Broken

      Они спали в комнатах по двенадцать человек, хотя едва ли это помещение, больше напоминающее чердак, без окон и с единственной дверью, которую запирали на ночь, можно было назвать комнатой. Весь день с шести утра и до позднего вечера девушки проводили на ногах, работая как проклятые: готовили, стирали, гладили и мыли полы. Монахини не давали им даже времени на перерыв и обед, держа на строгой хлебной диете. А провинившихся и вовсе запирали в подвале, в зависимости от тяжести проступка, в холодной комнате, напоминающей по своему подобию тюремную камеру, лишая их единственного куска хлеба и воды.       Точную дату назвать было сложно, но за то время, что Гермиона провела в этом приюте, она успела похудеть килограммов эдак на пятнадцать, а может и на все двадцать. Она понимала, что медленно, но верно сходит с ума, так как уже начинала путаться в датах и днях недели. Она даже не знала, как теперь выглядит, так как монахини не давали им смотреться в зеркала, лишь знала, что по ощущениям очень исхудала и должно быть сейчас выглядела, как скелет. Волосы, которые теперь доходили максимум до плеч, были ужасно спутаны, а голова сильно чесалась. Длины она лишилась еще около месяца тому назад, из-за того, что мыться им было позволено лишь раз в неделю, а порой и того меньше.       Гермиона знала, что непослушание выйдет ей боком, но все равно не сразу поняла, как было можно, а как — нельзя. Лишь после пары наказаний она начала во всем слушаться монахинь. За общение с другими девушками или попытку оказать им помощь ожидал выговор, за любое непослушание или невыполнение приказа ждала порка или того хуже, заточение в подвале, за попытку бегства — самое тяжкое наказание. И она не решалась пытаться сбежать только по этой причине, ибо ее ослабшее, истощенное и измученное тело не вынесет, если ее поймают и накажут.       И ведь наказания были не самой худшей частью ее заточения. Хуже наказаний была только работа, которую ее заставляли выполнять. Стоять голыми коленями на холодном полу и мыть его с каждым днем становилось все тяжелее, несмотря на то, что это было привычное ежедневное занятие каждой девушки. И когда после этого адского труда Гермиону отправляли на кухню, готовить обед для монахинь, она еле сдерживала себя, чтобы не наброситься на еду как пещерный человек, который не ел несколько месяцев. Но она не брала в рот ни кусочка — знала, что накажут.       Гермиона не раз становилась свидетельницей того, как серьезно травмировались девушки во время той работы, которую им поручали выполнить. Химикаты, добавлявшиеся в воду, вызывали сильную аллергическую реакцию, а пресс, который использовали для того, чтобы гладить одежду, нередко становился причиной серьезных травм и переломов у воспитанниц приюта.       Она и сама успела получить сильнейший ожог на всю руку, когда доставала картофель из огромной пароварки. Больно было настолько, что она отбросила в сторону сковородку и раскидала всю картошку по полу, на что монахини-надсмотрщицы лишь посмеялись, даже не потрудившись ей помочь. На глаза накатились слезы, но осмотревшись по сторонам, она поняла, что ей никто не поможет. Девушки были слишком напуганы, чтобы оторваться от работы и, хотя бы, посочувствовать ей. После этого случая, Гермиона еще несколько недель не могла нормально работать, за что сестры на целый день лишали ее пищи, аргументируя это тем, что «кто не работает, тот не ест».       Условия жизни в этом приюте были просто ужасные, и возмущению Гермионы не было предела, когда она осознала, что никому до этого нет дела. Люди приезжали сюда, привозили и забирали вещи, косо и с высока смотря в сторону девушек, будто и вовсе не замечали, как тут с ними обращаются. Ведь пока «прачечная» отлаженно работает, всех все устраивало.

***

      За все время пребывания здесь, Гермиона поняла, как же пригодилось ее умение подмечать детали и запоминать всю поступающую информацию, хотя трудно было отрицать тот факт, что ее феноменальная память была уже не той, что раньше. И все же, она не раз замечала, что все свечи и лампы гасли в приюте примерно спустя два-три часа после отбоя, а последние шаги в коридорах прекращались примерно через час, или два, после того, как гасили свет. Она замечала, что, когда монахини-надсмотрщицы уходят на обед, в коридоре и в прачечной примерно на две-три минуту наступает полная тишина и девушки остаются одни без присмотра, пока не приходит замена. А задние ворота, ведущие прямиком с улицы в прачечную, открываются на закате, пропуская на территорию старенький серебристый фургончик, что приезжал каждый день, привозил грязное белье и забирал чистое. И возможно, если бы удалось подгадать нужный момент, когда сестер не будет ни в коридорах, ни в прачечной, а ворота будут открыты, то этим даже можно было бы воспользоваться и постараться улизнуть, но проблема была в другом. Гермиона осознавала, что она находится уже не в Англии и, в случае побега, идти ей некуда. Ее никто не знает, и никто не приютит ее у себя, разве что сдадут обратно в приют, или того хуже — в психиатрическую больницу, посчитав ее сумасшедшей или отбитой.       И вот, в очередной раз она наблюдала из окна третьего этажа, как серебристая машина въезжает на задний двор приюта. Гермиона, не отрывая взгляда смотрела, как монахини открывали черные стальные ворота, пропуская фургончик на территорию приюта, а после сразу закрывали, видимо пресекая таким образом попытку бегства. Водительская дверь открылась и оттуда выкатился полный мужчина преклонного возраста, доставая из внутреннего кармана бежевой ветровки сигару и спички. Гермиона хотела было еще немного за ним понаблюдать, но голос монахини, раздавшийся с другого конца коридора, заставил ее вздрогнуть.       — Чего ты там встала?! — брови женщины сдвинулись к переносице, и она решительно направилась в сторону Грейнджер, пока четки на ее поясе отбивали ритм в такт ее шагам. — Поторопись! Мистер Уолш уже приехал!       Медлить девушка не стала, так как видела, что сестра Бриджит сегодня явно не настроена терпеть ее поведение, а посему поспешила вперед в сторону лестницы, твердо ощущая на своей спине рассерженный взгляд монахини. Уже подходя к черному выходу, ведущему на задний двор, она услышала грубый мужской баритон. Голос явно принадлежал тому мужчине-водителю.       — Ни с кем не разговаривай, — с отвращением в голосе произнес он и выдержал паузу, вероятно, затянувшись. — Все эти девушки блудницы и грешницы. Они попытаются завлечь тебя и утащить в свою постель. Этот грех будет преследовать тебя всю жизнь.       — Что, прямо все-все? — с лукавой улыбкой на лице спросил юношу, за что схлопотал от мужчины озлобленный взгляд. — Виноват. Хорошо, я тебя понял.       Парень проводил мужчину взглядом, который направился вверх по лестнице, где его уже ждала одна из сестер милосердия, после чего открыл багажник машину. Они разговаривали с улыбками, пока сестра Бриджит передавала ему деньги, и оба упорно старались не замечать косых взглядов, что кидали друг в друга. Гермионе была противна эта напущенная вежливость, скрывающая за собой недоверие и лицемерие, поэтому она поспешила поднять с пола корзинку, полную постельного белья и понести к фургону.       Она отчетливо ощущала на себе звериный взгляд молодого парня, когда отдавала тому корзинку. Он, без всякого стеснения, позволял себе так откровенно на нее пялиться.       — Какие же вы все мерзкие, — бросил он вслед Грейнджер, когда она уходила с уже полной грязных полотенец, привезенных из отеля, корзиной.       — Что? — Гермиона обернулась, ошеломленная таким заявлением, и спустилась обратно к парню, остановившись в метре от него. — Это еще что значит?       — Сделаете все что угодно, лишь бы забраться к мужику в постель, — с напыщенным высокомерием сказал парень. — А потом еще и деньги за ночь потребуете. Мол, выполнила свою работу, оказала услугу, поэтому жду оплату своего «труда».       Его губы скривились в усмешке, которую Гермиона хотела немедленно стереть с его лица. Вынув сигару изо рта, парень выдохнул дым прямо ей в лицо, отчего Грейнджер стала кашлять, задыхаться и махать рукой перед лицом, пытаясь разогнать дым от сигары. Она, скрипнув зубами, поспешила убраться оттуда, когда поняла, что спорить с человеком, которому скорее всего не знакомы слова «вежливость» и «уважение», пустая трата ее времени, за что ее еще и наказать могут.       — Давай, поспеши, шкура, тебя ждет еще с десяток таких корзинок с бельем, — затянувшись, парень позволил себе отпустить еще один смешок вслед Гермионе. — Только на это ты и годишься.       Должно быть это стало последней каплей, смывшей все ее железное терпение, поскольку в следующую секунду она развернулась на пятках и подошла к парню, миловидно улыбнувшись, стараясь не выдавать своих намерений. Гермиона не думая высыпала гору грязных полотенец, что лежала в ее корзинке, на голову шокированного парня, после чего демонстративно кинула пустую корзинку на землю, развернулась и с гордо поднятой головой, довольная собой, прошествовала в приют, стараясь игнорировать проклятия, что кидал ей в след разгневанный парень.       — Ты пожалеешь об этом, продажная девка!       На крик сбежались все девушки и столпились в дверном проеме на крыльце. Сестра Бриджит, которая уже успела рассчитаться с мистером Уолшем, тоже не собиралась оставаться в стороне и, стараясь растолкать девушек, хотела протиснуться в эпицентр сея скандала, чтобы узнать, в чем его причина.       Разгневанный взгляд монахини встретил Гермиону у самого порога. Немедля, та схватила Грейнджер за локоть и потащила ее с глаз прочь, на ходу извиняясь перед мужчиной-водителем, что тоже был в шоке, наблюдая за сложившейся картиной.       Гермиона кричала, вырывалась, кидалась в монахиню проклятиями, но та успешно затащила ее в свой кабинет и рывком кинула на пол.       — Ты что вытворяешь, дрянная девчонка?! Забыла свое место?!       Глаза Гермионы были полны страха и ужаса. Она пыталась отползти назад, но в ту же секунду наткнулась спиной на стол, понимая, что бежать больше некуда.       — Я тебе напомню, где оно!       Гермиона вовремя успела подставить спину, пока бляшка от ремня не ударила ее по лицу. Удар, и слезы покатились по ее щекам.       Крики монахини продолжали сотрясать стены комнаты до тех пор, пока были слышны удары ремня. Она наносила удары явно не жалея сил, сопровождая избиение словами о том, что та не имеет ни имени, ни дома, ни каких-либо прав; что она не имеет ни прошлого, ни будущего и все ее существование зависит только от этого приюта; что до сих пор она была милосердна к ее выходкам, но терпению пришел конец. Но Гермиона ее не слышала, лишь стояла на четвереньках и терпела удары по спине, считая каждый. В голове эхом отдавались лишь лязги ремня и цифры. «Семнадцать, восемнадцать, девятнадцать…» — слезы ручьем текли по ее щекам, спина горела, но она не издавала ни звука, лишь продолжала считать. Она все сильнее чувствовала каждый новый удар, наносимый по уже сделанным, чувствовала, как по спине стекает кровь, но по-прежнему не издала ни звука. Лишь стойко терпела, считая, когда же закончится этот кошмар.       Счет остановился на сорока трех, когда лязги ремня прекратились, а последний удар пришелся по лицу. Кожа на спине горела адским пламенем, отчего любое движение приводило к невыносимым болям во всем теле. Ее пробила крупная дрожь, когда она подняла руку и попыталась ухватиться за край стола, чтобы встать с пола, но ничего не вышло.       — Подними голову, — голос монахини раздался у самого лица Гермионы.       Открыть глаза и посмотреть в лицо сестры ей далось с большим усилием — шея болела ничуть не меньше, чем спина. Монахиня взяла со стола зеркало и поднесла его почти к самому лицу Гермионы, показывая той ее отражение. И она увидела. И ужаснулась: глаза были красные от слез, на лице наискось тянулся красный отпечаток, волосы были растрепанные, на шее багровела красная полоса, оставленная ремнем, из которой явно сочилась кровь. И такие были по всей ее спине. Она была не в силах смотреть на свое отражение, но и отвести пораженный взгляд тоже не могла.       — Я хочу, чтобы ты видела, какая ты есть на самом деле, — голос сестры Бриджит звучал тихо и монотонно, почти зловеще. — Теперь, когда твое тщеславие ушло, а высокомерие повержено, ты свободна. Свободна выбирать между правильным и ложным, между добром и злом. Теперь, ты должна заглянуть глубоко в свою душу и отыскать то чистое и смиренное, что ты можешь предложить Богу. Тогда, и только тогда, ты найдешь спасение.