замигает свет

      Чайльд помогает Скарамучче сесть на кровать. Его лицо перемазано кровью и блестит в тусклом свете лампы, но Скарамучча уверен, что сам сейчас выглядит не лучше. Скарамучча тянет пальцы к радио и выкручивает громкость до конца. Оно молчит. Впервые с приезда Скарамуччи не издает ни единого звука. Помехи потонули в снежной буре. Похоже, завтрашний фортепианный концерт придется пропустить. Не то чтобы Скарамучча вообще надеялся до него дожить.       Внутри тоскливо скребёт по рёбрам, и Скарамучча пытается отхаркнуть густую слюну на пол. Из горла вырывается только сдавленный хрип, и Чайльд, который роется в своём рюкзаке, оборачивается. Он смотрит на Скарамуччу и трясет головой из стороны в сторону, словно пытаясь скинуть с себя оцепенение. Чайльд выуживает из внешнего кармана бинты и перекись, вскрывает бутыль заострёнными ногтями, цепляясь заусенцем, и недовольно пихает палец в рот. В комнате начинает вонять киселью, и Скарамучча морщит нос. Запах крови на одежде стойкий и мешается с вяжущим привкусом на языке. Чайльд тянется к пачке, зубами выуживает из неё сигарету и хлопает себя по карманам брюк. Он чертыхается, и Скарамучча наблюдает за ним сквозь сухой, плотный воздух. Скарамучча нервно фыркает, и Чайльд оглядывает его снисходительным взглядом. Открывает рот, чтобы что-то сказать, но тут же закрывает его обратно.       Скарамуччу пугает своё спокойствие. Весь шторм внутри улёгся, Скарамуччу понабрал воды в глотку, почти давясь ею, и теперь и рта раскрыть не может, так язык от соли разъело. Чудовищно давящий испуг Чайльда выбил каждую костяшку на его ладонях. Чайльд коснулся его лопаток и тут же отшатнулся, будто Скарамучча насквозь был пропитан электричеством. Страх Скарамуччи оборвался и задохнулся, дёрнувшись несколько раз в жильных нитях. Вес перестал давить на его ноги, и Скарамучча приподнялся на локтях, оглядываясь на Чайльда, сидевшего на корточках почти в метре от него. Смотря ему прямо в глаза, Чайльд громко выматерился.       Скарамучча видел в очерченных голубым зрачках острую, цепляющую губы панику, которая до этого обитала в нём. Будто жертва и хищник местами поменялись, и оба не в своей тарелке. Скарамучча попробовал бы порычать, да клыков не хватает. Холодное железо жгло его ладони, и он…       Радио громко шипит, и Скарамучча зажимает уши. Он выныривает с самого дна мыслей так резко, что дрожь волной разбегается по позвоночнику. Чайльд тянет пальцы к колесу, но Скарамучча перехватывает его запястье. Держит его так, пока Чайльд не оттаскивает руку, смиряя его снисходительным взглядом. Скарамучча эмоционально привязан к этому шипению. Оно откидывает его в те времена, когда всё было просто и размеренно. Сейчас песок сыпется сквозь пальцы, и Скарамучча не успевает подобрать песчинки с пола, как они раздуваются ветром. Шум радио после длительного молчания кажется спасением. Скарамучча уже не застревает в своей голове так сильно, что забывает обращать внимание на Чайльда.       Скарамучча почти два месяца не ощущал прикосновение другого человека. Пожатие руки, похлопывание по плечу, объятия. Это кажется таким сюрреалистичным и давящим, что Скарамучча цепляется за каждое естественное взаимодействие в своей голове и прокручивает его то так, то эдак. Всё, что было до этого момента, скоро станет для них с Чайльдом коллективным воспоминанием, потому что за коллективным воспоминанием следует эффект запаздывания. Они оба начнут глушить травму внутри себя абсолютным забвением. Скарамучча так точно. Эи рассказывала, что после ядерного удара Хиросима-Нагасаки последовала холодная война. Она была уверена, что люди ни черта не выучили свой урок.       Скарамучча знает, что то же самое произойдет и с ним. Он так сильно хочет продолжать жить своей скучной жизнью, где самые большие радости – это потепление и горячая еда, что он готов забыть абсолютно всё, что было между ним и Чайльдом, только бы оставить эти мгновения. Чайльд его не трогает, и Скарамучче почти не страшно оставаться с ним в одной комнате. Пистолет лежит между ними, на тумбочке, рядом с радио. Он притягивает взгляд своей черно-масляной рукояткой, но Скарамучча не спустит курок снова. Звук выстрела все ещё гремит у него в ушах. Он понятия не имеет, что делать с мертвым телом, чтобы не привлечь к дому хищников. Сквозь толщу снега не прокопаешь лопатой, да и сил у Скарамуччи сейчас никаких нет. Только покоцает инструмент и продрогнет до костей.       Скарамучча не сомневается, что Чайльд в него стрелять не будет. У него было столько возможностей размозжить Скарамучче голову, что ему пальцев не хватит пересчитать. А он ничего. Вон, бинты разматывает и, щурясь, всматривается в этикетку перекиси. У Скарамуччи внутри будто ложкой всё повыскребли, и голова тяжело гудит в такт работающему внизу генератору. Скарамучча будто слушал радио на полной громкости на протяжении шести часов, а потом шум прекратился, и в ушах стынет звенящая тишина. Такая продрогшая, как замороженное стекло, что хоть руками ломай.       Чайльд подходит к Скарамучче и протягивает ладонь к его лицу, и Скарамучча отшатывается. – Если ты меня тронешь, то я…       - Я не трону, - отвечает Чайльд и кладет бинты с перекисью на кровать. Он не пытается навязать свою помощь, лишь молча ждёт, пока Скарамучча смоет с лица кровь. Глаза у него виноватые и тоскливые, как у побитого пса, и Скарамуччу даже слегка раздражает его отражение в зеркале. Скарамучча смаргивает круги перед глазами, расходящиеся в стороны от тусклого света, и ведет плечами, чтобы стряхнуть чужой взгляд. От него каждый миллиметр кожи чешется и зудит, и, кажется, скоро начнет плавиться и вонять жиром. Внутри словно кипятком обжигает, и Скарамучча сжимает зубы. Кончики пальцев покалывает, и он смачивает вату, чтобы протереть лицо.       Жжётся, воняет, и Скарамучча удивленно рассматривает, как перекись пенится на его щеке, в том месте, где Чайльд слишком перестарался. Пузырьки надуваются и лопаются, и Скарамучча только сильнее втирает спирт, чтобы прочувствовать тупую, тянущую боль до светлых искр перед глазами.       - А ты здесь давно? – вдруг спрашивает Чайльд, и Скарамучча вздрагивает, потому что совсем забывает о его присутствии. Скарамучча привык к одиночеству, к тому, что стены ему не отвечают. Чужой голос отскакивает от железа и кажется чертовски ненормальным, как будто на место печени пациенту подсадили ещё одну почку.       - С рождения. Меня сюда ещё мама ребенком привезла, когда отец работу потерял.       Чайльд щурится, прикусывает губу и чешет в затылке. Его шрам кажется ещё более уродливым, когда он делает это, и Скарамучча бесстыдно рассматривает его сквозь зеркало, хотя Эи не разрешала пялиться на людей вокруг. Замыленное отражение Чайльда мотает головой из стороны в сторону.       - Что ты сказал? – спрашивает он, и Скарамучча удивленно вскидывает брови. Под ребрами зудит, когда Скарамучча поднимает ладонь и протирает пыль рукавом куртки, затем стягивая её насовсем. Футболка на нём пропитана потом, и Скарамуччу слегка потряхивает от холода. Ставни в этой комнате плотные и кое-где подбиты газетами, но система прогрева внутри Скарамуччи сломана к чертям и дышит на ладан. Он рассматривает сбитые костяшки на правой руке; кровь застыла острой коркой и болит, когда Скарамучча сжимает кулак.       - Мать, говорю, ещё мелким привезла, - терпеливо повторяет Скарамучча. Чайльд несколько раз кивает и потирает шрам на губе. Скарамучче хочется съязвить. Вытащить желчь, застрявшую в глотке, спросить, нахрена Чайльд смотрит своими пронзительными глазами-омутами, которые черной дырой затягивают Скарамуччу внутрь. Он вынырнул из них на поверхность и, захлебываясь, хватает воздух губами. Его катастрофически мало.       Ребра клеткой сжимают сердце, и оно бьется где-то под самым мозжечком. В ушах шумит, и Скарамучча дёргается, когда Чайльд поднимает руку, чтобы почесать нос. Они оба замирают. Брови Чайльда болезненно изламываются, и Скарамучча сглатывает.       - Извини, - хрипло шепчет Чайльд, и его голос набатом отдает в груди. Скарамучче кажется, что сам дом огромной центрифугой стягивает его внутренности узлом. Он сжимается до размера спичечной коробки, и Скарамучча не понимает, почему не может вдохнуть. Вместо вдоха выходит сдавленный сип, сердце стучит так громко, что мысли Скарамуччи утопают в болезненной оргии звуков, и холод от окна расползается по коже. Скарамуччу колотит, и он тянется пальцами к шее, царапая горло. Чайльд перед глазами расплывается сплошным рыжим пятном, грудь саднит, и Скарамучча наконец всхлипывает. Глаза сухие, и вместо слез Скарамучча содрогается в попытке сглотнуть. Он открывает рот, чтобы сказать что-то, но зажмуривается и сжимает зубы до скрипа. В ушах шипит, будто радио включено на полную громкость и выедает тупым ножом черепную коробку.       - В-выключи его, - задушено выдавливает Скарамучча и утыкается лицом в ладони. Он кутается в куртку, и желудок сжимается в спазме.       Скарамучча наклоняется и блюет желчью прямо себе под ноги. Она жёлтая и размазывается по железу пятном. В глазах рябит, когда Скарамучча отрывает руки и смотрит на Чайльда. Тот близко, слишком близко, опять, но он не пытается дотронуться до него. Рот Чайльда открывается в такт биению сердца Скарамуччи. Он смотрит вниз; ботинки Чайльда вымазаны в его блевотине, и Скарамучча хрипло вдыхает. Руки не слушаются, они как будто не принадлежат Скарамучче совсем. Будто его впихнули в тело тряпичной куклы. Его губы зашиты нитками, и суставы сгибаются только под одним углом. Скарамучча не чувствует кончиков своих пальцев, зато жар в груди обжигает так сильно, что руки вспотели насквозь. Он обтирает их об штаны, но лучше не становится.       - … Послушай, меня. Вдыхай вместе со мной через нос, хорошо? Пять, шесть, семь. Теперь медленно выдохни через рот, - Чайльд смотрит Скарамучче прямо в глаза, и его грудь расширяется. Скарамучча сцепляет свои пальцы, чтобы не видеть, как они трясутся. Комната кружится вокруг него, и лишь лицо Чайльда не сдвигается с места, поэтому Скарамучча изо всех сил концентрируется на нём. – Всё будет в порядке. Это паническая атака. Я не трону тебя. Скоро станет лучше.       Голос Чайльда спокойный и уверенный, и Скарамучче хочется верить в то, что он говорит. Желудок снова болезненно сжимается, но Скарамучче удается проглотить слюну. Она вязкая и кислая; Чайльд протягивает ладонь к своему рюкзаку и достает оттуда бутылку воды. Он отвинчивает крышечку и протягивает её Скарамучче. Глаза Чайльда спрашивают, нужна ли помощь, но руки находятся на необходимом расстоянии от Скарамуччи. Тремор усиливается, когда пальцы Скарамуччи сжимаются вокруг пластика. Чайльд продолжает что-то говорить, но Скарамучча ничего не слышит через плотный, сухой шум.       Вода стекает по подбородку, потому что Скарамучча не может удержать бутылку в руке. Чайльд аккуратно наклоняет её; только слегка, чтобы Скарамучча не уронил её на пол. Она ледяная, зубы перестукивают друг об друга, но дышать становится легче. Скарамучча дышит разъедающим глаза бензином, захлебывается застрявшими в горле парами, почти травится им, как мышь крысиным ядом. Скарамучча мокрый и промерзший насквозь.       - Тише-тише, не торопись. Ты так и захлебнуться можешь, - бормочет себе под нос Чайльд. Футболка липнет к телу, и от этого ощущения пробирает насквозь, до самых коренных зубов. Накатывает усталость. Скарамучча отпускает раковину, за которую цеплялся ногтями изо всех сил, и делает шаг в сторону кровати. Расстояние растягивается в мили, будто кто-то упорно оттягивает койку в сторону, когда Скарамучча пытается дотянуться до неё. Ноги подводят, и Скарамуччу шатает вбок. Он цепляется за плечи Чайльда, виснет на нём, и внутри нестерпимо скребет. Чайльд ловит его почти в объятия и аккуратно доводит до кровати.       “Ты хуй,” – злобно думает Скарамучча, смиряя подушку прищуренным взглядом. В голове такая каша, что хочется провести генеральную уборку, чтобы вытрясти оттуда всё дерьмо и оставить голые стены. Термиты проели там огромную дыру, но даже её Скарамучча готов заклеить плакатом. Чайльд накидывает на его плечи одеяло, и по позвоночнику пробегают мурашки. Внутренний насос заработал в полную силу и выкачал гадость, разъедающую глотку Скарамуччи изнутри. Тревожность начинает отступать, но Скарамучча будто сидит на крутящихся каруселях, которые то разгоняются, то замедляются почти до остановки. Наверное, поэтому его и мутит.       - Сам ты хуй, - вдруг обиженно отвечает ему Чайльд и поджимает губы. Он что, ещё и мысли читать может? Скарамучча смиряет и его заодно недовольный взглядом. Надо же, какой талантливый нашелся. Глаза слипаются до черных кругов с блестящими звездами, и Скарамучча заваливается на подушку. Голубые омуты пристально впиваются иглами в лицо, тянут за собой, скребнут ногтями по щекам; Скарамучча руками загребает толщу воды и давится ей. В легких начинает нестерпимо болеть. Он кричит так громко, что глохнет и захлебывается. Капли с потолка разъедают штукатурку. Костяшки жжёт керосином. Дотторе вводит иглу в ампулу и говорит-говорит-говорит. А потом касается ладонями его вены, и холодный спирт жжёт голую кожу. Скарамуччу подбрасывает на койке, он зажимает язык между зубов и стонет от боли. Во рту остается неприятный вкус мела. Дотторе мерзко ухмыляется, и Скарамучча может пересчитать коронки на его зубах. Его пальцы постукивают Скарамуччу по колену и сжимаются сильнее. Дотторе тянет кожу на скуле вниз и светит прямо в глаз белой пустотой. Скарамучча зажмуривается. В уголках появляются слезы и стекают по щекам. Ему лишь месяц от роду, и он не понимает, почему мамы нет рядом. Дотторе не трогает его дольше, чем нужно, но глаза выдают его с потрохами. Ему хочется.       Одержимость сквозит в каждом подмигивании, в каждом касании, в каждом взгляде исподтишка, когда он думает, что Скарамучча занимается прописью хирагана. Мать отворачивается, и Дотторе тут же прикован к нему, как на цепь. Скарамучча просыпается и засыпает, как восковая фигура в заброшенном парке развлечений, куда ходит всего один-единственный посетитель.       Скарамучча приходит в себя, и мир вокруг кажется выкрученным на максимальную чёткость. Он настолько резкий, что готов сожрать Скарамуччу без остатка. Скарамучча почти валится с кровати, когда подскакивает и утыкается взглядом в железную стену, увешанную плакатами. Он больше не в лаборатории. Скарамуччу натурально трясет, но он рад, что он снова здесь. Дотторе слишком далеко, чтобы контролировать каждый его шаг. Скарамучча вытирает мокрое от пота лицо ладонями, пытается отдышаться и нащупывает в темноте будильник. На часах почти пять утра, и солнце даже слегка не пробивается сквозь покрытое инеем стекло. Скарамучча щурится и различает свое отражение в зеркале. Оно мутное и темное, но несмотря на все изменения, это все ещё Скарамучча. Рыжий цвет смотрится неестественно дико внутри черноты, и до Скарамуччи наконец доходит, что выбивало его из колеи всё это время. На секунду Скарамучча инстинктивно тянется к тумбочке, чтобы найти хоть какое-то средство защиты, но его сознание наконец возвращает события прошедшего вечера.       Чайльд сидит на полу, опершись головой о край кровати, и спит. Он даже не просыпается от того, как кровать поскрипывает под движениями Скарамуччи. Скарамучча чувствует, что воздух разряженный и воняет сладким запахом крови. Он потирает своё лицо ладонями ещё раз, но пятен на пальцах не остается. Дыхание Чайльда хриплое и тяжелое, будто кто-то бьет по железному ведру палкой. Скарамучча видит его лицо только в отражении, но нервозность пробегает по рукам мурашками. Он бы мог застрелить его сейчас. Тем самым пистолетом, который лежит справа от Скарамуччи. Требовалось бы только спустить курок и потом немного повозиться, оттирая пол от чужих мозгов.       Скарамучча трясет головой и аккуратно спускается с кровати, стараясь не шуметь. Его глаза почти привыкли к темноте. Чайльд даже не двигается. Скарамучча невольно оглядывает его с ног до головы; лицо бледное и покрыто лёгкой испариной, а под ногтями осталась темная, засохшая кровь. Он сидит в белой майке и трениках, ботинки отброшены куда-то в сторону, под самую кровать. Рядом стоит железное ведро, наполовину наполненное талой водой. Скарамучча уверен, что она красноватого цвета. Скарамучча выуживает из тумбочки фонарь и выходит из комнаты, несколько раз его встряхнув. Желтый свет искажает формы предметов вокруг, и на железных стенах пляшут обугленные фигуры. Метель улеглась, и Скарамучче от этого чуть спокойнее на душе.       На кухне ещё темнее, чем в комнате, но в угловом окне потихоньку начинает светать. Лёгкая дымка пробивается сквозь плотный слой облаков. Скарамучча опускает фонарь на один из столиков, стаскивает с полки чайник и не спеша идет к входной двери. Весь мир будто застыл в ожидании, а Скарамучча медлит вместе с ним.       Железо громко клацает, и на улице стоит жуткая холодина. Скарамучча промерзает за несколько секунд и выдыхает облачко пара. Горло першит, но свежий воздух будит Скарамуччу до самых костей. Ботинки скрипят по снегу, он голыми руками хватает снег и набивает им чайник. На горизонте дымка начинает рассеиваться и грязно-розовый закат саднит в самых лёгких. Скарамучча невольно засматривается, и все события вчерашнего вечера отчего-то кажутся невозможным до колик сном. Лучше бы так и было, но, по крайней мере, Скарамучча все ещё жив.       Скарамучча возвращается домой с чувством облегчения, как будто он вынырнул из проруби, в которой захлебывался и тонул. На кухне Скарамучча включает подачу газа из баллона и зажигает плиту. Огонь синий и теплый, и Скарамучча держит над ним ладони, чуть прикрывая глаза. Мокрая от пота футболка нагревается и неприятно липнет к коже. Чайник тихо кряхтит, когда Скарамучча ставит его на газ. Скарамучча взбирается на один из стульев с ногами и роняет голову на руки. Спать не хочется, но внутри неприятно скребутся остатки кошмаров.       Скарамучча удивлен, что Дотторе опять в них. Будто что-то в Чайльде напоминает о нём так сильно, что зубы свербит. Дотторе давно не пугает его, как в детстве. Скарамучча смирился с его методами и цепким взглядом, но внутренний ребёнок Скарамуччи сжимает при виде его улыбки. Чайник громко свистит, и Скарамучча спрыгивает со стула, голыми ногами шлепая по кафелю. Пакетик чая утопает на дне кружки, и Скарамучча дует на воду, наблюдая, как она волнами расходится в стороны. Он жадно глотает остуженный чай и довольно жмурится. Часы на стене тикают, и Скарамучча зацикливается на секундной стрелки, вырезающей круг.       - О, это то, что надо, - кружка вырывается из рук, и Скарамучча дёргается на резкий звук позади себя. Чайльд залпом выпивает всё и довольно вытирает губы. Он мокрый, расслабленный и сонный. По его виску стекает капля пота, и замыленный взгляд бродит по комнате. На щеке Чайльда красной полосой отпечатался кусок одеяла. Влажные волосы распушились и вихрами стоят на затылке. Скарамучча прыскает себе под нос, и Чайльд смеряет его взглядом. Если честно, выглядит он как взъерошенный воробей. От вчерашнего угрожающего животного не осталось и следа, и Скарамучча улыбается, находя в себе подобие умиротворения. Он привык, что Дотторе после особенно изматывающего и грубого эксперимента, перетряхнув все органы Скарамуччи наизнанку и продырявив его вены, успокаивающе гладит его по плечу и говорит, что всё будет хорошо. Мама сверяет на доске данные, болезненно нажимает на его челюсти и иногда загоняет его до мутного взгляда и дико стучащей в висках крови в экспериментальной комнате, а потом покупает ему сладкую вату в парке и разрешает общаться с лаборантами до поздней ночи. Боль всегда вознаграждается, и Чайльд виновато улыбается Скарамучче. За чай, конечно же.       Его (блядские) глаза скользят по Скарамучче и останавливаются чуть пониже лица. Скарамучча знает, что он там видит. На его шее большие, черно-фиолетовые синяки в виде чужих ладоней. С утра они оттеняли его волосы. Скарамучча чуть откидывает голову назад. Разрешает смотреть. Чайльд поджимает губы и отворачивается. Он выглядит уязвимым; его рот чуть приоткрыт, брови изламываются, и глаза считывают реакцию Скарамуччи, будто при любом неосторожном движении он сломается, как фарфоровая кукла.       - Ты вчера отрубился прямо около моей кровати, - как бы между прочим замечает Скарамучча и потирает затылок ладонью. Чайльд подпирает бедром кухонную раковину и складывает руки на груди.       - Да, я… случайно. У тебя воды не было. Я натаскал целую ванну снега, пока ты был без сознания. Я набрал со дна и попытался оттереть с тебя кровь. Пока возился, начал носом клевать. Тебя как звать-то?       - Скарамучча.       - Слушай, Скарамучча, ты это… Извини меня. У меня есть небольшие проблемы, - Чайльд не поясняет какие, но Скарамучче и догадываться не нужно. Чайльд улыбается и потирает тыльной стороной ладони лицо. Скарамучча кивает, будто бы все понял, и растягивает губы в ответ. Их голоса отскакивают от кафельных стен столовой, и Чайльд начинает копаться в тумбочках. На столе появляются банка сухого молока и овсянка. Скарамучча терпеть не может овсянку. Она липнет к нёбу и застревает в зубах, да так сильно, что потом приходится выковыривать её отросшими ногтями. Кислый вкус каши надолго остается в горле, потом никакой мятной зубной пастой не перебьешь. Но Скарамучча ничего не говорит. Чайльд сливает воду из чайника в кастрюлю и елозит ложкой по дну, чтобы она закипела быстрее.       - А почему ты один? – внезапно спрашивает Чайльд, и Скарамучча прекращает качать ногой из стороны в сторону. Врать у него всегда получалось так себе. Но Чайльд напряженно вглядывается в бурую от овсянки воду и не оборачивается на него.       - Моя мать метеорологом работает километрах в двухстах отсюда. Почти круглый год. Мы не видимся особо, только когда у неё отпуск. Она людей не любит. Работает на станции с ещё одной работницей, - Скарамучча замирает, ожидая вопроса «а какого чёрта здесь делаешь ты?», и он висит в воздухе электромагнитной бурей. Из Скарамуччи метеоролог никакой; он ничего не знает об особенностях климата и необходимых измерениях. Чайльд наклоняет банку и трясет её, высыпая порошок в кастрюлю. Её чуть потряхивает на газовом огне. Скарамучча подтягивает колени к подбородку и обхватывает их руками. Чайльд молчит. – А тебя как сюда занесло вообще?       - А я охотник за сокровищами, - отвечает Чайльд и подмигивает Скарамучче. Он выдыхает через нос. – Обычно работаю с заказами. Многие что-то на севере забыли, когда в спешке уезжали после расформирования города. То альбомы семейные, то драгоценности. Я за разумную цену разыскиваю, если кто до меня не забрал.       Скарамучча послушно кивает. А что не забрали – прибираешь к рукам, потому что так выгоднее. Можно и награду получить, и лишние купюры в карман сунуть. Только вот на подобный контингент Чайльд тянул в последнюю очередь. Шрам-то ведь у него, конечно, от доблестной схватки с сибирским морозом, а безупречным боевым навыкам его учил отец, чтобы за гаражами у шпаны мобильники отбирать. Чайльд размешивает кашу, пихает в воду палец и пробует на вкус. Морщится и цокает языком.       - У тебя молоко прокисло, - Чайльд снимает кастрюлю с огня голыми руками и тут же отдёргивает пальцы.       - Оно не может прокиснуть, там нет жидкости и лактобациллы не живут в таких условиях, - задумчиво отвечает Скарамучча и наблюдает, как Чайльд обдувает ладонь, сложив губы.       - И где вас таких только набирают? Повыпускали сосунков из колледжей. Башку дурью забили, а жизни нихрена не научили.       - Мне вообще-то двадцать пять.       - Ага, а мой дедушка – Ленин.       - Что, правда?       - Нет.       Скарамучча нахохливается, и ему на секунду кажется, что Чайльд это специально. После этой секунды он понимает, что не ошибся. Чайльд обворожительно улыбается и подмигивает Скарамучче. Скарамучча мрачнеет ещё больше.       - Ой да ладно тебе. Не обижайся, хорошо? Я привык иметь дело с людьми, которые не заботятся о таких вещах и делают прежде, чем думают. Хотя есть у меня один знакомый. Такой же зануда, как и ты. И шага не сделаешь, как он начинает нудеть на ухо. Жутко меня достал, но он выше меня по званию, так что свои комментарии я обычно оставляю при себе, - Чайльд заливает новую порцию овсянки, но на этот раз с обычной водой. Скарамучча начинает жалеть, что разрешил ему остаться. Даже если формально он не разрешал.       - Я почему-то уверен, что он о тебе такого же мнения, - Скарамучча хмыкает, и Чайльд возмущенно оглядывается на него, но каша начинает убегать, и он полностью сосредотачивается на ней. Скарамучча засчитывает это за свою личную победу и улыбается. Он разморенно смотрит в маленькое окошко под потолком и широко зевает, не прикрывая рот рукой. Тепло кухни, тихие переругивания Чайльда с плитой и беспокойная ночь заставляют Скарамуччу дремать на ходу.       - Эй, если ты заснёшь сейчас, я тебе каши не оставлю.       Скарамучча сонно кивает.