Цветок, торчащий из брюк

Тэхен любил фотосессии, в которых был кусочек интимности. Любил эту витающую клоками атмосферу общего возбуждения на площадках, любил ощущать на себе жаждущие взгляды, раздевающие его догола, но сам никогда не снимал всю одежду. Только часть туловища должна быть обнажена, чтобы взгляды цеплялись за мягкие, ненавязчиво выпирающие кубики пресса на животе, чтобы внимание людей, видящих его на обложках самых популярных журналов, медовой патокой скользило от прикрытых глаз и совершенного лица, устеленного тенями, к острым, выточенным из мрамора ключицам и кромке классических черных брюк. Но апогеем шикарной фотографии стал цветок, небрежно заправленный в штаны. Тяжёлый бутон провисает под своим весом, его хрупкие лепестки будто вот-вот разлетятся по дуновению воздуха, затесавшегося в дверной проем фотостудии. Края цветка будто насыщенный в глубине океан, притягивают к себе внимание, плавно и незаметно уходя в темноту чёрно-белой фотографии. Тонкий стебель заходит под край брюк у самой пряжки ремня, попадая точно к промежности и утягивая за собой взгляды миллионов фанатов и фанаток по всему миру. Тэхен любит это очень сильно. Любит чувствовать на себе внимание, притягивать чужой взгляд, заставлять смотреть только на себя и ни на кого больше, полностью завладевая человеком. Это возбуждает. Но больше всего мужчину возбуждает малыш в платье, стоящий перед ним на коленях. — Не так быстро, милый, — Тэхен, пропустив сквозь длинные пальцы густые черные волосы Чонгука, потянувшегося к ремню на дорогих брюках, жёстко оттягивает его голову назад, заставляя закатить глаза и зашипеть от жжения на корнях. — Как же, всё-таки, ты любишь жестокое обращение с собой, мой маленький мальчик. — вторая рука ложится на открытые из-за лёгкого белого платья плечи и давит, заставляя опуститься ниже. — На колени, мой милый. Чонгука ведёт от такого разделения ролей. Ему жутко нравится подчиняться, а подчиняться Тэхену нравится до искрящихся вселенных во влюбленных и преданных глазах. Белое платье, срезы которого прошиты золотыми нитками, блестящими под ярким светом фотовспышек, неудобно задирается, собираясь складками под ногами. Оно лёгкое, буквально летящее по телу, облепляющее со всех сторон тонкое, непривычное для мужчин тело. Оголенные из-за тонких кружевных бретель плечи блестят под оставшимися после ушедшей съемочной команды тёплыми лампами. На красивой талии повязан золотой пояс, прикрепляющий к платью длинный волочащийся такой же белый подол. Молочное левое бедро оказывается почти полностью голым из-за широкого выреза, идущего от полов платья до самой широкой части бедра. Ткань бесстыдно задирается, выставляя почти прозрачное белое белье, украшенное спереди милыми кружевами, прикрывающими розовую киску между полными для модели ляжками. Чонгук поправляет платье так, чтобы колени встали на мягкую ткань, но Тэхен вновь несильно дёргает его за волосы, сводя хмурые брови на переносице. — Нет, Гук-а, твои очаровательные розовые коленки должны быть на полу. Парень оленьими глазами смотрит на жёсткий холодный пол, выложенный мраморной плиткой, но беспрекословно слушается мужчину, небрежно отбрасывая подол в сторону. Разрез оказывается выше талии, между совсем маленьких складочек на животе, оголяет для Тэхена ноги, меж которых нет просвета. — Тебе понравился мой подарок, малыш? — голос наполнился сексуальной хрипотцой, предвкушением и желанием. Чонгука он никогда не перестанет желать, хотеть и брать. Сделает все, хоть звезду с неба достанет, но этот прекрасный малыш останется с ним. — Да, Г-господин, — боже, кто позволил Чонгуку быть такой смущающейся и вместе с тем развратной куколкой? — Мне очень понравилось это платье, с-спасибо. Щеки очаровательно краснеют, будто он самый невинный малыш на Земле. Тэхен мягко поглаживает пальцем по виску и вздыбленным черным кудрям, улыбаясь. Конечно, его мальчик не мог не оценить это произведение искусства, созданное по эскизу Тэхена и для Тэхена. — Ты ведь хочешь отблагодарить меня за него, верно? — большой палец приподнимает любимое лицо за подбородок, заставляя поднять на себя глаза. В уголках собираются слезки возбуждения и нетерпения, а в глубоких зрачках плещется желание, согласие, трепет, любовь, благодарность и множество неописуемых чувств. — Да, Господин, я очень х-хочу, — язык почти заплетается от возбуждения. Чонгук чувствует, как по внутренней стороне мягких бёдер, чуть расставленных в стороны, течет каплями густая смазка. Она падает с округлых колен, которые скоро точно сотрутся и станут красными от неудобной поверхности, а Тэхен долго будет их зацеловывать и шептать извинения, на ткань, впитываясь в нее пятнами. Но сейчас никто из них не хочет что-то менять. Чонгуку нравится подчиняться, а Тэхену доминировать, и все довольны. Вот, что значит идиллия. — Видишь этот цветочек, малыш? — мужчина кивает на бутон, все так же торчащий из брюк. Он специально попросил съёмочную команду не трогать его образ, а просто скрыться как можно быстрее. Чонгука, его пару и личную модель, никто не должен видеть. Такой Чонгук — открытый, подчиняющийся, принимающий и согласный на всё — только для него. Только для Тэхена, и никого больше. В ответ младший кивает, поддаваясь теплым поглаживаниям по голове. — Думаю, он смотрелся бы гораздо лучше на тебе, мое золото, но я не могу его самостоятельно достать, — модель наклоняет голову, смотря в блестящие глаза снизу, взгляд которых прикован лишь к мужчине, — все мои руки заняты. И плевать, что правая рука совершенно свободна и расслабленно висит в доль тела. Но если Тэхен сказал, что все его руки заняты, значит так и есть. — Могу я помочь Вам, Господин? — и снова эти чудесные глаза, личный наркотик для Тэхена. Единственный и неповторимый, жгущий постоянно в лёгких и не желающий заканчиваться. — Конечно, малыш. Чонгук с неподдельной радостью, привстав с пяток и уперевшись ладонями в обтянутые строгой тканью сильные бедра, прихватывает зубами бутон около соединения со стебельком. Мягким, спокойным движением головы, за волосы на которой всё также крепко держится поплывший от прекрасного вида Тэхен, Чонгук вытаскивает растение. Парень отводит голову, снова почти присаживаясь на пятки, поднимает лицо вверх, показывая довольному игрой старшему цветок, зажатый передними крупными зубами. Пальцы в волосах активнее поглаживают почти мурчащего в голос Чонгука, а малиновые изящные губы растягиваются в улыбке. — Спасибо, мой мальчик, ты очень мне помог. Пальцы аккуратно забирают цветок, вставляя его выше виска в густые волосы с правой стороны. — Вот так, — тембр буквально кричит об удовольствии даже от таких незатейливых ласк. — Тебе он идёт намного больше. Но никому, ни одной живой душе не велено об этом знать, ты понял меня, малыш? Чонгук судорожно кивает, насколько это позволяет рука, внезапно оттянувшая волосы назад. — А теперь пора приступить к твоему любимому занятию, котенок, — парень на коленях неудобно ёрзает, хлопая пушистыми ресницами и светя покрывшимися тонкой краснотой щеками. — Пососать леденец? — а голос наивный-наивный. Но от этого не менее добрый. — Да, милый, твой любимый леденец. Тэхен утыкает Чонгука носом в свою ширинку, будто котенка, который не может найти корм. Небольшая пряжка на ремне неприятно шлёпает по широкому лбу, поэтому парень сразу же тянет руки к ремню, желая избавиться от весомой преграды на пути к любимому лакомству, но Тэхен быстро реагирует, оттягивая голову, грозно шипя, заставляет смирно уложить ладони на свои коленки. — Не помню, чтобы давал тебе разрешение раздеть меня. Чонгук сожалеюще мяукает, сжимая пальцами складки красивой ткани платья у начинающих пощипывать колен. Парня вновь утыкают в ширинку, но теперь более жёстко. Щека проезжается по плотной, неприятной сейчас ткани. Чонгук преданно утыкается прямо в пах, безошибочно определяя поднявшийся член своего Господина. Куколка не удерживает желаний, высовывая влажный, горячий язык и проводя им по ткани так, будто перед ним желаемая, но недоступная сладость. Он трётся щекой, размазывая собственную слюну, помечая, будто преданный щенок. — Так уж и быть, ты заслужил послабление, малыш, — Тэхен закусывает губу от невероятной картины перед ним, от возбуждённой невинной малышки, беспрекословно стоящей на коленях и подчиняющейся любому его слову. Мужчина четким движением расстёгивает брендовый ремень, вытаскивая его из брюк и отшвыривая куда-то в бок. Палец ловко вытаскивает большую пуговицу из петли, оставляя все остальное на малыша, неосознанно сжимающего свои сладкие ляжки, наверняка уже полностью измазанные в масляной терпкой на вкус смазке. Чонгук не теряется, шустро подскакивая и принимаясь по чуть-чуть расстёгивать змейку брюк. Помогает себе языком и губами, уже начинающими опухать и наливаться ярким красным. Брюки, не без помощи Тэхена, оказываются спущены, одной преградой меньше. Через фирменное чёрное белье четко выделяется красивый ствол. Несильно большой, несильно маленький, довольно толстый. Идеальный, как и весь Тэхен в целом. Такой, который не будет доставлять дискомфорт, и будет по максимуму приносить такое сладкое удовольствие. Чонгук прислоняется носом, втягивая тяжёлый мускатный аромат, свободно заходящий в лёгкие и проникающий во все дырочки. Киска Чонгука, возбуждённая до предела, невообразимо сильно колет, щиплет и возбужденно чешется, молит, чтобы ее коснулись. Боже, у него сейчас потекут слюни. Язык проводит прямо по стволу, на кончике которого выступил предэякулят, впитавшийся в дорогую ткань. Слюна размазывается по белью, а на кончике языка Чонгук чувствует любимый вкус. В его глазах загорается огонь, сжигающий все на своем пути. Он, не мешкая, зубами попеременно с двух сторон стягивает белье с мужчины, присасываясь губами к великолепному основанию ствола, который, вырвавшись на свободу, звонко шлёпнул парня по лбу, от чего ниточка природной смазки потянулась от уретры к нежной коже у кромки черных кудрявых волос, разрываясь и падая на высунутый язык младшего. Этот самый язык, который Чонгук только и успевает мочить, покрывая слюной, скользит по бритым большим яичкам, по шовчику, заставляя Тэхена крепче сжать любимые кудри в кулаке и закусить нижнюю губу. Он вылизывает горячий, крепкий ствол, тяжело ложащийся на язык, но ощущающийся так приятно из-за своих рельефов вен и капилляров. Розовая набухшая головка пропадает меж губ, обсасывающих прекрасный член, как конфету, как леденец. — Давай, малыш, — вырывается громом. Тэхен не любит показывать как ему хорошо стонами или звуками, но сейчас они вырываются сквозь крепко сжатые губы. — Бери глубже, я знаю, ты умеешь. И Чонгук слушается. Не может не. Ствол проскальзывает в мягкую расслабленную глотку, позволяя привыкнуть на секунду к ощущению заполненности глубоко в горле. Тэхен фиксирует голову куколки, двигая по своей прихоти и вжимая ровным носом в гладкий лобок с этой блядской недлинной дорожкой жёстких черных волос, от которых Чонгука ведёт. Он закатывает глаза до белков, помогая приблизиться к пику мужчине, водя языком, насколько это возможно. Все во рту влажно хлюпает, когда Тэхен вытаскивает ствол, позволяя Чонгуку, вошедшему в раж, сладко, вкусно с причмокиванием облизать всю красную головку, натирая основание и переходя на яички. Чувствуя дрожь в ногах Тэхена, запрокинувшего голову назад и выпустившего из себя пару скупых, но жутко довольных стонов, парень ускоряется, помогая руками. Напоследок он проводит языком прямо по уретре, отодвигая крайнюю нежную плоть, под которую ему так нравится залезать языком, и влажно целует, поднимая глаза на Тэхена. У того в глазах реальные вселенные, да перед ним чудо Господне. Чонгук, кажется, видит нимб над головой любимого, правда, светится он не белым или синим, а красным. — Закрой глазки, — полушепотом на последнем дыхании выговаривает старший, придвигая лицо малыша к своему члену. Сперма, выстрелившая густой длинной струёй из ствола, заливает пухлые красные щеки, располневшие губы, подбородок и капает гроздьями на прикрытую платьем грудь. — Вот так. Хороший малыш. Пальцы в их привычном жесте наглаживают корни волос. Чонгук подставляется теплым рукам, слизывая семя с губ и проглатывая. И все же, Тэхен любит своего малыша больше, чем фотосессии.