Наркотик

Только курю и не скучаю, улетели все печали. Сумка, кеды Calvin Klein, правда сделаны в Китае. Вижу девочку напротив, она что-то не втыкает. В её теле есть наркотик, и какой — я точно знаю.       Рафаил затягивается из самокрутки, прекрасно понимая, что в ней не обыкновенный табак. Его с недавних пор не беспокоит, что находится в сигаретах, которые он курит в Санкт-Петербурге. А в своём городе он не курит совсем, потому и тревожится о таких вещах не стоит. Главное, что теперь ему не скучно. Сейчас только не скучно, а через несколько минут станет совсем весело. Перед глазами пляшут черти, но он всё равно смотрит на главного чёрта, игнорируя галлюцинации. Шурочка очевидно не втыкает в происходящее, его глаза уже покраснели, а зрачки расширились, из-за чего его взгляд пугал своей неясностью. Неужели Рафаил так любит эти глаза? Какого они цвета? Он так много забывает теперь, когда каждая встреча с Шурой не может пойти без наркотиков. Когда сам Думский — наркотик. И Рафаил ощущает, что он тоже, когда Шура так сильно цепляется руками за его худые плечи. Его королевские пальцы оставляют синяки, а ногти царапины.       — В твоём теле есть наркотик, — зачем Рафаил теперь говорит это, если видит, что косяк, который курил Думский почти истлел. Он затягивается, но почти не выдыхает, глупо смеётся, когда слышит голос Верфского. Страшно даже думать о том, что лёгкие Шуры заполнены ядом, а он лишь стремится потребить как можно больше. Рафаил чувствует желание отобрать у Думского «каку», но вместо этого сам делает очередную затяжку, пытаясь, как и Шура, выдохнуть как можно меньше дыма. Он не может остановить возлюбленного? Или теперь не хочет, погружаясь в его город, как в ад. Кажется, бывший Санкт-Петербург, когда-то величественный Александр Романов впервые оправдал ожидания Достоевского, став городом, наполненным саморазрушением, — Расскажешь, какой?       — Я закинул что-то новое, говорят, синтетика, — Шура хихикает, но его взгляд снова размывается, он не здесь находится теперь. Помнит ли Думский, кто он такой? Рафаил видит, что сколько бы Шура не смотрел на него, он не понимает даже с кем говорит. Чувствует ли он что-то к нему? А сам Рафаил? Откуда вообще взяться чувствам на грязной Думской улице? И почему теперь Верфскому наплевать на существование любви, и интересно лишь, сколько дури находится в организме Шуры. Он помнит, сколько с дурью другого свойства боролся Москва. Виноват ли он теперь? Рафаилу наплевать, ведь он всё равно будет винить.       — Так выглядит мир, где я тебя всё ещё люблю? — голос Рафаила не дрожит, не выдаёт беспокойства и страха, но Шура всё равно кивает так, словно ему всё ясно, он делает вид, что очень серьезен и всё понимает. И в подтверждении тянет к нему свою красивую руку, на которой в последнее время кожа стала настолько тонкой, что Верфскому видно синие вены. Шура делает грустное выражение лица, когда рукой не находит чего-то, и улыбается лишь тогда, когда Рафаил берёт его за руку. Он выглядит как ребёнок. Просто очень жалкий.       — Но жаль, что это мир, где я тебя разлюбил, — Шура больше не смеётся и, вопреки словам, тянется к Рафаилу, падая всем весом на него и оставляя свою голову на его плече. Думский, верно, не понимает слов, которые теперь так смело произносит, поэтому Верфской и не придаёт им значения, прижимая его к себе в трепетных объятиях. Он уже привык доверять не словам Шуры, а его действиям. Возможно, однажды всё будет иначе, и Рафаил снова услышит от него стихи и романтичные признания в любви.

Она тянет сигарету, но почти не выдыхает. Её пальцы — королевы, ногти, губы — в бледно-алый. Подошел поговорить, она вся засуетилась. Непонятные слова, глаза будто дезертиры.