Broken

      «19 июня 1996 года. День, когда Темный Лорд убил Гарри Поттера и уничтожил Орден Феникса, последнюю помеху на его пути к могуществу, и пришел к власти. В тот день над Магической Британией сгустились тучи и в небе надолго повисла черная метка, обозначающая начало апокалипсиса и Второй магической войны.» — гласила вводная часть учебника по истории магии ⅩⅩ века.

***

      «Ты глупец, Гарри Поттер.» — вспышка.       «Мне тебя жаль.»       «Ты потерял все!»       «Авада Кедавра!»       «Нет!»       И еще одна вспышка. И еще, еще и еще. Воспоминания проносились перед глазами, словно кадры со старой кинопленки. Она уже ни раз прокрутила в голове смерть Рона, который всеми силами защищал ее и Джинни, но не сумел увернуться от воспламеняющего заклятия Долохова. Смерть Люпина, когда, защищая Тонкс, он напоролся прямо на кинжал Беллатрисы. Смерть Дамблдора, когда Темный Лорд лично запустил в старого директора Круциатус и пытал его до тех пор, пока тот не стал умолять о смерти. Она помнила связанного Невилла, который претерпел ту же участь, что и его родители. И Гарри, который до последнего боролся с Волдемортом и перед самой своей смертью приказал Гермионе сматываться отсюда, найти убежище там, где ее никто не найдет, а когда придет время, выпадет подходящий шанс — вернуться и отомстить за всех них. Он не смог увернуться от решающего удара Темного Лорда, замертво падая на каменный пол атриума. В голове эхом отдавался лишь собственный крик, когда она увидела его стеклянные глаза. А потом перед глазами все поплыло.       Она и не помнила, как очутилась на Лисон-стрит и сколько пролежала на том тротуаре посреди людного Дублина. Все было словно в тумане. Вот ее поднял какой-то мужчина, попытался ее разговорить, но все его слова проносились мимо нее, будто и вовсе были адресованы не ей. Потом он усадил ее в машину и куда-то увез.       За все это время Гермиона не произнесла ни слова, лишь смотрела опустошенным взглядом себе под ноги, пытаясь утешить себя мыслями о том, что это всего лишь сон. Кошмар. Что все ее друзья и близкие не мертвы. Что это просто разыгралось ее воображение. Но сколько она ни старалась, картинка произошедшего каждый раз возвращалась к стеклянным глазам ее лучшего друга, замертво падающего, пораженного убивающим проклятием Темного Лорда.       Она надеялась, что мужчина, нашедший ее, увезет ее куда-нибудь в лес или в заброшенный дом, где изнасилует, истязает или даже того хуже, убьет ее, чтобы она не мучилась мыслями о тех, кто умер и попал в плен к Темному Лорду, но ее ожидания себя не оправдали. Священнослужитель, как позже поняла Гермиона, привез ее в воспитательно-исправительный приют Святой Магдалины при католической церкви, посчитав, что она одна из тех «падших» и никому не нужных девиц, которые по воле Господа оказались выброшены на улицу. Во втором он, конечно же, был полностью прав.       Гермиона и не заметила, как ее переодели в потрепанное коричневое платье, похожее больше на форму тюремных заключенных и увели вглубь приюта. И вот, она уже стояла посреди комнаты, обставленной минимальным количеством мебели, выполненной в темных тонах, в которую через темные шторы почти не проникал дневной свет. Она все также смотрела себе под ноги, не поднимая взгляда карих глаз на женщину, что сидела перед ней и внимательно разглядывала ее. Разговор она начинать не спешила, но судя по всему, когда молчание ей наскучило, все же начала свою «приветственную речь».       — Философия приюта Магдалины очень проста, — сестра Бриджит, как ранее узнала Гермиона, говорила вдумчиво и размеренно, но голос ее звучал для Грейнджер отдаленно, словно пещерное эхо. — Благодаря молитве, чистому образу жизни и тяжелой работе падшая душа может найти путь назад к Иисусу Христу, Господу нашему и Спасителю. Мария Магдалина, покровительница приютов Магдалины, сама была худшей из грешников, отдавая за деньги свою плоть развратникам и сластолюбцам.       Стул монахини с характерным скрежетом отодвинулся. Она медленно подошла к Гермионе и подол ее черного платья попал в поле зрения девушки.       — Она искупила свои грехи, лишив себя всех удовольствий плоти, включая пищу и сон, работая тяжко, и в конце концов смогла представить Богу чистую душу, пройти через небесные врата и получить вечную жизнь.       Еще с минуту женщина разглядывала Гермиону, а после тяжко вздохнула.       — Подними голову, девочка.       Гермиона повиновалась приказу, машинально подняв голову, словно она была марионеткой в руках опытного кукловода, и устремила пустой взгляд в лицо сестры Бриджит. Не мигая, она смотрела в глаза старой монахини, не произнося ни слова. В глазах стояли слезы, но плакать она не собиралась.       Ей больше не ради кого было плакать. Все ее друзья и учителя мертвы, либо доживают свои последние мгновения в плену у Темного Лорда, школа захвачена, а родители и подавно не знают, что с ней произошло. Возможно, они будут ее искать, но лишь навлекут на себя погибель. Волдеморт не остановиться ни перед чем, пока не уничтожит всех грязнокровок в магическом мире. Он уничтожит и ее родителей, когда придет к ним с вопросом, где их дочь.       — Как твое имя?       — Гермиона, сестра, — голос надломился.       — Необычное имя, — задумчиво произнесла монахиня, после чего развернулась и направилась обратно к своему столу. — Но более оно тебе не понадобится. Твоим номером будет 17.       Сказать, что в этот момент у нее ушла почва из-под ног, это значит не сказать ничего. Ее насильно привезли в это место, больше напоминающее тюрьму, чем приют милосердия, а теперь еще и лишили имени. Единственного, что отличало ее от всех воспитанниц этого места.       — Но сестра, я думаю, мне здесь не место, и я могу уйти, — попытавшись собраться с силами, Гермиона вымолвила первое, что пришло ей на ум. — Должно быть произошла какая-то грубейшая ошибка. Моя семья будет меня искать.       — Девочка, никто не будет искать тебя, — выражение лица старухи выражало презрение и насмешку. Можно было почувствовать яд, который сочился сквозь ее слова. — Если бы ты была кому-то нужна, то сомневаюсь, что отец Джордж привез бы тебя сюда. А ведь он нашел тебя в потрепанной, я бы даже сказала изорванной в клочья одежде, лежащей посреди улицы. Если бы я лично увидела это зрелище, я бы точно не смогла назвать тебя леди из приличного общества.       Она могла слезно доказывать, что она не та, за кого ее принимают. Что у нее есть родители и достойное прошлое, которое никак не связано с блудническим образом жизни, но кто же ей поверит. Как уже отметила монахиня, весь ее внешний вид и обстоятельства, при которых она попала в приют, говорили об обратном.       — Сестра Джуд ждет тебя за дверью, — после минутного молчания снова раздался голос сестры милосердия. — Она покажет тебе твое место работы и расскажет все, что тебе нужно знать.       Гермиона чувствовала себя запертой в клетке. Она уже не раз про себя отметила, что все в этом месте напоминало ей тюрьму, начиная с этой странной одежды, одинаковой на каждой воспитаннице приюта, заканчивая каторжной работой, которой занимались девушки, не говоря уже о телесных наказаниях, которым они подвергались.       Гермиона не раз слышала об этих приютах и поверить не могла, как на самом деле тут обстоят дела. Раньше приюты Магдалины должны были быть пристанищем для девушек, которые оказались в затруднительном положении и были вынуждены торговать своим телом, чтобы обеспечить себя хотя бы крошкой хлеба. Сейчас же в эти исправительные колонии попадали все, кого общество посчитает хоть на фунт ниже себя по статусу. Здесь оказывались и блудницы, и девушки, которых общество ошибочно приняло не за тех, кем они являлись из-за своих общепринятых стандартов поведения, и те, кто невольно стали жертвами насилия. Матери, которые незаконно зачали и родили ребенка, и их дочери также попадали в число эдаких грешниц. Даже простое общение незамужней девушки с мужчиной считалось кощунством и приводило к подобным последствиям.       Уже идя по коридорам, ведущим в цокольное помещение, Гермиона смогла по-настоящему ощутить ужас происходящего. Девушки мыли полы, стоя на коленях, гладили простыни и готовили. И все это — в промышленных масштабах и без толики солнечного света: приходилось управляться с огромными механизмами и тяжелыми сковородками, с которыми справился бы не каждый взрослый мужчина, не говоря уже о бедных женщинах, девушках и девочках. Некоторым из них не было и одиннадцати лет.       Только сейчас юная волшебница поняла, в каком положении оказалась. Без средств связи и палочки она точно тут не выживет. А о доступе к миру за стенами приюта и говорить не стоило — его у нее точно не будет. Устроить побег будет практически невозможно.       — Ты меня слышишь?!       Надменный голос монахини вывел Гермиону из мыслей, заставляя встрепенуться и оглядеться по сторонам. Девушки смотрели на нее то ли с ужасом, то ли с сожалением. Некоторые и вовсе не поднимали своих голов, продолжая работу. Общаться между собой тут тоже было строго запрещено.       — Да, сестра, — чтобы ни сказала эта монахиня, Гермиона не стала переспрашивать и навлекать на себя лишние проблемы.       В лицо прилетел синий, выцветший и местами грязный, запачканный кровью и непонятными пятнами, запон. Гермиона не без отвращения, но не выказывая сопротивления надела его, понимая, что полное повиновение — пока что лучший выход в данной ситуации, а своеволие только доставит ей проблем и приведет к наказанию, которое ее и без того измученное и истощенное тело не выдержит.       Ее поставили на стирку. Грязное постельное белье, которое отправляли в «прачечную» госучреждения, армия, больницы и отели, одежда священнослужителей и прочих прихожан католической церкви, при которой работал приют, ложились на плечи воспитанниц приюта, и это была еще малая часть той работы, которую должны выполнять женщины.       Острый запах химических средств, что добавляли в воду для более тщательной стирки, ударил прямо в нос, заставляя отвернуться и задержать дыхание. Запах был настолько едкий и отвратительный, что жгло не только глаза и носовые полости, но и кожу на руках. Гермиона сморщилась, касаясь руками холодной воды в медном тазе, доставая со дна то ли пододеяльник, то ли простынь, перепачканную кровью. Несмотря на то, что находиться здесь было невыносимо, она начала осторожно, стараясь не повредить кожу на руках, тереть белье о жестяную ребристую поверхность стиральной доски.       — Нужно сильней тереть, иначе сестры будут недовольны, — картаво прошептала девушка, стоящая рядом.       Английский ее явно оставлял желать лучшего. По ее акценту было понятно, что девушка была явно не из Ирландии и даже не из Англии. И этот факт заставлял еще больше ужасаться происходящему здесь.       Гермиона не поверила, что нашелся хоть один человек, который с ней заговорил, кроме этих ужасных сестер милосердия, которым явно следовало бы открыть словарь и прочитать значение слова «милосердие». Она в оба глаза уставилась на девушку, совсем позабыв о стирке. У нее были короткие, сальные, едва доходившие до подбородка черные волосы, нос с горбинкой и большие карие, почти черные глаза.       — Если плохо постираешь, то тебя накажут и заставят перестирывать, только уже в два раза больше одежды, — она пихнула Гермиону локтем, напоминая о работе и сама поспешила вернуться к ней, как бы монахини не подумали, что они обе бездельничают. — Меня уже так однажды наказали.       Опомнившись, Гермиона заново начала тереть белую ткань, повторяя действия за девушкой, с каждым разом наращивая темп. Она отчетливо чувствовала, как с каждой новой постиранной простыней или рубашкой кожа на пальцах начинает стираться чуть ли не до крови, а вода, пропитанная химикатами, начинала щипать и обжигать свежие раны. От неприятных ощущений на глаза выступили слезы.       — Плакать тоже не советую, — и снова раздался шепот черноволосой девушки. — Монахини этого не любят. За это они наказывают.       Сдерживая слезы, Гермиона через боль продолжала тереть грязную одежду, иногда краем глаза поглядывая на монахинь, которые спокойно сидели в стороне, наблюдая за мучениями девушек. Она готова была поклясться, что те смеются над ними, поговаривая, что так и надо этим девицам, не постыдившимся раздвигать ноги перед мужиками. Одна только мысль о том, сколько же здесь застряло ни в чем неповинных девушек, как она, приводило Гермиону в бешенство.       За стенами церкви приют знали, как ничем не примечательное место. Девушки стирали одежду, выполняя свою работу, за которую, как все думали, им платили, а после во дворах развешивали постиранное белье, и как только она высохла, снимали ее и уносили, чтобы погладить. Казалось бы, обычная прачечная, где женщины добровольно живут и работают во благо общества, если не знать всех черных дел, что творились внутри воспитательно-исправительной колонии.