замигает свет

Радио заходится помехами и захлебывается в них в такт стучащей по стенкам кружки ложки, которой Скарамучча размешивает густой, сладкий, как патока, чёрный чай. Он отхлебывает, обжигая язык, морщится и выпячивает его наружу, чтобы промозглый воздух по-хозяйски лизнул обожжённое место. Затем он предусмотрительно дует на радужную плёнку, расходящуюся в стороны ребристой волной, но язык терпко горит и вкус сахара почти не ощущается. Скарамучча отодвигает кружку в сторону, чуть надувая губы по привычке, и выкручивает радио до минимума, уже начиная раздражаться от малейшего звука. Утром генератор забарахлил, и Скарамучча почти четверть часа дёргал ручной стартер, только потом догадавшись заправить бак бензином. Его пальцы замерзли и почти не слушались, когда он шевелил ими, поэтому несколько раз приходилось бегать в верхние комнаты, где ещё сохранялось тепло, чтобы немного отогреться, поэтому починка бензогенератора затянулась. Потом началась метель, заносившая окна блестящим на солнце снегом, которая плавно перетекла в настоящую снежную бурю. Деревянные окна выли и дрожали, когда ветер пытался пробиться внутрь через заледенелое стекло. Скарамучча забрался в кровать и проспал до самого вечера, закутавшись в пуховое одеяло по самый нос, но погода ухудшилась. Теперь ещё чай этот и сломанное радио. Скарамучча тяжело вздыхает. По крайней мере, завтрашний день должен быть лучше, потому что по пятницам обычно крутят сводку новостей и фортепианные концерты. Стоило нагреть воды и помыться, потому что волосы были сальными и неприятно липнут ко лбу, когда Скарамучча выходит на улицу, чтобы забрать из маленького сарая продукты. Не то чтобы Скарамучче было перед кем красоваться – его соседями были только дикие животные, такие же потрепанные, как и сам парень, и снежная пустыня, которой, впрочем-то, было наплевать на путников, застрявших в её барханах. В зеркале его встречает угрюмый брюнет со впалым животом и испачканными машинным маслом коленями, и Скарамучче становится противно от своего вида. Скарамучча вытаскивает из ящика красный маркер, зубами снимает колпачок и отмечает на календаре сегодняшний день. Двадцать второе декабря. Он находится здесь уже почти два месяца. Скарамучча смаргивает горячие круги перед глазами и проводит пятерней по волосам. Он протягивает руку и щелкает кнопку выключателя на радио, чтобы сэкономить батарейки. В такую метель всё равно ни черта слышно не будет. Скарамучча поднимается, достает из шкафа куртку и как следует застегивает её на все пуговицы, чтобы не продуло. Он достает из-под кровати железное ведро, гремящее при каждом его шаге, и выходит из помещения, держа левой рукой фонарик. Коридоры расходятся в разные стороны, оголяют таблички с номерами на каждой двери. Их ни черта не видно из-за выключенных ламп, но Скарамучча выучил почти каждую из них. Слева от него студия радиовещания, где стоит пошарпанное оборудование, которое, впрочем, не работает, дальше по коридору столовая с советскими плакатами и выходом на кухню (там Скарамучча греет алюминиевый чайник и хранит консервированную еду). Ветер поднимает вихрь снега, и Скарамучча на секунду замирает, рассматривая безжизненный пейзаж за окном, которое растянулось почти во весь коридор. Скарамучча любит забираться на широкий подоконник, закутываться в одеяло и сидеть с книгой под лучами ледяного сибирского солнца. Долго это не тянется, ноги начинают замерзать, потому что деревянные рамы пропускают холод. Скарамучча старается не думать, что будет, когда наступит настоящая зима с морозами до минус сорока. Прогревать два этажа проблематично, но тепло дольше задерживается наверху, позволяя немного экономить бензин и дольше не включать генератор. Скарамучча неприятно ёжится и лихорадочно отводит глаза от стекла. Он сглатывает и ускоряет шаг, пока ведро отстукивает от его ноги чёткий ритм. Дверь распахивается, почти унося Скарамуччу вместе с собой в метель. Она стальная, тяжёлая и удерживать её одной рукой тяжело. Когда Скарамучча только приехал, он две недели ходил через задний ход, потому что все замки промерзли и не поддавались его попыткам расшатать задубевший механизм. В конце концов, ему пришлось отогревать дверь зажигалкой. Скарамучча вдыхает колючий воздух, который продирает сухое горло, как наждачная бумага, и давится им, пропуская сквозь зубы. Он чертыхается и присаживается на корточки, зачерпывая сверкающий в темноте снег ведром. Одного будет мало, но у Скарамуччи нет выбора. Приходится таскать снег в дом потихоньку, чтобы наполнить огромную ванну на втором этаже. К завтрашнему утру снег растает, и Скарамучча подключит старенький электронагреватель. В рёбрах жмёт, когда новый порыв ветра поднимает пургу вокруг. Скарамучча подскакивает, облизывает солёные губы и громко хлюпает носом, вытирая его о рукав куртки. По стенкам черепной коробки будто скребутся кошки. Что-то не так. Скарамучча щурится, и замыленный, расфокусированный взгляд наконец цепляется за маленькую яркую точку на горизонте, почти не видимую через замазанное инеем стекло. Скарамучча не может слышать звук через метель, но сомнений не остается. Его коротит, и Скарамучча наконец находит в себе силы проглотить хрип. Он уже не успеет отключить генератор и забиться в угол в надежде, что незваный гость не станет проверять первое же здание на его пути. Вполне возможно, что его больше интересуют скелеты многоэтажек, возвышающиеся в отдалении. Теперь Скарамучча привлек внимание. Трудно не увидеть единственный огонёк, горящий в сплошной темноте, и не задаться вопросом, откуда в безлюдной равнине электричество. Он пятится, всё ещё прижимая полное снега ведро к своей груди, срывается с места и захлопывает за собой дверь с громким стуком, который расходится по всему помещению одним мощным толчком и сотрясает железные каркасы. Скарамучче даже кажется, что с полки на кухне что-то упало и разбилось. Он лихорадочно прижимает пальцы к губам и прикусывает ноготь, почти отламывая его кончик. В его спальне лежит бейсбольная бита, которую оставили здесь военные, и Скарамучча понятия не имеет, на кой черт она им была нужна. Просчитать время не получается. Дыхание ускоряется, и сердце бьется уже под самым горлом, выламывая позвонок за позвонком. Он поднимается на второй этаж и спотыкается о порог, вываливая содержимое ведра на пол. Оно гремит и катится, пока Скарамучча медленно оседает на колени. Его внутренности перекручивает, и хочется вытошниться, потому что уши заложило и ком перекрывает глотку. Скарамучча делает несколько глубоких вдохов, чтобы ослабить тревожность, и пытается встать, пошатываясь. Никто в этой глуши не может быть просто так. Если этот человек направляется сюда, значит он враг и попытается навредить Скарамучче. И сейчас есть выбор. Либо встать и попытаться выжить, либо свернуться калачиком и сдохнуть в луже собственного дерьма. Скарамучча не может унять дрожь в коленях, но он находит в себе силы добраться до комнаты и достать бейсбольную биту. Она инородно ложится в ладонь, будто откусит ему половину руки, если он только попробует замахнуться. Скарамучча выкручивает громкость радио на максимум и надеется, что это привлечет внимание незнакомца. Оттуда раздаётся заливистый бас вперемешку с помехами. Скарамучча осторожно пробирается на второй этаж, откуда открывается вид на бесконечную равнину, очерченную лишь линией заброшенных многоэтажек, которые днём чернотой цепляют глаз, а сейчас сливаются с глубиной ночного неба. Снегоход, разбивающий гладь барханов, приближается с каждой секундой всё ближе и подскакивает на снежных завалах. Скарамучча заставляет себя отвлечься от каши в голове одним громадным усилием. Сердце прерывисто стучит о костяную клетку рёбер, дыхание сбивается с привычного ритма. Спустя восемь мучительно тянущихся минут снегоход наконец останавливается у самого входа. Скарамучча оглядывает всю снежную пустыню ещё раз, чтобы убедиться, что незваный гость не привел с собой компанию. В таком случае, Скарамучче оставалось бы только упасть на колени и молиться, чтобы эти люди не продырявили ему башку. - Ну давай же, давай, - шепчет Скарамучча, пристально наблюдая за застывшей фигурой. Незнакомец слезает со снегохода, пошатывается от потери чувства равновесия и наклоняет голову, прикрывая лицо от порыва колючего ветра. Грохот разносится по всему помещению, сотрясая здание, и парень перехватывает биту поудобнее. Мужчина шарит рукой по стене и наконец находит выключатель. Вспышка жёлтого света режет глаза и заставляет Скарамуччу отшатнуться. Коридор двусветный, но хорошо прикрывает фигуру парня, сидящего в темноте на втором этаже, и Скарамучча наконец может разглядеть человека поближе. Он сдёргивает шапку и достает сигаретную пачку из заднего кармана зимних штанов. Скарамучча почти возмущён такой наглостью. Сигарета оказывается между зубов, но щелчка зажигалки не слышно. Его незнакомец рыжий, веснушчатый и устрашающе высокий. Скарамучча уткнется ему лицом в грудь, даже если встанет на носочки. Он кажется расслабленным и не пытается позвать обитателя жилища, что только подтверждает мысли Скарамуччи о том, что его присутствие здесь не к добру. Мужчина катает сигарету из одного угла рта в другой и медленно садится на корточки, сканируя помещение. Ладонь скользит по полу, задевает шершавыми подушечками пальцев по стыкам между листами железа и вычерчивает на полу одному богу известные рисунки. Незнакомец хмурится, трясет головой и тут же оскаливается. Он сжимает сигарету зубами и поднимает голову, зажмуривая глаза. Скарамучча вжимается в стену, хотя уже почти сливается с ней, и задерживает дыхание. Его позвоночник болезненно выгнут в напряжении. Мужчина вдыхает воздух носом, чуть ведя ноздрями, и выдыхает ртом, выпуская маленькое облачко пара. Скарамучча запоздало понимает, что этот человек похож на огромного, рыжего волка, почуявшего добычу, который уже может ощутить её вкус на языке. Блять. Блять. Кровь шумит так громко, что Скарамучча не может разобрать собственные мысли в хаосе, который скребется по стенкам ушных раковин. Он сглатывает. Как будто лизнул шершавым языком оголённый провод, и электричество пробрало до мозжечка. Волчья ягода скатилась по горлу, достигла дна и громко булькнула, уходя под желудочный сок. Он вслушивается в звук его шагов. Это здание настолько маленькое, что шум отдается по всему помещению, раскатываясь по стальным перекрытиям. Скарамучча иногда боится слишком сильно топнуть: как бы оно не развалилось, как карточный домик. Скарамучча облизывает губы кончиком языка. Сухость во рту докапывается до недр и прощупывает оголённые провода мозговых извилин. Инстинкт самосохранения выключается. - Эй, малыш! Давай не будем усложнять всё для нас обоих, как тебе идея? – Скарамучча вздрагивает от звука его голоса. Он высокий и чуть хрипит, будто смычком елозят по скрипке. Мысли хаотично шныряют из угла в угол, мечутся по кругу, словно бешеные, цепляются друг за друга. Угрозы будто нет, и будто она есть в каждой железной балке и в каждом скрипе оконной рамы. Незнакомец поднимается на ноги. - Я ведь не кусаюсь, - Скарамучча собирает каждый нерв, как паззл, но стыки не сходятся и руки дрожат так сильно, что уже собранные кусочки разлетаются по столу. Сквозняк липкого страха проходится по всей спине. Каждая клеточка его тела кричит, что пора немедленно встать и со всех ног драпануть отсюда, но реальность ускользает от Скарамуччи, когда незнакомец поднимает глаза и смотрит прямо на него. Сердце цепенеет. По венам растекается тяжёлая, чёрная ртуть, и Скарамуччу переламывает по линии хребта. - Вышел месяц из тумана, вынул ножик из кармана, - вдруг очень тихо начинает незнакомец. С каждым словом его улыбка, отдающая дурниной, растягивается всё шире, и желваки на очерченной челюсти проступают чётче. Скарамучча захлебывается воздухом, вцепляется ладонями в свои плечи и застывает в немой пантомиме. По его затылку скатывается капля пота. Но незнакомец отводит взгляд. Не задерживается, не всматривается в тень, просто безразлично скользит по светлым пятнам от раскалённой лампы. Скарамучча беззвучно проскальзывает на лестничную клетку с противоположной стороны от главного входа. Дыхание незнакомца, как у загнанной собаки, отдаёт в ушах звоном. Скарамучча взвешивает каждый шаг, чтобы ненароком не покатиться по коридору. Снизу не слышно ни звука. Незнакомец растворился в спёртом воздухе, как в кислоте, задохнулся чужим запахом страха, слишком близко подлетел к солнцу и упал опалённым. Скарамучча дрожит, и вместе с ним в руке дрожит бейсбольная бита. - Буду резать, буду бить, - раздаётся игривый голос снизу, прямо под ботинками Скарамуччи. Испуганные мысли в голове бьют в набат и перебивают одна другую, а в груди шумит так сильно, что перекрывает тарахтение дребезжащего сердечного мотора. В ушах звенит пулеметная очередь. Хочется вырубить нахрен всю звуковую систему этого здания (и свою собственную заодно), чтобы отчётливо слышать стук чужого сердца. Минимум-максимум, максимум-минимум. Выкрутить настройки, чтобы паразиты внутри Скарамуччи подохли с голоду. Первая волна ужаса прокатилась по всему телу истеричной дрожью и замерла, как послушная псина, в желудочках. Скарамучча задыхается. Лёгкие рвет тяжелым, пронизывающим изнутри запахом гнили. Она забивает каждую клетку его тела, отравляет едким на языке, сладковатым привкусом. Обожженный язык этой мрази не помеха. Стук шагов мешается с цоканьем, певучим свистом и щелканьем зажигалки. Он играется. Как волк, загоняющий добычу в самую глубину леса, там, где ни одна живая душа не услышит её надрывного воя и хруста костей. - Все равно тебе не жить, - шепотом заканчивает незнакомец. Скарамучча услышал только потому, что всё его тело выкручено по спирали в упругую, ржавую пружину. Чужой голос разрывает плоть, расщепляет на атомы и тащит, тащит в разные стороны, глотая страх вместе с сухожилиями и хрустящими на зубах хрящами. Воняет бензином и липким потом. Дверь в нижние комнаты открывается, задерживается на секунду и хлопает снова вслед за шагами. Жилые помещения. Двенадцать кроватей, несколько шкафов и небольшое окно, расположенное под самым потолком первого этажа. Скарамучча выдыхает накопившийся в легких кислород и медленно, пересчитывая ступеньки, которые помнит наизусть, спускается к двери заднего входа. Она скрипнет громко, но у Скарамуччи будет время, чтобы… - Бу. Время вокруг на мгновение становится тягучим, как жвачка. Скарамучча застывает. Его трясет. Горло расходится швами, яд в крови начинает пульсировать острее, почти втискивая Скарамуччу в наркотический трип. Колени подгибаются, когда Скарамучча неуклюже разворачивается и срывается вбок, и адреналин забивается в нос пороховым выстрелом в упор. Манёвр неустойчивый, и Скарамучча успевает пробежать только пару метров. - А ты несколько туповат, да? – мужчина хватает его за шкирку, как нашкодившего щенка, и Скарамучча валится на спину, выгибаясь от боли. Он распахивает глаза и впивается ногтями в держащую его ладонь. Потолок плывет в поддернутых пеленой зрачках. Ворот куртки душит, и Скарамучча хрипит, пока ткань натягивается на его глотке сильнее, когда незнакомец тянет его вверх. - Ничего, знаешь. Я люблю, когда сука лишний раз не раскрывает рта. А тем более сука с такой красивой мордашкой, - все внутренности перетряхивает, когда незнакомец бьет носком ботинка в бок. В глазах щелкает вспышкой фотокамеры, под ребрами скулит так, что хочется завыть. Скарамучча цепляется за чужую ладонь упрямее, тянется за нее и следом получает по лицу. Треск в ушах размешивает мозг в кисель, и по губам Скарамуччи течёт что-то горячее, острое, железное на вкус. Он давится, лакает жидкость языком, приоткрывая рот, и сипит. Кровь стекает по подбородку и капает на пол между ними. Железо везде, оно тянет и воняет, и Скарамучча скулит, когда незнакомец садится перед ним на корточки и больно, до хруста, давит на его запястье. Лицо мужчины напротив размытое, будто тряхнуло снегом сверху, но Скарамучча затылком ощущает мерзкую, растянутую ухмылку и нутром ловит очертания острых клыков. Незнакомец близко, слишком близко, и его теплое дыхание касается губ Скарамуччи. Взгляд наконец фокусируется, и Скарамучча влетает с головой в голубые, обдолбанные по самую радужку глаза. Они почти прозрачные. Такими глазами мимоходом думает Скарамучча затачивают клинки в кузнецах и обдирают шкуру с помойной крысы, чтобы потом впиться в неё зубами. Они затягивают внутрь, как огромные гипнотические дыры, и Скарамучча запоздало замечает шрам через подбородок, уродливо разделяющий лицо на две половины. Незнакомец облизывается, скользя языком по сухим губам, и оглядывает Скарамуччу, как суку. Как последнюю блядь. Дотторе смотрел так на Скарамуччу, когда они вдвоём сидели в душной лаборатории на столах и почти не разговаривали. От его взгляда становилось не по себе. Он прожигал насквозь, вылизывал каждый сантиметр тела Скарамуччи, вводил в ступор. Дотторе никогда не стеснялся этого. Скарамучча был уверен, что была бы его воля, он бы вскрыл его грудную клетку ржавым скальпелем и как следует поковырялся бы внутри. Райден называла это влечением. Скарамучча называл это помешательством. Пальцы незнакомца обхватывают его подбородок и вымазываются в красном. Он бьет его в скулу, чтобы привести в чувства, потому что взгляд Скарамуччи плывет. Скарамучча открывает рот, чтобы что-то сказать, но мужчина затыкает его ладонью. Скарамуччу потряхивает. Мелко, как морось. Его глаза слезятся.  Незнакомец вздёргивает изломанную бровь и вертит голову Скарамуччи то так, то этак в тусклом свете лампы. Тонкая линия голубых радужек еле заметна на фоне огромных, чёрных зрачков, в которых Скарамучча барахтается, как в луже. Они нихрена не глубокие, как показалось ему на первый взгляд; они до тошноты простые и блядские. Язык щиплет от острого, давно забытого чувства, и Скарамучча будто получает инъекцию адреналинового джекпота. Скарамучча выдыхает сквозь зубы со свистом и взбрыкивает, как подстреленная лошадь, пытаясь оттолкнуть руку мужчины. Скарамучча захлебывается от отчаяния, от страха, бурлящего в нём кипятком, давится кровью и оскаливается, обнажая верхний ряд зубов. Незнакомец на секунду ошпаривается дикостью, которой переполнена каждая клеточка тела Скарамуччи, и отшатывается, когда Скарамучча плюет в его лицо окрашенной в красный слюной. Скарамучча бьет его лбом в висок так сильно, что в замутненных глазах пляшут искры. Голова мужчины дёргается вбок. - Ты маленькая сука, - хрипит незнакомец и зажмуривает глаза. Скарамучча отскакивает от него, перехватывает отброшенную в сторону биту и размахивается над головой мужчины. Скарамучча издыхает бензин, терпкий и острый на кончике языка. Сердце колотится. Кажется, что трясет уже не самого Скарамуччу, а весь дом протяжно, гулко стонет и дрожит, пытаясь извергнуть чужака из своих недр. Удар прилетает прямо в висок, и мужчина стонет, хватаясь за свое лицо. В его горле вибрирует рычание, и Скарамучча видит, как сквозь его пальцы течет тоненькая струйка крови. Она попадает за воротник, и незнакомец сжимает зубы. Скарамучча поднимает биту для второго удара, но она врезается в ладонь мужчины прямо перед тем, как ударить по его скуле. Он тянет её на себя резким движением, и Скарамучча валится на колени вслед. Пальцы Скарамуччи саднят, когда мужчина вырывает её и отбрасывает в сторону. Она со стуком катится по коридору и замирает у входной двери. Незнакомец хватает его за волосы и тянет вверх. Свет лампы слепит, и Скарамучча щурится. Боль расплывается перед глазами цветастыми пятнами. Окроплённое кровью лицо напротив мерзко ухмыляется. Скарамучча может разглядеть каждую веснушку на его щеках и пересчитать блестящие от слез ресницы. Похоже, удар действительно застал его врасплох. Незнакомец сжимает пальцами подбородок Скарамуччи и наклоняется ниже. Их губы почти соприкасаются. - Я нахрен проломлю твой череп, а перед этим как следует вытрахаю из тебя всё дерьмо, чтобы ты только и мог, что скулить, - мужчина перекатывает слова языком, будто пробуя на вкус, и по спине Скарамуччи пробегают мурашки. Незнакомец оседлывает его бедра, прижимая к полу, и смыкает ладони на его горле. Скарамучча хрипит. Перед глазами плывет пелена. Всхлип изламывается; Скарамучча не может выдавить из себя и слова. Его губы трясутся, и веки кажутся налитыми свинцом. Он моргает ещё раз и видит, что глаза мужчины напротив пошли пятнами. Белое мешается с грязно-красным. Слезы стекают по вискам, попадая в уши. Ему мокро, воняет кровью и чужим потом. Он не может дышать. - Ты выглядишь просто чудесно, когда плачешь, детка. Как думаешь, я смогу заставить тебя рыдать? – Скарамучча дёргает бедрами, пытаясь скинуть вес мужчины с себя, но незнакомец только хрипло смеется и отпускает его глотку. Скарамучча глотает сухой, наэлектризованный воздух и давится резким запахом собственной крови. Ребра саднят, и он выхватывает замыленным взглядом пистолет на бедре мужчины. Он чёрной кляксой размазывается по светло-серым штанам. Скарамучча не замечал его под зимней курткой незнакомца, но теперь дуло режет глаз. Один выстрел мог бы закончить все, но этот рыжий ублюдок наслаждается загнанным страхом в глазах Скарамуччи. Хочет смаковать каждую каплю и слизать ее с потрескавшихся губ. Ладони незнакомца подрагивают, и он проводит пальцами по лицу Скарамуччи. Они шершавые, и кожа под ними саднит, но он нежен. Любуется работой, как чертов Фудзисима Такэдзи. Скарамучча поднимает руку только для того, чтобы вытереть кровь из-под носа. Незнакомец даже не дергается. Она размазывается по куртке ярким пятном. На секунду все вокруг них замолкает. Здание задержало дыхание, зажало скрипы между железными листами. Зимняя пурга подавилась висящим в воздухе электричеством. Скарамучча улавливает лишь биение своего сердца. Время растягивается, как клубничная жвачка. Скарамучча пробовал такую в Токио, когда Эи начала проходить курс химиотерапии. Сладкую, ягодную и принимающую форму пузыря, если сильно постараться. Скарамучча протягивает ладонь к пистолету, медленно, пробиваясь сквозь тягучий воздух. Пальцы смыкаются на рукояти, дёргают её на себя, и Скарамучча зажмуривается, когда взводит курок и слепо нажимает на спусковой крючок. Он поздно замечает, как мужчина бьет по его руке и пуля рикошетит о потолок. Следом она остро ударяется рядом с головой Скарамуччи. Незнакомец прижимает ладонь Скарамуччи с пистолетом к полу и тяжело, усиленно дышит. - Знаешь, ты ведь действительно мог в меня попасть, - незнакомец одним движением переворачивает Скарамуччу под собой. Куртка задирается, и железный пол холодит живот. Мужчина выскабливает из пальцев Скарамуччи пистолет и коленом отсалютовывает его подальше. Страх плещется на дне желудка, кровь вытекает из носа на пол, и Скарамучча утыкается в неё губами. Размазанный взгляд бродит по стенам здания, пытается уцепить хоть что-то. Мужчина ведет ладонью по его позвоночнику, оголяя торчащие ребра и молочно-белую кожу. – А я не люблю прощать такие ошибки. Либо стреляй наверняка, принцесса, либо даже не пытайся. Скарамуччу плотно приковывают к полу чужие ноги. Стоило ему дёрнуться, как незнакомец смыкает пальцы на его талии и грубо сжимает их, подтягивая Скарамуччу к себе ближе. Ладони движутся вверх, очерчивают контур его тела, и мир вокруг приходит в движение. Звуков и запахов слишком много, и сердце глухо бьется, отдаваясь звоном в ушах. Движение сзади останавливается. Холод касается загривка. Скарамучча не знает, что будет дальше. Господи, он не хочет умирать. - Блять.