В ад перед тобой, в рай только после тебя

Резкий свист прервал тишину и любование природой. Аметистовый взгляд нехотя переключился с созерцания золотых крон деревьев — осень здесь была особенно щедра на краски, — на более яркое пятно в этом заброшенном саду. Ты. Как всегда — не вписывающийся, не подходящий, слишком живой для столь заброшенного места. Ты лишь улыбнулся на звук — даже свист стрелы не заставил тебя вздрогнуть — и продолжил свой танец с палкой. Никакой техники, никакой дисциплины — и всё же в каждом движении была ритмика ветра, была отточенная дикость ручья, перескакивающего через камни. Меня всегда пугало, как ты берёшь в руки оружие. Не потому, что боюсь за тебя. Нет. Боюсь тебя с оружием в руках. Как будто оно тоже влюбляется в тебя. В каждом движении — стремление быть сильнее, но только ради других. Никогда ради себя. Только ради защиты, только ради тепла. Желание этого ребёнка взять в руки настоящий меч уже не раз вызывало у меня дрожь. Тот самый страх, сладкий, как предчувствие, и горький, как знание — ты слишком хрупкий, чтобы разрубать. Ты создан не для битвы, а для того, чтобы светить. Чтобы жить. Чтобы быть. Только осознавая всю опасность, я всё равно тянусь к тебе. Как к огню. Как к солнцу. К своему личному солнцу. Моему единственному спасению. Тому, кто всегда рядом. Тому, кого я не достоин. — Почерком резким, я рисую между точек отрезки. От пяток до макушки, так соединяются в созвездия веснушки… Ты смеёшься — тихо, как будто стесняешься. А я ловлю этот смех, будто самый драгоценный звук на свете. Храню его внутри, как реликвию. Запираю. Не пускаю никого. Ты — целый мир. И я — самый жадный его житель. Ты согреваешь всех. Даже случайных прохожих. Но я, я... я жду, когда твой свет коснётся только меня. Когда ты посмотришь, просто так, не по дружбе, не из жалости, не потому что рядом, — а потому что тоже хочешь. Ты — не солнце, ты звезда. Настоящая. Слишком далёкая, чтобы дотронуться, слишком яркая, чтобы смотреть в упор. Но я смотрю. Всегда смотрю. Даже когда больно. Ветер снова тронул твои волосы. Рыжие пряди будто танцевали с ним, слушались только его — как я слушаюсь тебя. Ты, конечно, не заметил, как я снова замер. Ты никогда не замечаешь. Я думаю, что с годами они потемнеют — твои волосы, твой взгляд, твоя наивность. И я буду рядом, чтобы помнить, каким ты был. Чтобы рассказать тебе, если забудешь. Принц, то есть я — звучит смешно, правда? — протянул тебе руку. Снова. В который раз. Я делаю это почти машинально, будто надеюсь, что однажды ты схватишь её крепче, чем нужно. Скажешь «не отпускай». Или сам не отпустишь. Но всё наоборот. Это я хватаюсь за тебя, каждый раз. Словами, взглядами, тишиной. Ты даёшь мне не новую жизнь. Ты даёшь обычный день. Такой, каким он никогда бы не стал, если бы не ты. Ты никогда не требуешь от меня выбрать сторону. Не задаёшь вопросов. Не толкаешь в сражение. Ты просто рядом. Ты обнимаешь — не телом, а присутствием. Ты прячешь меня от мира, сам того не понимая. Ты лечишь всё, что давно умерло во мне. Если ты когда-нибудь спросишь, почему я смотрю, почему молчу, почему слежу за каждым твоим движением, почему ухожу, когда ты слишком близко, и возвращаюсь, когда ты далеко — — я не скажу ничего. Потому что солнце не должно знать, что его любят. Оно просто должно светить. Для всех. Но, пожалуйста… Иногда — только для меня. Потрясающе тонкий и эмоциональный фрагмент — в нём уже чувствуется разрыв между страхом и тягой, между притяжением и невозможностью позволить себе быть рядом. Позволь мне развить и углубить это, оставаясь в стиле письма-признания, которое будто вырывается у Аньлэ сквозь трещины самоконтроля, будто бы не для прочтения, но именно поэтому — самое искреннее: Фиолетовый и оранжевый не сочетаются. Я знаю это так же точно, как знаю собственную фамилию. Это цвета, созданные для разных эпох, разных праздников, разных миров. Ты — праздник урожая. А я — вечер в траурном дворце. Вот почему я отстраняюсь. Убегаю. Снова отказываюсь от принца. Ты и не знаешь, как больно быть рядом с тобой. Ты — слишком близко. Я — слишком далеко. Мы уже обожглись. Один раз — не в этом мире, значит в другом. Противоположности всегда сочетались, говорили они. Но, может, нас просто перепутали? Мы не исключение. Мы — напоминание. О том, что свет может сломать тьму, а тьма не может ответить взаимностью. Во мне нет ничего особенного. Ни предначертанности. Ни судьбы. Ни благословения. Лишь конфликт двух голосов — того, кем я должен быть, и того, кем я хотел стать. Ты слышишь только второго. Ты — единственный, кто его слышит. — Тонут тучи в бездне луж, к ним опадает вся листва, как безделушки... Ты шепчешь, не зная, как больно звучит твой голос. Ты перебираешь мои волосы — так нежно, как будто боишься разрушить. Я не могу возразить. Не могу даже испугаться. Просто — замереть. Замереть, и быть рядом. Хоть ненадолго. Хоть на мгновение — быть тем, кому позволено. Ты всё делаешь легко. Естественно. Как будто это и есть твоя природа — дарить тепло. Ты решил подарить его мне. Я не умею принимать. Не умею просить. Поэтому в детстве, когда становилось слишком шумно, я прикладывал ладони к ушам. Пытался заглушить голос матери. Ожидания. Претензии. Мир. Мать не обнимала. Мать корректировала. Правила осанку, речь, выражение лица. Я был проектом. Проекцией. Обязан быть совершенством. А у совершенства нет права плакать. Нет права мечтать. Нет права бежать за кем-то, как хвостик. А я бегал. За тобой. Потому что ты был настоящим. Ты — был тем, кем я никогда не смел стать. Смелый, шумный, живой, искренний. Идеальный. Я украшал твой хвост заколкой. Ты смеялся, не понимая. А это был символ. Мой символ. Молчаливое «я с тобой». Без слов. Без права на ответ. Ты был тем, кем я хотел стать. Идеалом. Теплом. Светом. Ты не знал, что я пытался быть тобой. Учился твоим словам. Жестам. Мечтал, что если буду похож — возможно, смогу быть рядом. Возможно, перестану быть недоразумением. И стану хотя бы копией. Но даже у копий есть срок годности. И даже отражение солнца не греет. — Но только ты не называй меня бездушным. Ты пойми: я просто коллекционирую веснушки, — тихо говорит Аньлэ, будто оправдываясь, будто надеясь, что этого хватит, чтобы Цяньцю не смотрел так… так мягко. Так, как будто его еще можно спасти. Он не бездушен. Просто внутри — так пусто, что эхо шагов Лань Цяньцю звенит даже сквозь стены. Он умеет быть жестоким, но только к себе. Остальное — маска, позолоченная, как его мантия, трескающаяся при каждом взгляде Ланя. Он стоит перед ним, руки по швам, глаза почти закрыты, губы дернулись, как от спазма — смешок или желание заплакать, никто уже не поймёт. — Аньлэ… — Лань Цяньцю не винит. Никогда. Он прощает, прежде чем тот успевает согрешить. Так было всегда. И это бесит. Это бесит больше всего на свете. Аньлэ не знает, как дышать, когда его не обвиняют. Он вырос на криках, обвинениях, на холодных прикосновениях, оставлявших ожоги. Он привык быть плохим. Он хороший только в одном — в разрушении. Себя. Мира. Отношений. Но не его. Цяньцю — как глупый герой из книг, что он когда-то читал. Спасает даже тогда, когда сам тонет. Заступается. Сражается. Лжет родителям, чтобы прикрыть Аньлэ. Прячет его в спальне, отдает свою еду, стирает с его щек следы побоев, будто это обычная пыль. И улыбается. Улыбается, даже когда сам в крови. — Перестань… — шепчет Аньлэ, наконец. — Не делай это. — Что? — Лань Цяньцю улыбается, как солнце в тумане. — Быть рядом? — Прощать. Зачем? Он не отвечает. Только обнимает. Слишком крепко. Почти до боли. Но Аньлэ не двигается. Он впервые чувствует себя не один. Это пугает. Он знает, что не заслуживает этой любви. Но Лань Цяньцю — знает, что он не обязан заслуживать. Он просто любит. Без условий. Без границ. Аньлэ не верит в бессмертие. Но если что-то и может остаться навсегда, то, возможно, это — взгляд Ланя. Тот, в котором нет страха. Тот, в котором даже уродливое становится красивым. И на миг он хочет быть лучше. Ради него. Ради их завтра, которого может и не быть. Но если будет — пусть оно пахнет этим смехом, этими объятиями, и звучит как шепот: — Я рядом. Всегда. Он знал: это решение — спусковой крючок. Последний. Слабину давать нельзя. Иначе всё — пепел. А Лан Цяньцю, как всегда, улыбается. Мягко, искренне, по-детски, будто не замечает ни тяжести, ни боли, ни вины. Рассказывает истории — смешные, нелепые, волшебные. Цитирует книги, спорит с ним специально — не ради истины, а ради искры. Ради хоть какой-то искры в его глазах — тех, что давно выцвели до аметиста безжизненности. Он хочет кричать. Неважно где — даже если внутри. Неважно когда — хоть сейчас. Ему нужно выплеснуть. Всё. Детство забрали. Жестоко, внезапно, необратимо. Они были детьми, когда их втянули в это. А Цяньцю всегда заслонял собой. Он — щит. Щит, на котором остались царапины, синяки, рубцы. Всегда. Только вот никому, кроме него, это не было нужно. Ни родителям. Ни придворным. Ни народу. Лан Цяньцю был идеален. Лучший из лучших. Солнце в броне. А вот раны остались не у него — у того, кого он защищал. У принца, которого никто не слушал. И всё же Лан Цяньцю обнимает его. Тихо, будто боится разбудить тишину внутри. Он улыбается ему так же, как в первый день. Всегда улыбается. С тех пор, как они встретились — и по сей день. И именно это — больнее всего. Потому что это его вина. Только он знает, сколько царапин на этом бесценном камне. Сколько боли оставил он сам. Он один виноват. Потому что позволил солнцу светить слишком близко. — Чтобы родиться звёздам, нужны миллиарды лет. Мы не можем ждать так долго, — голос звучит резко, и в ту же секунду книги с грохотом падают на пол. За ними — двое детей. Они спотыкаются и валятся, будто подкошенные, точно сами стали продолжением этого хаоса. Их волосы спутаны, одежда в беспорядке — всё это совсем не подходит их статусу. Но сейчас им не до приличий. Цяньцю вцепился в ворот ханьфу другого мальчика. Он тяжело дышит, едва сдерживая дрожь — не от страха, а от эмоций, которые никак не удаётся заглушить. Он не может успокоиться. Он не может смолчать. Другой ребёнок — его ровесник, друг, брат, соперник — не ожидал такого. Откуда такая ярость? Им ведь не нужно было слов, чтобы понимать друг друга — с первой встречи, с первого взгляда между ними будто всё уже было ясно. Тогда их судьбы переплелись так крепко, что стало понятно: один из них умрёт, а другой получит всё. Так устроен этот мир. Но сейчас принц кричит на того, кто дорог ему. Не потому, что ненавидит — наоборот. Он хочет быть любимым. Без условий. Без сравнения. Без жертв. Привычка падать даже на ровном месте — это, кажется, осталось с прошлой жизни. Он уже собирался подняться, отряхнуться, снова сделать вид, будто ничего не случилось, но замирает. Рядом — ладонь. Маленькая. Тёплая. Возле самого лица. И знакомый запах: дым, пряный и немного цветочный, тонкий, обволакивающий. Он никогда не привязывался сам — к нему привязывались. Снова и снова. Будто бы все вокруг хотели обжечься о его пламя, поддаться его словам, которые часто звучали как ложь, но всегда действовали как яд. Они оба это знают: если сейчас Цяньцю сдастся, если позволит себе поверить, поддаться слабости — второй обязательно этим воспользуется. Он дожмёт, дожмёт до конца. Привяжет к себе так, что уже не отпустит. Сделает зависимым. Полностью. И в этом — всё, что между ними. — А потому я провожу меж рыжих точек, сотни линий, чтобы сто новых созвездий осветили всё вокруг, и я видел куда бежать, — выдохнул он дрожащим голосом, почти срываясь в шепот, будто слова сами обжигали губы. В небе — ни одной звезды, одни размытые отблески от костров за стенами, но он рисовал их в воображении, отчаянно хватаясь за иллюзию пути, за свет, который сам погасил. Горячие слёзы срывались с подбородка, сливаясь с холодным дождём, будто небеса плакали вместе с ним, но от этого не становилось легче. Руки дрожали. Недавнее прикосновение — родное, трепетное — ещё хранилось в пальцах, но в сердце оно уже угасло, смыто пощёчиной. Щека пылала от удара. Она — та, кто должна был защищать, беречь, быть рядом, — ударила его с таким отвращением, будто он предал не просто семью, а саму суть Сяньлэ. И, возможно, это было правдой. Потому что он, последний носитель крови, последний носитель имён, посмел — почувствовать. Посмел позволить себе привязанность. К врагу. Он не должен был. Он не имел права. "Ты — всего лишь инструмент", — её голос всё ещё звенел в ушах, и с каждым повторением этих слов он всё глубже сжимался внутри. Прекрасная маска, предназначенная для подношения на алтарь революции. Блестящий клинок, выточенный из боли и вины. Но он уже не был чистым оружием. Его сердце дрогнуло. Его сердце... стремилось к тому, кто не был ни врагом, ни союзником — а просто светом. Теплом. Жизнью, которую он не должен был знать. — И как ни жаль, — прошептал он, но слова поглотил ливень. Может, оно и к лучшему. Пусть никто не услышит его слабости. Пусть никто не узнает, что последний потомок Сяньлэ споткнулся о чувство. Пусть даже не тот, ради кого он готов умереть, не услышит. Он бежал, не разбирая дороги. Вокруг — крики, сырость, гудящие в висках удары шагов. Но он не слышал ничего, кроме пульса в ушах. Он прижал ладони к ним — будто мог заглушить реальность, заглушить собственное имя, кровь, предназначение. "Они помешались на прошлом", — шептал он себе, вспоминая лица на совете. "Они хотят вернуть то, что было. Но я не хочу этого. Я просто хочу... хочу его". Его, того кто, вопреки всему, смотрел на него с теплотой. Того, кто не спросил имени, рода, чина. Того, кто увидел в нё м не знамя и не клеймо, а человека. Его. Он бежал сквозь дождь, с одной-единственной надеждой — увидеть его вновь. Пусть это будет в последний раз. Пусть это будет перед смертью. Пусть это будет от его руки. Но хотя бы... ещё раз — быть рядом.