, с новой живностью и интересом, посмотрела на меня. Она подошла ближе, держа изящную руку на груди, и села на край кровати, рассматривая меня. Не зная, куда себя девать, я переводила взгляд то на неё, то на нового отца, уставшие и нависшие глаза которого смотрели уже без разочарования и равнодушия, а с одобрением. Он был всё так же сух, опухшее щетинистое лицо было жёлтым и не выражающим ничего, кроме крайней утомленности, однако глаза всё же изменились. Глядя на меня, новая мать даже чуть улыбнулась, а затем тут же встала и принялась расхваливать и благодарить чудо-врача. - Oh, monsieur, как же нам вас отблагодарить! – она ненадолго задумалась перед второй частью предложения, судя по всему, желая сказать её на французском, но всё же сдалась и продолжила на русском. – Прошу, мы же ещё не выпили чаю! – и она вывела его из комнаты, взяв под руку, вновь даже не оглянувшись на меня. Новый отец остался, не отрывая от меня взгляда. Он недолго постоял, опираясь на ободранную трость, обводя красными глазами половицы, очертания кровати и прикроватного столика, а затем мимолётно посмотрел на меня. «Ешь больше», - только и сказал он, прежде чем со скрипом развернуться и уйти, стуча тростью, а затем хлопнув дверью кабинета. Что это было? От бессонных ночей меня спасал Володя. Он приходил раз в два или три дня и чаще всего просто рассказывал, как какой работой занят и чем его кормили. Мальчик безудержно радуется любому делу, ведь теперь каждое ему по силам. После работы в поле или помощи мужикам Володя возвращался в тёплую избу с горячей едой на столе, теперь его не обделяли, а относились наравне со всеми: он спал полатях с другими детьми крестьянской семьи, что его приютили, и получал из их рук полную тарелку каши или супа, как и остальные. Рукоприкладства в избе, конечно, не быть не могло, однако покладистого мальчика Володю не за что было наказывать. Он с улыбкой рассказывал о том, что его больше не дразнят и не бьют и, что ещё важнее, никто и никогда не назовёт его старым именем, ведь никто его не знает. На следующее утро после нашего появления Володя рассказал Наталье Григорьевне и другим крестьянам правдоподобную ложь о том, что он городской сирота, нет у него ни дома, ни копейки в кармане, и попросил остаться взамен на хорошую работу. А как могли отказать ребёнку, спасшему хозяйскую дочь? Приютила его семья с тремя детьми, о которой Володя рассказывает, как о великих добродетелях, почти святых. - Представляешь, - начал о как-то, сидя на полу, пока я на кровати заматывала пряжу. – Не токмо они меня не бьют, не ругают и кормят горячим супом, да ещё и угощают! Да! Вчера они дали мне сладкого петушка, я таких даже в руках не держал. Я принёс, давай вместе отведаем? И он достал леденец на палочке, крутя его перед глазами. - Что ты, ешь сам. Ты знаешь, меня кормят достаточно, я не могу брать у тебя еды. – Как странно, он отказывался от той еды, что я хранила под подушкой специально, чтобы дать ему, а я не принимала то, что давал он. Но мы продолжали прятать и убеждать друг друга: «Нет, я ем больше, ты возьми», «Нет, ты возьми, тебе нужнее». Даже погода ликовала в этот прекрасный день: солнечные лучи были тёплые и мягкие, в воздухе стоял землистый запах дождя, а деревья до сих пор оставались зелёными и живыми, словно на улице был ещё июнь. Моя первая прогулка. В кои-то веки мне разрешили вставать с постели и ходить, теперь я наконец-таки смогу оглядеть усадьбу снаружи и узнать, как живут крестьяне у Гибеж. Вид из моего окна был великолепен: на многие верста простирались хвойные леса вперемешку с пушистыми берёзами и липами, небо было видно столько, что казалось, будто его видно от края до края. Пришло время увидеть это не из оконной рамы, а с холма или выступа. А после узнать и город. Я ступила на крыльцо и ахнула. Когда-то я стояла на похожем в окружении свекрови и слюнтяя-жениха, а теперь выхожу из дверей усадьбы как дворянка. На прогулке меня сопровождал доктор, ведь ему нужно было следить за тем, чтобы я вдруг не упала в обморок или просто свалилась от слабости в ногах. Мы обошли всё имение по периметру, что произвело на меня неизгладимое впечатление. Как мы богаты. Огибающая имение высокая стена из кустов, редко прерываемая деревьями, имела лишь два входа: главный вёл к крыльцу усадьбы дорожкой из гравия, а второй открывал вид на великую реку Волгу и вёл к ней ступеньками из песка, которые уже обросли травой и мхом, но от того становились только прекраснее. Деревня находилась чуть дальше, с правой стороны от усадьбы, а с левой находился лес. Близкий к людям, а потому там не появляются животные, но тем не менее совершенно не тронутый. Толстые и высокие сосны стояли рядом с тоненькими берёзками и маленькими орешниками, повсюду пахло хвойной смолой и мхом, который украшал землю вместе с белоногими грибами. Только здесь, обогреваемая осенним солнцем и десятком слоёв белья, что на меня натянули, я почувствовала, что могу вздохнуть спокойно. Не полной грудью, так я не смог сделать никогда, ведь так дышат только безвинные люди, а хотя бы спокойно. На моё удивление, избы крестьян здесь были гораздо лучше наших. Не богато украшенные, конечно, без крылец и белых брёвен, однако у всех была каменная печь с трубой, собственный маленький хлев и даже крошечные окна. Окна! Крестьян у Гибеж было гораздо меньше, чем у нашего прошлого помещика, в меньшей степени раза в два, однако жили они лучше и поле находилось ближе. Проходя мимо одной из изб, я заметила Володю и улыбнулась ему, он помахал в ответ. Отчаянно страшась, что кто-нибудь из крестьян узнает во мне самозванку, я улыбалась всем, чтобы хотя бы доброта навлекла на них туманную пелену истинной дворянки. Так прогулки стали моим ежедневным моим ритуалом наравне со всеми теми, что соблюдает современная дворянка. Подъём в семь часов, а затем утренний туалет, который включал в себя уход за лицом и чистку зубов углём с помощью пальцев, отчего те в отражении становились чёрными и пугающими. «Каким только бредом аристократы от безделья не занимаются», - каждый раз думала я. Далее в четыре руки меня одевали, одной парой из которых была та девочка с пучком на голове, совсем как маленькая луковка, а второй – пожилая горничная. На панталоны, которые были для меня крайне неудобными, учитывая, что всё это время я ходила вообще без белья, и ночную сорочку надевали чулки и корсет, который затягивали донельзя, затем воздушную, но не пышную нижнюю юбку, а затем наконец платье. Платьица мои все были белые, бледно-розовые или голубые, все очень скромные и настолько приподнятые в зоне груди, что мне это казалось ужасно глупым. Примерно в девять часов мы садились завтракать, чаще всего кашей или яйцом с чаем и вареньем. За столом было ужасно тихо. Александр Андреевич, ужасно заплывший и опухший, ел как можно быстрее и запирался в кабинете, а Наталья Григорьевна, не посмотрев за трапезой на мужа ни единого раза, наряжалась и отправлялась с визитами. Если её нигде не ждали, то ходила на рынок или за другими покупками, но никогда не оставалась дома. Как-то раз я набралась смелости и попросила у неё разрешения пойти вместе с ней, на что она отказала слишком быстро. Она, конечно, сказала, что я ещё не оправилась и мне лучше находиться в спокойствии дома, однако я прекрасно знала, почему она не хочет брать меня с собой. Наталья Григорьевна меня стесняется. Открытые рукава выставляли напоказ мою худобу и костлявые руки, особенно когда я стояла рядом с пышногрудой и полной матерью, поэтому я всегда носила поверх шаль или платок. Наталья Григорьевна ничего не говорила, но взглядом давала понять, что мне самой же лучше, когда острые плечи прикрыты. Она просто не могла смотреть на моё тело, всё время за столом заставляла доедать до конца и не разрешала уйти, пока не доем. Для голодающей меня из прошлого это было счастьем, однако пихать в себя один картофель за другим, когда твой желудок вот-вот порвётся от натяжения? А потом непроизвольно выворачивать это из себя наружу и слечь на несколько дней от болей в животе? Кто же мог знать, что сытость - это больно. Пока Натальи Григорьевны не было дома, я обычно выходила погулять по имению. Сначала шла в деревню и спрашивала у крестьян, всего ли им хватает и всё ли хорошо, на что они тут же начинали меня жалеть. «Какая была плотная и упитанная, что же с вами на тех водах-ту сделали, Марь Алексанна? Кушайте, милочка, побольше, а то женского счастья не узнаете!», - так и причитали женщины и давали мне овощи, но я всегда отказывалась. Неужто эти крестьяне живут так хорошо, что могут себе позволить поделиться едой, даже не запланировав этого? Разумеется, заходила к Володе. Точнее, проходила мимо и как бы невзначай спрашивала, как дела у него, давала хлеб или мясо с завтрака и шла дальше, не могла отвлекать его от работы. А после долго бродила по девственным дорожкам леса нашего имения, любуясь качающимися верхушками сосен и слушая песнь кукушки. Обедала я обычно в одиночестве: Наталья Григорьевна была вне дома, а Александр Андреевич предпочитал есть в кабинете. После – чтение, вышивание, возможно ещё одна прогулка или второй чай, а там уже ужин и время идти ко сну. Благо, вечером натирать зубы углём не надо было, но необходимо завивать локоны, чтобы за ночь они закрепились и с утра стойко держались, обрамляя моё некрасивое лицо. Однажды, уже спустя полтора или даже два месяца моего пребывания в семье Гибеж, Наталья Григорьевна, вышивая рядом со мной перед ужином, тихо-тихо спросила: «Мари, скажи мне, а давно у тебя был – здесь она прокашлялась - женский цвет? Как мне сказала горничная, с самого твоего приезда у тебя его не было». И смотрела она на меня очень строго и прямо, несмотря на почти шёпот и стыдливость разговора. Я ответила ей честно. - Как не было? – она воскликнула, но потом снова перешла на шёпот. – Неужто все те три месяца ни разу не было? – я покачала головой. Как же могла забыть, что я, Мария Александровна Гибеж, всё это лето провела на водах, пытаясь вылечить здоровье, а вернулась тощая, мертвенно-бледная и слабая. – Это же ужасно, тебе всего-то семнадцать лет! – и это тоже я о себе забыла. И с этого дня горничная каждый день поила меня крапивным чаем, всегда перед сном. Он был вкусным, я не жаловалась, но подумать только, что он помогает при отсутствии менструации. Тем не менее, благодаря этому чудесному колючему сорняку я спустя два месяца проснулась и увидела, что запачкала белые простыни в крови. Отныне мне приходится пихать в панталоны, а потом снимать их и надевать с вечера новые, уже постиранные и прокипячённые служанками. Какая гадость носить их целый день! Не могу спать из-за кошмаров. С первой моей ночи в этом имении ничего не изменилось, я не подхожу к этому месту ровно настолько, насколько ощипанный воробей сливается с пышногрудыми белыми голубями. Однако я вижу сны не только о моей родной деревне, Мирославе и братьях, в сновидениях ко мне взывает Мария. Та самая, в чьей кровати я лежу и перед чьими родителями называю себя её именем. Она плачет и кричит о том, что не хотела умирать, а желала лишь сохранить то, ради чего так работала. Теперь кроме тех тяжёлых дум, которые не дают мне заснуть, появились и те, что заставляют просыпаться каждые два часа. Встаю с кровати и хожу по комнате, иногда возвращаюсь к дневнику, однако от этого не легче. Чем я думала, решаясь на такой поступок? Отобрав жизнь у невинного человека лишь из-за собственного голода, я обрекла себя на невыносимые страдания. Не было ни одной спокойной ночи, ни единого дня без страшных мыслей в моей голове. Я убийца. Лжедворянка. Бросила семью и обманываю новую. Притащила сюда ни в чём неповинного ребёнка, который боится меня больше смерти. Мария не оставляет меня в покое, но у меня нет ничего, кроме этого дневника. Прошу, прости меня. Знай, я смотрю в зеркало и отражение моё становится всё отвратнее день ото дня. Ты не заслужила того, что произошло, я и есть бешенная чернавка, а потому не заслуживаю быть здесь. Прости меня, Мария Гибеж за то, что я украла у тебя всё, включая имя, дом и семью. Мне нет оправданий. На столе лежала газета. Сегодняшняя. «26 ноября 1824 года. Четвѣргъ», смотрела на меня дата с верхнего правого угла свежего издания, но я увлечена лишь великолепным пейзажем из окна. Становилось всё холоднее, но меня это не заботило, ведь теперь я живу в каменном доме, полностью обогреваемом печами. Земля вокруг усадьбы была чёрная, ни единого росточка или деревца, только кое-где чуть припорошило снегом. Сколько я уже здесь? Только совсем недавно Наталья Григорьевна дала добро на выход в город и один раз сходила со мной на рынок. Я чуть поправилась, однако она всё равно меня стыдится. О чём горевать? Сейчас я хотя бы могу погулять в городе, а не только по имению, где ноги утопают в вязкой грязи. Несколько дней назад ночью Володя вновь забрался в окно и увидел этот дневник, который я пишу уже так долго. Попросил научить его писать, но чему я научу, если тот «русский», которым я владею, отличается от настоящего? Понятия не имею, почему умею писать, не зная букв i, ѳ, ѵ и ѣ. Благо, могу прочитать текст с ними, но использование не пойму никогда, а сказать Наталье Григорьевне боюсь. Мне пришлось сказать Володе, чтобы он больше не залезал через окно. Это слишком опасно и может стоить жизни нам обоим. Где это видано, чтобы крестьяне залезали в покои к незамужним девицам? Если же воспринять нас иначе, как двух сообщников в похищении, убийстве аристократки и самозванстве, то становится ничуть не лучше. Сегодня отправлюсь в город одна, без Натальи Григорьевны, она сама наказала мне купить перчатки и дала 1 рубль и 50 копеек серебром. Впервые в жизни я вообще держу в руках деньги, это такая великая ценность. На металлические кружочки в моих руках можно купить килограмм масла или, я уверена, с десяток буханок хлеба, а я обменяю их на вещь не первой необходимости. Планирую купить самые дешёвые, а остаток сохранить себе на чёрный день. Если Володя будет свободен, то присоединится, не буду тащить его с собой. Вместе мы вышли на улицу Новую с мелкими лавочками и магазинчиками, где продавалось всё: от рыбы и калачей до плетёных корзин и свистулек. Чудесно пахло пряниками, от чего Володя, с радостью присоединившийся ко мне, сразу побежал смотреть на разложенные на перед покупателями дивные изделия в сахарной глазури. Те были и в форме лошадок, зайчиков и даже солнца. Мальчик оглядывал их с таким восхищением, что добрый бородатый продавец предложил пряник за четыре копейки вместо семи. Детский восторг и искренность в больших глазах Володи растопят сердце любого, даже если он делает это неосознанно. Разумеется, он сразу отказался, сказав, что денег у него нет. Однако я улыбнулась и перебила, ответив мужчине, что мы скоро вернёмся и на обратном пути возьмём пряничек. Володя просиял, хоть и продолжал утверждать, что тратить деньги на такого, как он, очень глупо. Но разве купить сладость – не самое меньшее, чем я могу отплатить человеку, которому обязана своим спасением и сохранением моей тайны? Глупо было лишь то, что я правда считала, что одним пряником смогу переубедить его в том, что мне можно доверять и сторониться меня не стоит. Даже идя по улицам города, Володя шёл позади и наотрез отказывался идти со мной рядом, а если начинала беседу, то отвечал односложно, совершенно не идя на контакт и не смотря в глаза. Я сказала больше не залезать ко мне в комнату, а значит мы с некогда хорошим другом становимся далёкими. Но ведь у меня нет больше никого. Ни в этом доме, ни в этом городе, ни во всей этой огромной стране. Если я задобрю его пряником, то смогу без слов доказать, что я не «бешенная чернавка». О, кошмары делают со мной ужасные вещи. Я шла прямо, погруженная в раздумья, пока Володя шаркал позади в слишком больших для него лаптях, которые были первыми в его жизни. Товар в лавчонках и крытых прилавках нас не интересовал, нужно было именно зайти в магазинчик, чтобы найти хорошие кружевные перчатки. Наталья Григорьевна сказала идти до конца Новой улицы, что я и делала. - Тебе нужно ещё что-нибудь? Еда, одежда, лекарства? – говорила через плечо. - Нет. – и всё те же односложные ответы. - Значит пряник точно нужен. – я усмехнулась, проходя мимо деревянных столов, накрытых тканью и коврами, где блестели женские принадлежности: ручные зеркальца, драгоценные камушки и другая ненужная дребедень. Деньги, потраченные на что-то подобное, я считаю откровенной глупостью, ведь можно купить килограммы гречи, овса или перловки, а не несчастную побрякушку. Если бы не наказ Натальи Григорьевны, я бы и вовсе все деньги спрятала. - Ну что вы… Мне и целый пряник? – Володя выдохнул. - Как ты сказал? – я тут же обернулась. – Володя, как ты только что ко мне обратился? – забыв о том, что мы на оживленной улице, я повысила голос и смотрела на него распахнутыми глазами. «Вы»? Одним словом он сжал моё сердце так, что стало даже тяжело дышать. Что же мы, больше не крепостные одного помещика, бежавшие когда-то из того места, где он меня бесчисленное количество раз спасал? Я смотрела на мальчика и не могла поверить, что он мог сказать такое, пока он лишь сконфуженно молчал. Только сделав шаг навстречу к нему, я отшатнулась обратно к лавке, у которой стояла. Кто-то резко сжал моё запястье мёртвой, жёсткой хваткой и тянул назад. Володя тут же подскочил ко мне. Холодным тоном, но очень громко и чётко, человек, держащий меня за руку, произнёс: - Праня? Да так, что у меня мороз побежал по коже. Мгновенно повернув голову, я увидела, как на меня смотрят три пары родных глаз. Евлашка, сидящий на маленькой табуретке и мастерящий что-то измазанными в золе пальцами, глядел на меня распахнутыми глазами с глупым выражением лица, которое делают дети, когда в крошечной их головке нет ни единой мысли. Матвей тотчас вскочил со скамьи, опрокинув её с грохотом, и стоял с выпяченной грудью и сжатыми кулаками, тяжело дыша, таращась на меня так, словно я воскресла из мёртвых. Филипп же, несмотря на мёртвую хватку, сжимавшую моё запястье до боли, смотрел на меня снизу-вверх перегнувшись через прилавок, как-то даже отчаянно и с выражением тоски и грусти, но больше всего в его глазах было сомнения, пустоты от отсутствия веры в то, что пред ними правда я. На тягостно долгое мгновение оживлённая Новая улица поглотила базарные разговоры, хохот и песни, осталась лишь сырая оглушающая тишина, в которой все застыли, ожидая того, кто осмелится заговорить первым.