там чудеса: там леший бродит
Весна.
Лёгкий ветерок треплет волосы цвета вороньего крыла, забирается под тонкую чёрную кофту, гладит молочную кожу, пересчитывает выпирающие косточки, колышет серьги в мочках… То оковы, что незримыми цепями привязывают к дремучему лесу.
Тут
почти тихо.
Тут воздух
обычно насыщен кислородом, прохладой.
Но никак не гарью и дымом.
Тут бегают мелкие звери, рассекают вольные птицы. Сейчас они все судорожно убегают, улетают,
спасаются. Не пробуждаются, не возвращаются, а покидают эти края.
Весна.
После зимы всегда следует весна. А приходит весна, и цветы тут же спешат следом, распускаются сами… Красивые такие, разномастные, утончённые,
дикие. Жаль только…
В этом лесу не распустятся. Не суждено.
Не суждено вон тому зайчонку увидеть мир.
Этот кроха жалобно, на последнем выдохе, словно кому-нибудь есть дело до загнанного в лапы смерти существа, издаёт короткий визжащий писк…
И весь мир замирает.
Весна.
А ведь на дворе весна. Время наступления потеплений, время… Да не важно!
Не важно. Не…
Дыши.
Всё на мимолётный миг застывает. Внутри цепенеет тоже, царапая глотку болью.
За спиной полыхает хвойный лес. Небо окрашено огненными красками, растения объяты пламенем, чернозём окроплен алым невинных душ… Счёт идёт на секунды.
Раз, два, три. Шаг, второй, ещё…
Беги.
«Только бы успеть», — проносится в голове, а силуэт мелькает меж деревьев на максимальной скорости, но… Но. Не суждено.
Выдох. Не последний… Вдох.
Заново. По кругу. Запускай жизненно необходимые процессы.
Даже если ты не живой. Дикий невиданный зверь… Леший.
Дух-хранитель в человеческом облике, которому
есть дело. До каждого расточка, до каждого дружочка, до каждого живого существа, что страдают сейчас от рук людей.
Беги.
Беги, пока можешь. До талого.
Беги что есть мочи, до финального издыхания, до скончания сил, до…
падения.
Ноги путаются, не держат уже. Лёгкие жжёт, горло скребёт, пухлые щёки щиплет от смеси влаги и соли — вся нежная кожа исцарапана, ветки хлещут беспощадно…
Не хотят пропускать, не желают принимать чужака на своей земле. Только вот зов о помощи, немым криком застрявший где-то меж рёбер, прямо там, где…
Расширенные до того, что цвета радужек не разобрать, зрачки резко устремляются вдаль. Чувствует — кто-то пожаловал в его владения. Один, нет… Трое. Зашли в лес.
Но только первый из незваных нарушителей покоя имеет место быть.
Стоит тому переступить призрачную грань, вступить на
чужую территорию, как лес будто бы тотчас расступается, раскрывает все до единого потаённые местечки, те самые протоптанные зверушками тропинки, раскидывает руки для
родных объятий…
Кратко говоря, ведёт.
Только его. Только Чимина. Того самого Пак Чимина…
А он уже едва в сознании, ни живой, ни мёртвый. Выжимает из бренного тела финальные крупицы… Не может больше. Ни шагу, ни вдоха. И где же пресловутая человечность? Впереди пожар, позади — поле боя. Сирены воют, перекрывают гул в ушах. Дорогущая свободная рубашка похожа на клочья. В разводах. Грязи. Крови…
Коленки подкашиваются. Бурые глаза застилает беспросветная темень…
Другой оступается. Падает, катится… Пятнистая одежда цвета хаки рвётся, тоже окрашивается красным. Веки распахиваются, руки теряют металл, что грязным пятном отпечатывается на мелком сугробе ещё не растаявшего снега, а губы… Губы судорожно хватают воздух, но кислород в пробитую насквозь грудную клетку уже не поступает.
Последний спотыкается. Хнычет на грани слышимости от прострелившей ногу боли, летит кубарём прямиком в только-только растаявшую речку… Экипировка тянет на дно, ледяная вода кусается — в отместку за то, что тронули, загнали подобно добыче…
Чужое.
Пак Чимин ведь тут своё. Существо, которое тоже здешнему хозяину принадлежит.
Всплывает последний пузырёк, ледяные путы затягивают лишь глубже и глубже, в саму пучину… А в лёгкие просачивается первая капля. Смертельно. Отсчёт запускается.
Всё-таки не стоит злить лешего.
I really love you forever
Но. Но. Но.
Ему пасть никто никогда не даст.
Даже пусть разозлит до бешенства, выведет и доведёт, пусть так. Пусть… Пусть распсихуется, ведь как его не крути, а одной любви здесь всё равно недостаточно, пусть влепит пощёчину, сорвётся и улетит в Нью-Йорк. Ничего страшно. Ничего…
I love you the last time
Каждый дух-хранитель рождается и умирает вместе с отведённым лесом. А вместе с тем не покидает пределов своего пристанища,
детища.
Даже при условии наличия целой своры возвышенных
взаимных чувств.
Так что эти заласканные руки наносят удары в отместку,
не заслуженно.
А леший понимает всё-всё, прикосновения с завидной жадностью принимает.
От него они всё подобны поцелуям… Поцелуям некогда реальным. Стёртым с памяти веков.
I love you the first time
В воздухе — звонкий смех вперемешку с ангельским голосом и пением струн скрипки, неловко перебираемых музыкальными пальцами самого Юнги… Мин Юнги.
Кажется, это был Вудсток.
Заблудшая душа. Отчаявшаяся, воющая от боли. Не за себя,
за него… Молил всех известных человечеству богов не забирать, не отнимать, погибал мучительной смертью.
Два
уже не стучащих в унисон сердца. Одно разодрано на ошмётки… Две могилы.
И наново запущенная жизнь. Единая с природой.
I really love you forever
В ответ не тронет ни за что.
Ни тогда, ни сейчас.
Поймает разве что, не позволив соприкоснуться з землёй.
— I would do anything for you, babe.
Сам просился, сам скулил и волком выл.
Желаемое получил. Запомнил всё до мелочей, деталей, крупиц… Но не
тот день.
Лишь размытые образы и только один короткий разговор, единый эпизод после.
— Oh, my princess, blessed is this union…
Худощавые руки подхватывают бездыханное любимое тело. Не позволяют пасть ничком. Более того, наоборот — укладывают на мягкий мох предельно бережно.
Пальцы гуляют в тёмных спутанных волосах, стирают уродливые капли с тела…
Моё, моё, моё набатом в голове. Рикошетит от стенок мозга, разжигает жгучую злость в клетке из рёбер… Людям вход воспрещён. Ни ногой не пустит. Только одного.
Родного. Балансирующего на грани жизни сейчас…
Нет, нет, нет.
— Белладонна, — на рубеже шёпота, одновременно с последним выдохом.
Нет.
Юнги других единолично в костлявые загребущие лапища смерти передаст. Лишь одного не позволит отобрать. Бесценного. Потому что…
Бесконечно.
Пульс в груди затихает, тело замирает.
Нет!
Густой туман расстилается посредине леса. Отрезает пожар и поле боя, окружает небольшую поляну, обнимает две души… И пропускает лишь юного лисёнка. Совсем ещё кроху. Смышлёную кроху. Пушистую такую, рыжую… Подползающую с жалобным лаем.
Прямо под бок бездыханного
человека, чью душу заграбастала…
Война.
А тут тишь. Не шелохнётся лес. Обрывается жизнь…
Нет, не…
Он вдыхает кислород. Юнги тоже, тут же, следом.
Обратный отсчёт подходит к концу у малюсенького крохи, что сворачивается под боком человека. Лечит, лижет… Жертвует собой.
Благодарит за всё. И леший принимает.
Шепчет что-то одними лишь губами. А дыхание… Замирает.
Время вышло. Только вот смертный час забрал
другого.
Неподъёмные веки едва-едва приоткрываются. Пересохшие уста размыкаются в следующий миг, произнося просьбы о прощении… Ослабшая ладонь находит своё место.
В чужой.
В родной.
— Спасибо, — в унисон, в два надорванных голоса, в сопровождении двух золотых слёз.
Одна у лешего, другая — у человека. А руки сцеплены в крепкий замок: пальцы переплетены, ладони никому и ничему не разъединить… Действительно,
там чудеса.
В памяти диковинного существа — их прошлая жизнь. Совместная. Там, в далёком иль довольно близком прошлом, Чимин пел под аккомпанемент его игры. И пока клавиши послушно подчинялись, на фоне распинались скрипки, а потом… Всего лишь через какой-то миг после… В самый разгар фестиваля… Кому-то пришёлся не по душе их союз.
Теперь же на дворе двадцать первый век. За пределами неприкосновенного леса пик военных действий… Только вот в памяти
вновь всё ещё человека, зовущегося
нынче Пак Чимин, совместные воспоминания начинаются с глубокого детства, с плутания как раз в этих диких чащах, а ведь…
Там леший бродит. Невзлюбивший людей леший.
Он не терпит посторонних на своей территории, всегда злится на них, гневается за малейшее вмешательство… Не пускает — не пропускает и не подпускает — чужих.
И есть за что! Один устроенный в связи с войной пожар чего стоит… Не говоря уже о том, что тронули,
ранили сокровенное. Ещё и не раз, ещё и… Однажды смертельно.
Так что прогоняет заслуженно. Всех. Без разбору. И чистое, редкое везение, если путник остаётся в живых, а не отправляется на тот свет, прямиком в загробный мир…
Но, как известно, у любого правила бывают исключения. И эта лазейка доступна одному единственному. Родному. А страшно сильный и сильно страшный Мин Юнги, дух-хозяин здешних земель в человеческом обличии, трепетно склоняется здесь и сейчас над этим самым исключением. Над своим
бесценным. И он его безусловно… Бесконечно.
