Барышня-крестьянка

Хрипя от боли, я медленно отползла от дерева, держась за кровоточащий бок. Рана горела и словно резала меня изнутри, заставляя вдыхать воздух крошечными глотками, в то время как всхлипы не заканчивались, а любое движение вызывало резкую парализующую боль в боку. Лёжа на земле, я обернулась, продолжая сдерживать рыдания, чтобы не мучить кровоточащую рану, но не выдержала и заплакала навзрыд, заливаясь слезами, да так, что мне пришлось набрать полные лёгкие воздуха невзирая на боль, ведь у дороги я увидела лишь перевёрнутую коляску, превратившуюся в груду хлама, и неподвижное тело в платье поодаль. С моего места было видно, что дворянка лежала на спине, её босые ступни смотрели в разные стороны, а руки лежали ладонями вверх, обнажая абсолютно белую внутреннюю сторону предплечья. Я попыталась позвать её, однако кроме хриплого шёпота ничего выдавить не получилось. Ещё раз обвела взглядом край дороги и лес – Володи нигде не было видно. Неужели его забросило куда-то подальше? Жив ли он? Вновь прижавшись затылком к земле, я посмотрела на чёрное небо, озарённое бледной луной. На несколько вёрст от нас не было ни единого костра, фонаря или даже свечки, ни одного источника света, а потому моё некрасивое лицо освещали лишь недавно проснувшиеся звёзды. Мышцы живота напряглись, помогая кислой жидкости подступить к горлу. Перевернувшись на здоровый бок за секунду, я запрокинула голову, а потом моё тело вывернуло, оставив на земле всё то, что я съела. Желудок бешено крутило, словно я проглотила зажжённую спичку, но боль у рёбер была сильнее, от чего становилось не легче. Я бы лежала, не двигаясь с места и просто смотря на звёзды, если бы не стала медленно замерзать. Мне знакомо чувство непрекращающегося холода, изо дня в день я живу с вечно ледяными пальцами на ногах и руках, съёживаюсь от любого порыва ветра и нуждаюсь в тёплой одежде даже когда людям рядом со мной жарко. Однако это был другой холод. Пробирающий до костей, парализующий так, что конечности не сгибаются, а изо рта идёт пар. Окоченевшая до такой степени, что моя окровавленная рука прилипла к рубахе с той стороны, где я держала рану, я поняла, что просто дышать уже недостаточно. Нужно двигаться. Двигаться, чтобы выжить. Я впилась оледенелой рукой в сырую землю и потянула себя, сзади толкаясь ногами. Затем ещё раз. Полная отчаяния, я стонала и хрипела от боли, издавая нечеловеческие звуки. Но ползла вперёд. Крошечными и слабыми подтягиваниями, но я двигалась к дворянке. Куски земли попадали в рот, забивали ногти и волосы, но даже слой грязи был хоть какой-то защитой от холода. Я чувствовала, как быстро теряю силу и кровь, как мир вокруг становится всё мутнее и тише. И вот между мной и девушкой осталось меньше саженя, как моё имя было произнесено спасителем. - Дея! Дея! Дея, ты слышишь меня? Я здесь! – мальчик окликнул меня откуда-то издалека, после чего я услышала хруст веток и топот босых ног по листве, вибрацией передававшийся по земле, как Володя в одночасье оказался рядом. - О Господи! – воскликнул мальчик, перевернув меня на спину. Он попытался прикоснуться к ране, но тут же одёрнул руку и посмотрел мне в глаза. – Ты как? Привыкшие к темноте глаза различали очертания его головы и рук, даже не прикасаясь к нему, я могла чувствовать какая горячая у него кровь. И как же было удивительно, что даже в кромешной тьме очи Володи сверкали так же, как днём. «Холодно», - только и смогла прошептать я, после чего взглядом указала на дворянку. Мальчик серьёзно кивнул и отошёл к телу девушки. Несколько долгих мгновений тишины, после чего громкий звук разорвавшейся ткани, отлетевших петель корсета и порванных ленточек, шум шелеста листвы, и вот Володя уже поднимает мою руку, чтобы вдеть её в рукав платья. Как оказалось, он порвал платье полностью, от верха корсета до самого подола, а потом надел его на меня сверху. Аккуратно приподняв мой корпус, придерживая за спину, он тихо успокаивал меня, пока я кряхтела от боли. Почувствовав кору дерева под своей костлявой спиной, я зашипела и схватилась за рану ещё сильнее. Подняв взгляд на мальчика, я вздохнула с облегчением. Какое счастье, что он здесь, что он жив и находится рядом. - Ты не ранен? – несвязный хрип. Володя помотал головой. Я отвернулась, вновь работая над своим дыханием. Платье грело, но недостаточно хорошо, чтобы переждать в нём ночь. Погруженная в тяжёлые и вязкие, как дёготь, размышления о том, что делать дальше, я словно отвлекала себя от боли, придумывая глупые сказки, ведь совершенно точно понимала, что делать нам сейчас нечего. Мне нечего. Володя может дойти до ближайшей деревни или даже пробраться на чьё-то судно и всё-таки попасть в Нижний Новгород, а там затеряться в толпе среди других беспризорников, сирот, попрошаек и нищих. Сама я уже никуда не дойду. Мысли о безысходности положения, которые накрывают волной в то время, как человек сидит в тёмном холодном лесу и коченеет, держась за кровоточащую рану, должны вызывать панику, дикий ужас или, возможно, хотя бы беспокойство. Однако не у меня. Я смотрела на звёзды, сверкающие на чёрном небе, и пыталась чуть наклонить голову, чтобы разглядеть даже те, что прятались за ветками деревьев. Боль притупилась, будто холод лелеял мою рану, в то же время убаюкивая меня, как морские волны делают со скалами, превращая острые пики в гладкие выступы. Несмотря на боль и холод, я была спокойна. Впервые я ощутила, что непрекращающийся кошмар, вцепившийся в мою жизнь раскалёнными щипцами, отступил. На коже ещё горели ожоги, однако само страшное видение закончилось, отпустило меня и в кои-то веки дало вздохнуть свободно. Послевкусие кошмара горчило на языке, каждый раз метая взгляд из стороны в сторону, я опасалась, что страх вдруг появится из-за дерева и всё начнется по новой. Но осадок от кошмара не есть сам кошмар. А значит я наконец-то свободна. За все эти долгие мучительные месяцы я впервые вздохнула спокойно, смогла расслабить плечи и откинуть голову назад. Вот и всё. Мои глаза и продолжили бы постепенно закрываться, если бы не всхлипы рядом. Повернув голову, я попала в ступор, увидев Володю, закрывающего лицо руками. Только я хотела задать ему вопрос, как услышала нечто, что было недоступно моему слуху из-за непрекращающегося стука сердца в ушах и собственного хрипа. Шум воды. Всхлипы мальчика были чуть громче шёпота, однако для меня они были звонче, чем ручеёк, мирно разливающийся где-то рядом. Журчание ручья завлекало меня, но я не могла подобрать слов, чтобы помочь Володе, а потому протянула руку и накрыла его тёмную ладонь своей. Меня обожгло это касание и удивила его горячая кровь. Мальчик поднял на меня глаза, всё ещё пряча их за пальцами, и я кивнула ему в сторону воды. Он нахмурился. Тогда я легла на здоровый бок и медленными подтягиваниями начала ползти в сторону шума воды, от чего Володя вмиг вскочил. Опустившись на ту же холодную, усыпанную мокрыми листьями, землю после того, как Володя помог мне доползти до источника, не настаивая, когда я отказалась от того, чтобы он нёс меня, я открыла для себя невероятной красоты ключ. На земле, где есть один чернозём, из которого растут сосны и берёзы, а в пределах сотен вёрст нет ни единого моря, увидеть песок было редкостью. И даже там, где реки были обрамлены не землистыми берегами, а имели песчаную отмель, песок был тёмным и крупным. А здесь, в глухом лесу, окруженный мхом, выцветшей травой и пнями, залезающими своими искривлёнными корнями в течение, мирно журчал ключ, сквозь идеально прозрачную воду которого был виден белый песок. Не жёлтый и не цвета коры молодого дерева, какой есть везде, а светлый и мелкий. Выходя из-под капюшона из камней, земли и мха, ключ извилистой тропинкой огибал деревья, уходя дальше, и был он, должно быть, настолько питающий и чистый, что на несколько сажень от него по обе стороны росли зелёные растения, крошечные бутоны которых пока спали в тишине ночи, но они уже выделялись на фоне опавших листьев и отцветшей травы. Мы сидели на самом краю ключа, наблюдая как мирно колышутся длинные травинки, свисающие в воду, пока в ней плывут кусочки коры, иногда застревая в белом песке. Природный ковёр, растелившийся под нами, отходил от ручейка узорами маленьких грибов, крошечных цветов и пожелтевшей травы, пока над самим ключом свисали тонкие дубы и клёны, а иногда и были арки из сломанных деревьев. Некоторое время мы сидели в тишине, которая нарушалась лишь всхлипами Володи, но не теми отчаянными и громкими, какими плачут дети, а еле слышными приглушенными вздохами, которые лишь иногда прерываются сбившимся дыханием. Он изо всех сил пытался держаться. - Прости меня. – я произнесла это и ключ будто стал громче. – Володя, прости меня. Это всё моя вина. Но мальчик лишь покачал головой. Делал он это медленно, избегая моего взгляда, но было невозможно заметить, как сжата его челюсть, а ресницы чуть опущены и даже блестят. Бедный ребёнок, я обрекла его на погибель своей жадностью. Мне так хотелось зарыдать, развести руки и прижать его к себе так, чтобы силой объятия я донесла всё своё сожаление, печаль и вину. Но не было сил и лишний раз вздохнуть. Я была обязана помочь этому мальчику, дать шанс на жизнь без страха, но лишь вытащила его с того дна, где мы жили как призраки, и бросила с обрыва в бездонную яму отчаяния, где борьба за выживание не просто не прекращается, но и является более жестокой. - Володя, прости меня. – мой голос чуть дрогнул. Но мальчик не повернулся. Конечно, я теперь лишь балласт. – Не замерзай здесь со мной. Всё произошло по моей вине, по моей глупости и жадности, и ты последний, кто должен от этого страдать. – мне пришлось вдыхать маленькими глотками, чтобы не переставать говорить. – Ты здоров и силён, не трать драгоценное время здесь, Володя, беги. Пока можешь, найди тёплый дом или переправу в город, у тебя ещё есть шанс. Встретив его враждебный взгляд, когда он резко повернул на меня голову, я прикусила язык. - Володя, ты замёрзнешь здесь вместе со мной, неужели ты не понимаешь? Вдвоём мы не дойдем и до дороги, но один ты сможешь найти хороший ночлег. Не оставляй силы здесь. Володя, у тебя ещё столько всего впереди. Иди прямо сейчас, прошу. - Дея, хватит. Как ты обо мне думаешь? Я может и юн, но я не трус. Я не оставлю тебя здесь. - И ты будешь просто сидеть здесь? В пределах версты должны быть какие-то деревни, там есть добрые люди они накормят, дадут тебе ночлег. - Дея, кончай такие разговоры. Что бы то ни было, я без тебя никуда не уйду. – и после добавил. - Нет деревень. А если и есть, то там нас не примут. Таких как мы, тряпками выгонят или сразу сдадут городовым. - Почему? - Мы беглые, Дея. Раненных и оборванных, появившихся на пороге посреди ночи, точно заподозрят. Мы не только сбежали и украли повозку, но ещё и убили бабу! Дворянку бабу. Белого света нам теперь точно не видать. – и после молчания в несколько мгновений продолжил. – Коль повезёт, нас казнят. Коль нет, отправят на каторгу. Воздух вокруг Володи будто стал колким, его напряжение чувствовалось на расстоянии, невысказанные слова застряли в воздухе, как и слёзы в горле. Я терпеливо ждала, пока он сам обдумает мысль, которая съедает его изнутри. - Дея, я боюсь каторги. – на выдохе сказал он, а затем втянул воздух носом, скрывая всхлипы. – Я страшусь её хуже смерти. Тятькин приятель, бывало, как пьяный будет, рассказывал мне, как там всё. Со слов другого каторжника, которого знал когда-то. И это даже хуже, чем дома. Чуть придвинувшись к мальчику, я наклонилась, чтобы встретить его взгляд, но он избегал меня. - Там мороз лютый, а люди, закованные в цепи, работают днями и ночами на рудниках, живут в ветхих срубах и едят суп из обрезков сала. И вновь журчание ключа. - А знаешь, что самое то страшное? -  Володя пустил пальцы в волосы и спустя долгую паузу, тяжело дыша, еле слышно промолвил. – Что там людей без конца колотят. Каторжные – они же все убийцы, воры и клятвопреступники, там никто с ними не беседы не ведёт, а их только бьют, бьют и бьют. Встал не с первого раза, работал плохо, не так посмотрел на начальника – там за всё бьют. И так больно, что люди с глубокими шрамами на всю жизнь остаются. Дея, я боюсь каторги. Я положила одну руку ему на плечо, придерживая раненный бок другой. - Дея, нет ничего хуже, чем это. Что угодно, но не это. Я бы стал попрошайкой и голодал бы на улицах, но чтобы меня не колотили. Я бы на мануфактуру пошёл, как взрослый, я бы хоть чернорабочим пошёл, но токмо бы не били. Я бы хоть в лесу жил, но лишь бы меня не били. Мне страшно так, что кровь в жилах стынет. И он взглянул на меня бешенными, расширенными от ужаса глазами, полными такого дикого отчаяния, что у меня встал ком в горле. - Дея. – он сглотнул. – Когда тятька чуть сердит, он меня кулаками бьёт. Но когда злой, он свирепеет так, что головой об стену, ногами бьёт. А как пьяный, бегает за мной с коромыслом или топором, а как замахнётся, так сердце в груди останавливается. И что бы не сделал, всегда плохо, всегда я дурак, за всё и бьют. Если заплачу, только больше злю, я давно это понял. И хуже тогда, когда тятька говорит обычно, а потом ни с того ни с сего обозлится и как начнёт колотить, что потом я весь синий. А как меня тятька побьёт, надо мной соседские мальчишки начинают потешаться. Их много, я один. Как изобьют толпой под забором, так тяжело потом мне к своему ночлегу идти. И горько так, сил нет. А всё потому, потому… Я прижала мальчика к себе, положив его голову к себе на плечо и мягко поглаживая по спине. И Володя разрыдался, хватаясь за рукав рваного платья. Совсем как ребёнок, с открытым ртом и сжатыми кулачками, он ревел, как в последний раз. Он всхлипывал тяжко, слёзы давили на горло, а потому каждое слово давалось ему с трудом, но он из раза в раз набирал побольше воздуха, чтобы говорить фразами. - А потому что никто. Никто за меня никогда не просил. Все видели, как колотят, а ни один не постоял. Понимаешь, Дея? Никто. И Володя продолжал изливать мне душу, но уже не проронив ни единого слова. Мне хватало держать его близко и чувствовать, как содрогания от рыданий сходят на нет, как успокаивается дыхание и сердце бьётся в спокойном ритме. - Прости меня. Володя, прости меня. – только и могла сказать я. Мне было так жаль, но подходящих слов для такого ужаса не приходило. Так мы сидели долго, пока горячие слёзы мальчика не высохли, согрев нас обоих, а его тяжёлые всхлипы не перешли в ровное дыхание, которое чуть сбивалось временами, но мои поглаживания по спине их смиряли. - Но вот что. – он отстранился и взглянул на меня с такой серьёзностью, какая была для него редкостью. – Никогда я тебя не оставлю. Я пошёл за тобой из деревни, увязался сам, и пойду до конца. Дея, как не бросал в деревне, не брошу и сейчас. - Володя, что ты такое говоришь. – я отвернулась, пряча слёзы. – Не здесь ты должен быть. Не в лесу, возле разбитой повозки и мёртвой дворянки, а где-то в хорошем месте. Я привела тебя, я виновата в том, что так всё вышло с повозкой. - С тобой и есть хорошее место. С тобой я чувствую себя хорошо. Мне хорошо. Он сказал это как ребёнок, впервые осознающий, что значит не быть в печали. Очень добрый и понимающий ребёнок. - Это потому что я тебя не бью? Володя уже собрался ответить, но смолк и отвернулся. - Потому что мне плохо, когда тебе плохо. - О чём ты? – я наклонила голову. - Ты спрашивала, почему я рядом был, когда всякое случалось. Так вот я не знаю. Право, не знаю. Просто мне в одночасье становилось так тяжко, что места себе не мог найти. Что-то не даёт покоя, терзает, а я и сам не знаю, что. И я бегу, и ищу, и оно само к тебе бежится. А опосля мы вместе от беды бежим. Я на мгновение закрыла глаза, подбирая слова. - И всё же, когда меня страшно била Корова, ты не чувствовал. Должно быть, то, что не даёт тебе покоя, связано с чем-то другим. – и Володя, пожав плечами, тут же ответил, даже не задумываясь. - Может, я чувствую душу Деи, а не Прасковьи. И я застыла, не двигая даже пальцем, но смотрела на Володю в упор. Одни лишь глаза бегали, ища ответа, пока мальчик так безвинно глядел на меня в ответ. Я не Прасковья. Понятия не имею, каким именем я думала о себе до этого самого момента, но ни на что, кроме «Лапушка», я не откликалась. А душа Володи рвалась, чувствуя мою боль и желая спасти меня. Какой добрый и чуткий мальчик. «Что же я делаю?», - спросила я себя, глядя на доверчивого мальчика. Неужто я хотела оставить ребёнка с такой чистой и невинной душой где-то на грязных улицах неизвестного города, обречь его на голод и выживание за счёт непосильного труда? Человека, который приходил на помощь тогда, когда рядом не было никого, который приносил еду тогда, когда сам голодал? И совесть моя раздирала меня изнутри, прогрызая путь до разума и крича: «Из всех людей, почему я? Почему я приняла такое жестокое решение?». Внимающая каждому слову Мирославы, мечтающая стать такой же доброй и нежной, как она, давшая ей обещание на смертном одре, что не брошу семью, что протяну руку нуждающемуся, я так бесстыдно и бесчестно предала её. Я теплила в груди одну только мысль о том, чтобы иметь такую же светлую душу, быть похожей на Миру, которая в тех же нечеловеческих условиях не стала черствее и хладнее, а сохранила сердечность и мудрость, не поддаваясь злости, как я. Стоило мне дать моей родной душе последнее обещание, как я нарушила его почти сразу же. Что бы подумала Мирослава, узнав, что я была готова отмахнуться от мальчика, доверившегося мне в том, чтобы наконец покинуть эту преисподнюю, просто потому что мне не терпелось встретиться с ней? Володя хоть и хватался за мою юбку, однако, если бы я чётко и бесповоротно сказала бы ему «Нет», он бы не навязывался дальше. Я прекрасно знала, куда его веду и с чем оставлю в конце, попрощавшись с собственной жизнью без его же ведома. Вновь посмотрев на ребёнка, я словно впервые рассмотрела его близко, замечала то, что до этого скрывалось за пеленой моей отрешенности. Володя сидел, прижав к себе колени и схватившись за голову. Зрачки его больших глаз метались, отражая беспокойные мысли, и с каждым разом брови хмурились всё больше и больше. Он обдумывал нечто тёмное и ужасное, что заставляло его челюсть сжиматься. И спустя долгого молчания, он прошептал, скорее всего, даже не осознавая. - Самое то страшное – там безбожно бьют. Там бьют. В носу защипало, и я резко отвернулась, держа глаза открытыми насколько возможно широко, чтобы не заплакать. Володя бежал в неизвестность, возможный голод и холод, и даже нечеловеческий труд, лишь бы избежать побоев. Для мальчика нет ничего страшнее сильного кулака, вознесённого над головой. Всё, чего он хотел – это чтобы его не били. Он работал на всю семью, не получая ничего взамен, он жил в промёрзшей избе, забыв о тепле, лишь бы от него отстали. И насколько же это стало невыносимо, что он бежал. Всё, чего он хотел – это чтобы его не били. Какой я была наглой эгоисткой, считая, что имею право отнестись безразлично к мечте мальчика, который столько раз выручал меня, не жалея самого себя. В то время, как на меня смотрят столь доверчивыми глазами – да кто я такая, чтобы бросить всё позади и оставить его одного? Не я ли обещала помогать нуждающимся? Неужто я и правда хотела закончить свою жизнь? Я хотела встретиться с Мирославой, только и всего. Однако ни в одной клеточке моего слабого тела не найдётся и толики силы, нужной для того, чтобы осуществить задуманное. Чуть не падая за землю, я слёзно молила, чтобы страшное наконец свершилось, и я стала единым целым с травой и корнями деревьев, однако почему же в тот момент, когда мой конец мог быть близок, мне так отчаянно захотелось жить? Когда я впервые ощутила, что такое сытость, когда узнала что-то, противоположное пресному, почему же так защищала свою жизнь? Правда в том, что в боли, голоде и мерзлоте никто и не пожелает жить, но я слишком слаба, чтобы заканчивать свою жизнь даже здесь. А была бы достаточно сильна, то не стала бы. Слабая и бесчестная я дала обещание моему самому дорогому, самому ценному сердцу человеку, проводив его в последний путь, и его больше не нарушу. Мирослава была моим светом, до конца дней так и останется. Её мудрость и тепло будут расцветать, и греть мою душу до самого моего последнего вздоха. Мой взгляд обратился на звёздное небо, которое, казалось, было так близко, что просто опиралось своим сводом на верхушки деревьев. И в тот самый миг, глядя на могучий небосвод, я приобняла Володю и пообещала, что буду следовать заветам Мирославы, чего бы мне это не стоило. И буду жить. Я ответственна за этого мальчика, и теперь должна оберегать его жизнь так же, как и свою. Куда же я без него пойду? Как смогу уйти в мир иной, зная, что он здесь совсем один? И знаю, что сил уйти у меня не хватит, ведь Мирослава бы так хотела, чтобы я жила. А значит по-другому быть не может: пусть моя родная душа смотрит на меня с небес и радуется, ведь теперь я буду жить. Буду бороться за выживание пуще прежнего, ведь на мне груз не только обещания, но и ответственность за другую жизнь. Я готова вновь стараться из всех сил. Лишь дай мне шанс. Я так хочу жить. - Мы больше не будем голодать. – твёрдо сказала я. А значит жизнь выиграла, не просто поставив мат, а перевернув шахматную доску к чёртовой матери. Ведь мы услышали цокот лошадиных копыт, а затем и шум переговаривающихся мужских голосов, становившихся всё ближе, как и свет фонаря, оставляющий длинные тени деревьев на земле. Сердце застучало бешено, отбивая ритм тысяч мыслей, пробегавших в моей голове. Я оглянулась на мёртвую дворянку, лежавшую в одной сорочке, а затем на перевёрнутую бричку, на несколько сажень от которой были раскиданы щепки от колёс, кузова и сундука, а также разломанный откидной верх. Скоро они подъедут и, бесспорно, увидят всё это. Что же делать? Может будет лучше просто спрятаться? Трясущимися руками я теребила край одежды, пытаясь успокоить свои мысли, пока резкое осознание не заставило меня задержать дыхание на мгновение, бегая глазами. Я разгладила ткань платья, разглядывая мелко вышитые на тонкой юбке узоры. Трясущимися руками обвела пальцами пышные круглые рукава, низкий и тонкий лиф, складки корсета, а затем подняла взгляд на ключ, не поднимая головы. Выбив весь воздух из лёгких одним рывком, сковавшись, но не переставая двигаться, я подползла к самому краю ручейка и наклонилась. Набрав ледяной воды в руки, шипя от колющей боли в боку, я умыла лицо, затем шею, а потом начала убирать разводы грязи на руках почти окоченевшими пальцами. Сорвав платок с головы, чуть не разорвав, я бросила его прочь, тут же забыв, и попыталась причесать волосы на голове, приглаживая руками. Стоило телеге подъехать достаточно близко, чтобы издалека увидеть перевёрнутую бричку, как я изо всех сил закричала: «Помогите! Люди добрые, спасите! Умираю!», кривясь от боли и сбивающегося дыхания, но продолжая звать на помощь. - Ты спас меня от той бешеной крестьянки. – я кивнула Володе в сторону дворянки. Мальчик несколько мгновений смотрел на меня, не моргая, а затем кивнул. – Помоги мне, Господи милостивый! Кто-нибудь, спасите! - Марья Сергевна, вы ли? – один из мужиков спрыгнул из телеги и побежал к нам. - Я! Это я! Я здесь, спасите! Эта чернавка пыталась убить меня!