but i thought you might

Сентябрьская пятница. Им по двадцать пять.  — Итак, — говорит узистка, глядя с выжидающей улыбкой на Галадриэль с Халбрандом. — Хотите узнать… — Да, — перебивает Хал, что мгновенно провоцирует приступ смеха Галадриэль, и ей становится немного легче.  Узистка, дождавшись от Галадриэль кивка, объявляет: — У вас девочка. — Блин, — восклицают они на пару с Халом, хотя в интонации, его и её, заметен контраст. В его тоне приятное удивление и восторг. В её — лишь тревога. Именно тогда всё становится реальным. Не беременность — это-то как раз даже слишком реально, хотя с недавнего времени стало полегче. И, конечно же, помогает то, что экзамен позади, пусть результат пока и не известен.  Нет, всё выходит из гипотетической плоскости, как только она узнаёт, что ждёт дочь. Казалось бы, можно выдохнуть: всё идёт так, как должно. Главное — ребёнок здоров, и она каждую неделю повторяет это на сеансах психотерапии, хотя беседы с Ниэнной в целом помогают примириться с положением дел. Кажется, счастье — ориентир недосягаемый, поэтому Галадриэль просто сосредотачивается на чём-то вроде принятия, и её психотерапевт более или менее этим довольна. Галадриэль не говорит, как легко становится воспринимать жизнь как вереницу событий, пришедших без приглашения, как к добру, так и к худу, а ещё — как от этого тревожно. Она, будто корабль в море, всегда во власти какого-нибудь неизвестного течения. Куда лучше быть волной, что разбивается о киль, неустанно ища слабое месте, где бы оставить пробоину. — Но ты ведь так и думала, что будет девочка, — говорит Хал после, пока они в аптеке, где он забирает свои препараты. Галадриэль по-прежнему штормит — словно вот-вот накроет разбушевавшимися волнами. — Нет, я сказала, я опасаюсь, что у нас девочка. Нахмурившись, он с беспокойством вглядывается в её лицо — словно обнаружил в нём что-то, чего не ожидал и что ему не по нраву. — Что? — спрашивает она, глядя на него и никак не пытаясь скрыть раздражения. — Почему тебя это напрягает? — спрашивает он. — Что не так с девочками? — Ничего. Просто… — Она качает головой, избегая встречаться с ним глазами. — Просто думаю, с мальчиком было бы проще. — И ты не объясняешь, милая. Он резко останавливается в конце ряда.  Она не замечает. — Не знаю, Хал. Девочки в жизни со всякой хернёй сталкиваются, и мне не хочется, чтобы наш ребёнок… — Галадриэль? — говорит Амариэ, прищуриваясь, будто не доверяет своему зрению. Халбранд не двигается, встав стеной между девушками. — Солнышко… Но тут Амариэ, выйдя из очереди, направляет свои стопы к паре, как зачарованная, как лунатик, ошеломлённо глядя на золовку.  Галадриэль пронзает страхом, но она старается говорить ровно: — Эм, привет. И скрещивает руки на груди, словно так Амариэ не заметит. — О боже, — шепчет та, не обращая никакого внимания на Хала. — Амариэ, — начинает Галадриэль, но слово дрожит, стоит тревоге овладеть ею. — Пожалуйста, не надо… — О боже, — повторяет Амариэ, прикрывая рот в изумлении, глядя то на едва заметно округлившийся живот, то ей в лицо, точно всё никак не объединит это в общую картинку. — Ты ждёшь… Галадриэль едва успевает кивнуть, как Амариэ заключает её в крепкие объятия. — Мои поздравления, — шепчет она надломленно, будто плачет. Когда чуть отстраняется, в глазах и правда стоят слёзы, но открытая, широкая улыбка не может быть неискренней. — Я так за тебя рада. И Галадриэль ей верит. Халбранд — нет.  — Не знаю. Всё-таки лучше бы тебе отложить телефон на вечер, — говорит он дома, разрываясь между разговором и документом на ноуте. — Звонка от братца тебе не хватало. — У него нет моего номера, — отмахивается Галадриэль. — Ты же сказал, что не будешь работать. — Теперь есть. Ты, блин, дала свой номер его жене, — ворчит Хал, закрывая ноут и обращая всё внимание на неё. — Наверное, это уже главная тема в групповом чате Нолдор или чем они там пользуются…  — Хал. — Получается прохладно и похоже на предупреждение. — Раз она сказала, что никому не расскажет, то так и будет. Мгновение он молчит, глядя на неё бесстрастно. — Увидим.

***

Суббота в мае. Им по восемнадцать. Зрительский зал полон девчонок, что болтают и повизгивают в ожидании продолжения. — Как думаете, есть у него девушка? — спрашивает кто-то — несомненно, о вокалисте группы, которая только что закончила играть.   Лутиэн закатывает глаза и изображает рвотные позывы. — Его кольцо чистоты прям-таки кричит: «Я попрощался со свиданиями» — разве нет? Поджав губы, Галадриэль пытается не хихикать, когда на них смотрит Амариэ. Посыл её взгляда понятен: «Уймитесь». — Да боже мой, — ворчит Лутиэн, но вот возвращается музыка, и гомон толпы заглушает её следующие слова. — Думаю, кое-что он верно подметил, — говорит Амариэ после, во время прогулки по пляжу. Лутиэн уставляется на неё так, будто та только что сказала, что уходит в монастырь.  — И что конкретно? Что все мужики идиоты, ищущие себе вторую маму?  — Лу, он не это имел в виду, — закатывая глаза, произносит Идриль. — Его жене так повезло!  — Ну, если её так привлекает перспектива растить двадцатишестилетку, — ворчливо бормочет Лутиэн. Амариэ тихо смеётся. — Жёстко ты его. Не знаю. А ты как думаешь, Галадриэль? Она резко переключает внимание с моря на подруг. — Как думаю о чём? — О женолюбе, — отвечает Лутиэн с улыбкой. — Не спи. Галадриэль пытается найти какие-то слова, но на ум ничего не приходит. — Я там вроде как отключилась. Лутиэн прыскает со смеху, а Идриль смотрит на всё это с ужасом. — Ты как? Может, тебе нужно… — Спасибо, мам, она в норме, — отмахивается Лутиэн. — Я не догоняю. Если мужики так глупы и совершенно неспособны выполнять элементарные действия без женщины, которая помогает придерживаться верного пути, — (многозначительное возведение глаз к небу) — то почему именно они, мужики, принимают все решения? На компанию опускается неловкое молчание. — Последняя группа была полный отстой, — меняет тему Галадриэль. Амариэ хитро ей улыбается. — Правда ужасны, да? — спрашивает она, смеясь. — Почему вся христианская музыка так отвратна? — Может, чтобы мы под неё не танцевали, — с усмешкой произносит Галадриэль. — Ведь от танцев бывают дети. Они уже в доме, поднимаются по лестнице. — Ну, хоть в школе от этого отказались, — тянет Лутиэн со стоном. — Можете себе представить выпускной бал без танцев? Зачем бы оно вообще всё было надо? — А вы идёте? — спрашивает Амариэ. Лутиэн медлит с ответом, задумчиво прищурившись.  — Не знаю, — отвечает она наконец. — Галадриэль, ты? Она пожимает плечами, прикусив губу. — Меня не приглашали, — признаётся она. — Келеборн тебя не позвал? — дивится Идриль, нежданно включаясь в беседу; Аредэль тем временем пытается слиться с обоями. Амариэ хмурится. — Наверное, для него само собой разумеется, что вы идёте вместе. — Возможно, — говорит Галадриэль. — Не думала, что ты хочешь пойти с ним, — выдаёт Лутиэн, когда они уже ложатся. — Что-то прошло мимо меня? Галадриэль качает головой. — Не знаю. Внутренности сводит. — Знакомый вид, — говорит Лутиэн, падая на подругину кровать. — Колись. Кто он? К щекам приливает жар. — Никто, всё ровно. Лутиэн приподнимает бровь. — Я из тебя это вытяну, дай только срок. — Прекрати, — смеётся Галадриэль, приглаживая волосы. — Говорю же, всё ровно, не заморачивайся. — Ладно, — произносит подруга и задумчиво кивает. — А как насчёт следующего: я буду называть имена парней, а ты ничего не должна говорить? Закатив глаза, Галадриэль залезает под одеяло.  — Спокойной ночи, Лу. — Халбранд. Имя застаёт врасплох. — Почему ты решила начать с него? — Не знаю, — бросает Лутиэн с дьявольским блеском в глазах, — но твой ответ говорит сам за себя.

***

Сентябрьская суббота. Им по двадцать пять. — Блядь, не верится, что мы здесь, — ворчит Хал. — Да боже мой. — Галадриэль открывает бардачок и предлагает ему «тайную» пачку сигарет. — Вот. Он смотрит на пачку, затем на девушку, затем опять на пачку. — Откуда тебе… — Не парься. — Я не пойду туда, воняя, как пепельница, — говорит он. — Только подкидывать им новую причину меня ненавидеть. Она пожимает плечами, убирает сигареты обратно. — Как знаешь. Ни один из них не делает ни единого движения, чтобы выйти из тачки. — А можно просто поехать домой, — произносит Хал с зарождающейся надеждой. Она бросает на него изумлённый взгляд. — Ну и что же случилось с «давай лично сообщим семье»? — Я хуйню сказал, — отмахивается он от этих слов. — Не думал, что ты реально на это подпишешься. — Ну, мог бы раньше оповестить, — говорит она с прохладным смешком, после чего открывает дверь. Его зелёные глаза округляются. — Ты куда, блин? Она непонимающе хмурится. — В дом. — Мы рано, — протестует он, указывая на часы на приборной панели. Лишь через мгновение она понимает, что ему страшно. — Хал. — Её тон смягчает сострадание. — Милый, нам не обязательно. Не глядя на неё, он тягостно вздыхает. — Давай уже просто с этим разъебёмся, — говорит он, потом глушит мотор и открывает свою дверь. Это напряжнее, чем она ожидала.  Амариэ пытается вести себя так, будто всё нормально, будто они могут просто так взять и начать с того места, на котором остановились. Ангрод пялится на сестру, словно до сих пор не веря; Аэгнор вообще избегает на неё смотреть. Финрод делает вид, что Хала не существует, а тот и рад ответить взаимностью. Галадриэль обводит комнату взглядом.  — Скажите уже что-нибудь. — Я не понимаю, — признаётся наконец Эарвен. Хал хмуро смотрит на мать своей девушки. — С чем именно у вас сложности? — Хал, — говорит Галадриэль, и он глубоко вздыхает и подаётся обратно, хотя и с явной неохотой. — Так ты выходишь замуж? — медленно спрашивает Аэгнор. — Эм. — Галадриэль глядит на Хала, который с мольбой в зелёных глазах кивает на дверь. — Нет, — произносит она, отвечая одним словом на оба вопроса. Фин моргает. — Но у тебя будет ребёнок. Халбранд возводит глаза к потолку, но ничего не говорит. — Ну, по-моему, новость чудесная, — замечает Амариэ, и волна благодарности к снохе захлёстывает Галадриэль и помогает ей наконец выдохнуть.  Эарвен, видно, по-прежнему обескуражена. — Так что, — произносит она, продолжая сникать, — этого ты тоже отшила? Галадриэль не ловит взгляд Хала, но чувствует, как тот жжёт кожу. — Мам, — говорит она со вздохом и мотает головой. — Хватит. Никто не выходит замуж. Я здесь, потому что не хочу, чтобы кто-то другой сообщил тебе о твоей внучке. Но если… Улыбка Амариэ лучезарна. — Ты не говорила, что у тебя будет девочка. Искажение в лице матери едва заметно — не более чем трещинка в возведённом на совесть фасаде. Но это пробирает Галадриэль до нутра.

***

Воскресенье в мае. Им по восемнадцать. — Мам. — Галадриэль вздыхает, сражаясь с растущей головной болью. — Я не иду на бал, мне не нужно… От ужаса на лице матери у неё ёкает сердце. — Что? — в панике спрашивает Галадриэль. — Как это понимать, — шипит мать, словно это какая-то постыдная тайна, — не идёшь на выпускной бал? Галадриэль пожимает плечами. — Просто не вижу смысла. — Что скажет Келеборн? Галадриэль еле-еле наскребает в себе терпения и сил подавить стон. — Мама, прошу, только не посреди торгового центра, — шепчет она, и к щекам приливает жар. — Давай просто найдём платье на вручение и… — Галадриэль, ты пожалеешь, если не пойдёшь, — звучит с неколебимой уверенностью ответ Эарвен. — Оглянешься назад и поймёшь, что никогда не будешь прекраснее, стройнее… И лишь вопрос времени, когда это начнётся вновь. — Как те девчонки, что на пике успеха в старшей школе? — спрашивает Галадриэль, задрав бровь и передвигая одну за другой вешалки с вариациями одного и того же базового белого платья. — Не хочу в тридцать сокрушаться — мол, эти четыре года были лучшими в моей жизни. — А почему нет? — спрашивает мама и, к её чести, выглядит искренне сбитой с толку. — Что тут такого? Не успевая даже отдать себе в этом отчёт, Галадриэль нахмуривается. — Не знаю, мам, — произносит она со вздохом. — Хоть убей не пойму, почему ты не идёшь с ним в колледж. До Галадриэль даже не сразу доходит, о ком речь. — Потому что меня приняли в… — Да-да, знаю, дорогая. Это чудесное заведение, и я так рада, что ты останешься неподалёку, но оправдан ли риск?  Она бросает в сторону дочери сочувственный взгляд.  — Риск? — переспрашивает Галадриэль бесстрастно.  — Ты знаешь девушек, — роняет та небрежно. — Встречают милого парня вроде Келеборна и тут же начинают планировать свадьбу. Галадриэль отшатывается. — Мама, мы не собираемся… — Я бы не беспокоилась, — продолжает мать, и её глаза загораются при виде изумрудного платья с золотистой фурнитурой, — но вы то сходитесь, то расходитесь, и как долго это продлится, прежде чем он утратит… Слишком напряжённо, громче, чем планировала, Галадриэль выдаёт: — Я три недели назад с ним порвала. Мать сникает, словно за компанию треснуло и её сердце.  — Но… — Она мотает головой, стараясь это осмыслить. — Нет, — решает она, — нет, тебе пора прекращать играть в эти игры, Галадри… — Это не игра, — говорит Галадриэль, поражаясь самой себе — тому, как уверенно звучит голос, вопреки подкатывающей тошноте. — Я вообще не понимаю, зачем опять сошлась с ним тогда. Снова выражение ужаса — на этот раз с отпавшей челюстью и всяким таким. — Опомнись, разве так можно?  Галадриэль почти стыдно. — Мы не очень-то хорошая… — Но ведь ты его любишь. — А я люблю? — в недоумении восклицает она. Мать нежно ей улыбается. — Галадриэль, ты не понимаешь, как на самом деле у тебя всё прекрасно, — произносит она с печальным вздохом. — У него ангельское терпение, но всему есть предел. Галадриэль очень хорошо это знает; её терпение вот-вот лопнет. — Просто позвони ему, когда вернёмся, извинись, — продолжает мать, словно нет ничего проще. — Это и впрямь твой цвет, знаешь? — изрекает она и протягивает дочери зелёное платье. Галадриэль качает головой, настаивая на своём.  — Я уже сказала, что не собираюсь… — О, ну, примерь его ради меня, — настаивает мама. Галадриэль знает её достаточно, чтобы понять: без него они не уйдут.

***

Та же пятница в сентябре. Не проходит и часа, как Аэгнор бормочет что-то о делах и неопределённо кивает Галадриэль с Халом. Финрод поднимается проводить брата, а Амариэ уводит остальных в столовую, однако Галадриэль, задерживается и прислушивается к разговору. — …Андрет? — вдруг звучит имя, ей незнакомое. — Нет, — отвечает Аэгнор, — она со мной не разговаривает. Галадриэль продолжает подслушивать, хмурясь. Сложно разобрать слова. — …что это не должно иметь значения, она любит меня, и только это важно, — говорит Аэгнор со вздохом. — Не знаю. — Ты её любишь? — спрашивает Финрод тихо. Глаза Галадриэль широко распахиваются, и она лишь чудом умудряется не ахнуть. — Солнышко, — зовёт Хал, заходя в комнату, и в его взгляде мелькает намёк на панику, — нахрена было меня так… Разговор в коридоре обрывается. Галадриэль пытается прогнать своего парня обратно в столовую и идёт за ним следом, но сбежать не удаётся: Финрод её замечает. — Ты что делаешь? — шипит он. — Пора бы уже научиться не совать нос не в своё дело. — О, серьёзно? — усмехается она. — Кто бы говорил, мистер… — Что бы ты ни услышала, ты всё не так поняла. — Похоже, он в раздрае — смотрит не на неё, а куда-то в район пятна предвечернего солнечного света на паркете. — У него всё… сложно сейчас, и я был бы признателен, если бы ты просто сделала вид… Она качает головой, ощущая, как волосы гладят лопатки. — Да конечно, Фин. Я и не собиралась ничего говорить. Морщина между его бровей становится резче, и он прикусывает нижнюю губу так, будто хочет что-то сказать, — или так, будто отчаянно пытается сдержаться и не сказать. И не успевает она это осмыслить, как он уже в столовой. — С понедельника выхожу на работу, пап, — говорит Галадриэль, стараясь отогнать от себя ощущение нереальности из-за обращения к отцу впервые за три года.  Финарфин демонстрирует блёклую, натянутую улыбку, которая не очень-то умаляет неловкость; он, как и большинство присутствующих, смотрит словно сквозь неё, но, по крайней мере, он здесь. Насмешливый взгляд Финрода она встречает с готовностью дать отпор. — Да, Фин? Хочешь что-то сказать? Амариэ замирает, не донеся бокал до рта и глядя на мужа, который к этому совершенно безразличен. — Проработаешь… сколько? Три-четыре месяца максимум. — Губы его чуть кривятся. Галадриэль чувствует растущее раздражение Хала так же остро, как и своё. — Какой смысл? — Я же не навсегда уйду, — замечает она, заставляя себя игнорировать то, на что он намекает. Финрод обменивается неверящим, обеспокоенным взглядом с Ангродом.  — Но если ты работаешь, — начинает тот, и в голосе слышится искреннее непонимание, — кто будет сидеть с твоим малышом? — …Он? — с ещё большим недоверием произносит Финрод, кивая на Хала. — Ну, теперь парню о собственном ребёнке заботиться преступление, — бормочет последний — так тихо, чтобы было слышно ей одной. Под столом она сжимает его колено и ощущает, как напряжение в её парне немного спадает. — Не знаю, — говорит она. — Разберёмся. Время ещё есть. На краю стола Амариэ смотрит в никуда, хмурясь, будто захваченная какими-то мыслями, но, кроме Галадриэль, этого, похоже, никто не замечает. — Стресс плохо скажется на малышке. — Приторность в голосе Эльдалотэ не может полностью скрыть осуждения. — Вот поэтому я и ушла с работы. Хал невинным тоном произносит: — Кажется, ты говорила, на той неделе ваш сын пошёл в детский сад? Фин закатывает глаза. — Если я брошу работу, — говорит Галадриэль, одаривая отца ледяным взглядом, — ты добавишь меня обратно в свою медицинскую страховку? Потому что цены на… На это Эарвен не в состоянии смолчать; указывая на них обоих, она произносит: — Но вам бы не пришлось ни о чём таком волноваться, если б вы просто поженились. — Да вы издеваетесь, — стонет Хал, массируя виски. Та обиженно откидывается на спинку стула, складывает руки под грудью. — Это простой выход. Если у моей дочери будет от тебя ребёнок, ты мог бы по крайней мере… От накатывающий паники у Галадриэль сводит живот. Хал вздыхает, покраснев. — В последний раз… — Что, ты правда ожидала, что этот пацан возьмёт на себя ответственность хоть за что-нибудь? — смеётся Фин. — Конечно он на ней не женится. Было бы слишком близко к чему-то правильному… Галадриэль хватает Хала за запястье, чтобы помешать ему вскочить со стула. — А в чём именно он избегает ответственности? Вопрос встречен молчанием. Амариэ, недоверчиво глядя на мужа, продолжает: — Знаю, они не женаты, но они сами так решили, разве нет? Досаду Фина буквально можно пощупать. — Ну, в целом да, но… — Не понимаю, — говорит его жена, хмурясь так, точно ей больно. — Это ничего не говорит о том, каким отцом он… — Почему бы нам не поговорить об этом потом, милая? — произносит Финрод. — Как тебе удалось? — спрашивает Галадриэль за мытьём посуды. Просто повод понаблюдать в окно за несомненно пассивно-агрессивным разговором Фина с Халом, хотя ни одна из них этого не озвучила. Смех Амариэ мягок и мелодичен. — Проведи с мужчиной достаточно времени — и ты его раскусишь. Наверняка у тебя есть свои хитрости, как разрядить обстановку с Халбрандом.  Галадриэль обдумывает это, нахмурившись. — Не знаю. — Не будь к нему слишком строга, — говорит сноха, а затем со вздохом добавляет: — Да, они изначально не в ладах друг с другом, но отчасти тут просто зависть. От этих слов Галадриэль ощущает лёгкий укол вины. — Амариэ, — начинает она тихо, хотя кроме них двоих в доме никого, — извини… — Не надо, — произносит та, останавливая её едва различимым наклоном головы. — Не за что извиняться. На всё воля Божья… — Ну да. Галадриэль сглатывает, пытаясь избавиться от неловкости. Амариэ колеблется, прикусив губу, отворачивается от раковины. — Надеюсь, сегодняшнее не отвратило тебя от нас окончательно. — Тихое признание, в котором не слышно стыда. — Мне тебя не хватало. Мы ведь с тобой дружили ещё до Фина. Хотя замешательство — основная её эмоция сейчас, Галадриэль изо всех сил старается это скрыть. — Знаю, ты не со всеми моими решениями согласна… — И пусть, — отметает та, качая головой. — Я говорила серьёзно. Вы сами так решили. Я на твоей стороне, и не важно, выйдешь ли ты замуж, найдёшь ли работу, будешь ли ходить в церковь. Галадриэль эти слова поражают, но ответить она не успевает, так как открывается дверь и в дом врывается Халбранд. — Пора, милая, — бормочет он в сторону Галадриэль, после чего вспоминает о хозяйке дома. — Спасибо, Амариэ, что нас пригласила. И… — Он медлит, не в состоянии взглянуть на неё, — …короче, просто спасибо.  

***

Поздний вечер четверга в ноябре. Им по шестнадцать. В молодёжном зале невыносимо душно — это толпа подростков скучковалась на нескольких диванах и на полу вокруг. Галадриэль непонятно, почему выбор пал не на молельню или спортзал, где они только что полчаса жёстко гоняли в вышибалы. После второй песни Орофер уводит мальчиков, но с их уходом прохладнее не становится. Мелиан, как каждый год, прогоняет им эту нудятину, а Лутиэн тем временем сидит в углу и пытается слиться с местностью, морщась каждый раз, когда её мать произносит слово «секс». — Когда становишься старше, приходится принимать много важных решений, — говорит та. — Решений, которые повлияют на будущее. В какой колледж поступить, что изучать — к этому легко отнестись серьёзно. Однако точно так же важно ответственно подходить к своему поведению, к словам, манере одеваться — это кажется не таким значительным, и тем не менее всё это может серьёзно повлиять на вашу духовную жизнь и будущие отношения. Коробит всякий раз, когда бы Галадриэль это ни слышала. К девятому классу она могла бы сама выступить с докладом по этой теме. Мелиан продолжает, медленно обводя зал внимательным взглядом и смотря на каждую из них так, будто разговаривает конкретно с ней. — Важно принимать решения, которые сделают честь будущему мужу. Знаю, последнее, чего бы вам, девочки, хотелось, — это ввергнуть во грех ваших братьев во Христе. Подобные фигуры речи оставляют после себя ощущение пустоты и бездумья. И произносится всё это тоном, что больше подходит для рекламного ролика, нежели для «момента прозрения», как любит называть это церковь. Для Лутиэн всё это — не более чем проявление беззастенчивого лицемерия. — Мой дядя сказал, что когда мои родители в первый раз встретились, — поведала она в том году девочкам, оставшимся с ночёвкой, — они пропали более чем на двое суток и так никому и не смогли объяснить сходу, где были. — Ещё ни о чём не говорит, — возразила Идриль, не желая подвергать сомнению добрую репутацию их обожаемых пастора с женой. Лу не обратила внимания. — Я подсчитала. Едва ли там девять месяцев между свадьбой и моим рождением. Скучающий зевок Идриль. — Твоя мама сказала, ты родилась раньше срока. — Да подумаешь, что в этом такого? — проговорила Лу, закатив глаза. — Просто я думаю, им стоило бы быть честными, раз уж они других жизни учат. Из воспоминания её выдёргивает голос Мелиан. — Парни восприимчивы к тому, что видят. И самый простой способ помочь им — это ответственно подойти к выбору одежды. Поддёва под блузку с глубоким вырезом. Никаких легинсов — даже когда занимаешься спортом. Если ты в шортах или юбке, кончики пальцев не должны касаться кожи на бедре. Всегда футболка поверх купальника. Как и почти все в зале, Галадриэль эти правила знает всю свою жизнь. Она им следуют, она их стебёт, и порой она раздвигает границы дозволенного. Но в глубине души она уверена: они — ради её же безопасности. Именно об этом не преминули напомнить мама с папой на её одиннадцатый день рождения, когда подарили золотую цепочку, которую она сейчас теребит. Большой палец проходится по подвеске, на которой выгравированы лишь два слова: «Чистое сердце». — И помните, — добавляет Мелиан в довершение речи, — в Библии сказано, что Господь ни за что не подвергнет вас искушению не по силам, и что, когда оно придёт, Он всегда укажет, как выстоять.

***

Сентябрьская пятница. Им по двадцать пять. — Чему, блин, вас вообще учили на уроках здоровья в старших классах? — спрашивает Мириэль, будучи ещё в процессе осмысления происходящего. — Только воздерживаться, — говорит Лутиэн, возводя глаза к потолку. Мириэль, нахмурившись, глядит ей в лицо с нескрываемым ужасом. — Ты же не серьёзно. Что, никаких неловких демонстраций по использованию презерватива? Галадриэль качает головой. — Ну, я, так-то, видела в фильмах? Амариэ, потягивая свой напиток, завистливо вздыхает. — Я вообще ничего о сексе не смотрела, пока не съехала. А съехала, когда замуж вышла. — Так вы что, никак не предохранялись, получается? — спрашивает Мириэль. — Тогда удивительно даже, что так много времени это заняло. — Нет, — поправляет Галадриэль, — я пила таблетки. Лутиэн хмурится. — Какие? Галадриэль заправляет за уши волосы. — А что? Почему это важно? Мириэль смотрит на неё, как на дуру. — Ну, чтобы постараться не оказаться на твоём месте. — Я ж тебе говорила, — вторит ей Лутиэн, — мне одного хватит. Галадриэль силится вспомнить точное название, но у неё всё никак не получается. — Не знаю, — произносит она, стараясь не обращать внимания на внутренний дискомфорт. — Ты пропустила приём или что? — интересуется Мириэль. Галадриэль сглатывает, мотает головой. — Тогда, пару лет назад, я так перепугалась, что после тщательно за этим следила. Принимала каждый день, не пропускала. Амариэ наклоняет голову набок, и пшенично-русые волосы нежным каскадом рассыпаются по её плечу. — Ты годами их принимала, и всё было нормально? Галадриэль кивает, подтверждая, что всё так и есть. — Но такое случается. — Её голос для неё самой будто доносится издалека. — Я гуглила. Тревога так и бурлит внутри, стоит ей вспомнить лихорадочные поиски в интернете той ночью, когда выяснилось, что она беременна. Ощущение панического отчаяния всё ещё живо — точно только и ждёт, когда у неё закончатся способы его избегать. От историй, что она нашла, внутренности по-прежнему скручивает, хотя тогда она всё списывала на постоянную тошноту. И каждый раз, как всплывает эта мысль, Галадриэль её отметает, успокаиваясь логикой. Как бы он вообще это провернул? Она помнит, как принимала таблетки. Таблетки, которые он покупал ей в аптеке ежемесячно с тех пор, как она к нему вернулась. Таблетки, которые он клал в пластиковый органайзер наряду с антидепрессантами, чтобы она ничего не забыла принять. Но она его об этом попросила. Ей не без труда удаётся избавиться от преследующей её неуверенности. — Ну какая ж непруха, — говорит Лутиэн и морщится от своих же слов. — Без обид. Мириэль хоть и поднимает бровь, глядя на Галадриэль, но никак это не комментирует. — О, покажу, что Хал на днях нашёл, — произносит Галадриэль с вымученным смешком, отчаянно жаждая сменить тему. Разблокирует телефон, находит фото. — Помните? Девушки наклоняются к экрану. — Ой, порвано, — говорит Амариэ. Лутиэн вздёргивает бровь. — Вполне символично, вам не кажется? — Какого хрена, Галадриэль? — спрашивает Мириэль, беря смартфон и приближая слова на картинке. — Ты это подписала? Лутиэн вновь закатывает глаза и на этот раз ещё и фыркает. — Мы все подписали, спасибо Амариэ. — Извините, — шепчет та, краснея. — Да нет, ничего, — говорит Галадриэль, и её пронзает чувство вины. — Мы были детьми, особо не соображали. — Если это тебя утешит, — произносит Лутиэн, обыденно пожимая плечом, — я, кажется, это подписала, и в те же выходные у меня случился секс. Лицо Галадриэль искажает шок; она смотрит на подругу, открыв рот. — Ты сказала, вы ждали до помолвки. — Ну, эм-м. — Та, наполняя свой бокал, морщится, когда пара капелек розового вина падает ей на руку. — Я наврала. — До меня дошло, когда ты не пришла на бал, — говорит Амариэ, и за её словами почти слышен смех. — Ну, знаешь ли, наши парни были соседями по квартире, так что мы, типа, не могли не хранить секреты друг друга. — Лутиэн хитро улыбается подруге. — И я ни словом ни одной живой душе не обмолвилась о… Амариэ, округлив глаза и побледнев, перебивает подругу. — И сейчас не будешь. — Видимо, я что-то пропустила, — говорит Галадриэль, глядя на обеих по очереди, пока те общаются друг с другом одними глазами. — Мы уже не дети, можно же просто сказать. На лице Лутиэн появляется выражение искреннего сожаления. — Не знала, что это до сих пор важно. Вы ведь уже так давно женаты. — Нет, всё нормально, просто, — произносит Амариэ не без запинки, глядя на золовку, — не думаю, что тебе бы хотелось про такое слышать. Галадриэль понимает не сразу. — Ой, фу блядь, только не это, — говорит она с отвращением. — Не хочу знать о тебе и своём брате… — Да мы поняли, Гал, — произносит Лу, смеясь. — Зря я вообще об этом заговорила. Мириэль приподнимает бровь. — Так вы к выпуску все с этим разделались? — Ага, — отвечает Лутиэн. Галадриэль качает головой. — Говори за себя. Амариэ колеблется, но всё же говорит: — Ну, я вообще, когда сказала это подписать, честно думала, что до свадьбы у меня больше не будет ни разу. — Постой, — произносит Галадриэль, быстро моргая и поднимая руку, — в смысле «больше не будет»? Сноха кривится. — Ты сказала, что не хочешь слышать обо мне с Фином. С губ Лутиэн слетает тихий смешок. — Ну, она ж не просит рассказывать в подробностях. Разум заполняется мыслями, не сполна сформированными, пока не поддающимися пониманию. — Получается, это только я? — шепчет она, морщась от слёз, что, она чувствует, просачиваются на ресницы. Остальные растерянно смотрят друг на друга. — Галадриэль, дорогая, — начинает Лутиэн, пододвигаясь ближе, — а разве вы с Халом не… Дверь отворяется, и Халбранд встаёт как вкопанный, видя, что разговор резко оборван. — Да я просто… — произносит он, указывая большим пальцем себе за спину, в направлении, откуда пришёл, но стоит ему взглянуть на свою девушку, как его зелёные глаза сужаются. — Почему она плачет? Ответом ему служит молчание и всхлипы Галадриэль. Хал, не разуваясь, проходит, склоняется к ней и, нежно на неё глядя, вытирает слёзы со щёк. — Ну? — говорит он, холодно окидывая лица остальных девушек в ожидании ответа. — Даже не знаю, — после паузы произносит Мириэль. — Из-за гормонов? Хал неуверенно смотрит на Галадриэль. — Поэтому? Она кивает, и к щекам приливает жар смущения. — Я в норме. По тому, как опускаются его брови, ей понятно, что он ей не верит, но, к счастью, решает воздержаться от идеи поспорить. — Ладно, — говорит он, кивая, и затем, поджав губы, поднимается. Выглядит так, словно он собирается уйти, но вот его взгляд останавливается на Лутиэн. — Ты произнесла моё имя. Та моргает, трясёт головой. — Чего? — Когда я заходил, — поясняет он. — Ты сказала: «вы с Халом…» В тоне — вопрос, хотя он и не задаёт его напрямую. — А, — фыркает та с небрежным смешком. — Мы говорили о том идиотском обете непорочности в старшей школе и как все мы ещё до выпуска его нарушили… — Все, кроме меня, — произносит Галадриэль с грустной улыбкой. Лутиэн хмурится и смотрит на подругу в упор. — Но я думала… — говорит она, глядя на них с Халом, — …вы… тот пиздец с Фином и Береном… Взгляд Амариэ будто приклеен к полу. — Нет, — признаётся Галадриэль. — Финрод просто додумал. — Голос Амариэ тих, точно она впервые это осознала. Пока Хал это переваривает, в комнате воцаряется неуютная тишина. — Угу, — наконец говорит он, глядя словно в никуда. — Додумывать он мастер.

***

Поздний вечер июньской субботы. Им по семнадцать.  — Я так понял, ты будешь с Дориатом, — говорит ей Халбранд, когда она подходит. Она хмурится и немного сникает. — Нет, — произносит тихо, лишь слегка медленнее обычного из-за алкоголя в кровотоке. — Я тебе говорила. Мы на той неделе расстались. — Щёки слишком горячие, но она надеется, что темнота это спрячет. — Ты с кем? — Да вот, с Оссэ с Уинен. — Оранжевый огонёк сигареты мерцает, немного освещая лицо, придавая ему мрачный, потусторонний вид. — Так вышло, — произносит он, затянувшись. — Тхуринг должна была прийти, но хер его знает, что там случилось. Это ввергает Галадриэль в замешательство. — О. Его зелёные глаза встречаются с её, губы расползаются в ухмылке. — Что? — Да просто не думала… — Она качает головой. — В смысле, мне казалось… — Мы с ней не… — Он медлит, и её пульс учащается. — Всё не так, — уточняет он, нахмурившись. — Если ты здесь не с Дориатом… Галадриэль жуёт губу, что есть мочи стараясь удержаться и не наговорить лишнего. — Уинен сказала, ты будешь, — признаётся она, и слова — как течь в плотине. — И, ну, не знаю, как подумаю, что всё лето тебя не увижу… — Ты, блин, о чём вообще? — В его голосе намёк на нежный смех. — В прошлом году мы часто виделись. Она возводит глаза к небу. — Ты знаешь о чём я. — Сдержать улыбку невозможно, пусть Галадриэль и чувствует себя из-за этого дурочкой. — Ты сам сюда приехал? Он смеряет её скептическим взглядом. — Стоило бы догадаться, что тебе что-то надо, — тихо произносит он с теплотой в каждом слове. — Это не ответ.  Она подступает к нему, сложив руки под грудью. Он стряхивает пепел, затем оглядывает двор. Почти все стоят у огромного костра, бросают в него тетради, всякую писанину за учебный год. Никто на них не смотрит. Слова в её голове мгновенно обретают форму и слетают с губ прежде, чем она успевает всё взвесить. — Думаешь, нас хватятся, если мы… Она точно не знает, как всё это происходит, — слишком быстро. Может, начала она, а может, он. Всё, в чём она уверена, — они в дальней части дома, вне поля зрения одноклассников, и она вжата в кирпичную стену и целует его так, словно он уходит на войну.  Но там не одни лишь поцелуи; она ещё и шепчет что-то. И это «что-то» звучит очень похоже на «прошу» и «пожалуйста», хотя она и не даёт себе сосредоточиться на этом — только на всепоглощающем чувстве, что смахивает на отчаянную жажду утолить желание. Хал отвечает, но что — не разобрать за музыкой и рваными вздохами, которые он позволяет ей сделать. Его ладони позади неё — миг медлят, а после скользят вниз по бёдрам. Ступни отрываются от земли, и кислород вдруг драгоценен — почти что недосягаемая роскошь. Следовало бы напрячься от того, как стремительно желание перерастает в потребность. На самом деле, она знает, оно томилось в ней неделями, если не месяцами, подталкивая к единственной неизбежной развязке, к которой она стремится очертя голову, самозабвенно. Она пьяна, хотя и знает, что выпила гораздо меньше допустимого порога. От алкоголя в крови это зависит в меньшей степени и в гораздо большей — от мальчишки, что крадёт воздух из её лёгких — будто есть нечто такое, чего он не может произнести вслух, и будто одними словами этого не объяснить. Требуется собрать всю волю в кулак и дать отпор растущему порыву умолять о большем, хотя она точно знает: если сейчас Хал поднимет этот вопрос, она согласится.

***

Та же пятница в сентябре. Им по двадцать пять. — Но зачем она так поступила? — снова спрашивает Галадриэль, свернувшись калачиком на диване. — Зачем было заставлять нас проходить через всю эту хрень, если она уже… Хал вздыхает — ей непонятно, нетерпение это или тревога. — Милая, тебя чересчур парит эта ерунда. — Это не ерунда, — упорствует она. — Я думала, в этом плане мы все были заодно. Теперь ощущаю себя тупой. — Ты не тупая. — Его голос твёрд и уверен. — И тупой никогда не была. Она качает головой, затем примащивается щекой на его бедре. — Ты же понял. Я была такой… — Солнышко, — перебивает он, хмурясь. — Подождав с этим до колледжа, ты ничего не потеряла. Да и вообще, — произносит он едва ли не со смехом, — к выпускному ты только формально была девственницей, и я просто не понимаю, чего теперь из-за этого так страдать. По тону становится ясно, что он хотел это бросить как бы невзначай, но Галадриэль это всё равно поражает. — Что? — произносит она неверяще и уязвлённо. — Ты вообще о чём? — Уже к семнадцати мы занимались всем остальным. Твои границы дозволенного пролегали в шаге от последнего рубежа. — Он дёргает плечом. — Как-то убого и ограниченно — думать, что секс — это лишь та самая, единственная вещь. У неё вырывается стон досады. — Блядь, да дело вообще не в том. — Она садится, стараясь не сильно отстраняться от тепла его тела. — Мне всю жизнь говорили: что бы ты ни делала, есть только одна черта, переступив через которую, нельзя вернуться обратно. Пересечёшь её — и ты как та бумажка. — Бумажка? — Он смотрит на неё так, будто она выжила из ума. — Милая, я, блин, без понятия, о чём ты. — Ну, эта хрень, что мы делали в классе здоровья, — поясняет она, однако озадаченность на его лице становится лишь ярче. — Красная и синяя бумага. Склеиваешь два листа и разъединяешь, и на каждом остаются частички другого цвета, которые не счищаются. На мгновение задумавшись, он говорит: — И бумажка — ты? — Красная — я, синяя — ты. — Она хмурится, пытливо созерцая его неменяющееся выражение лица. — Что, вас, парней, не заставляли это делать? — Блядь, нет, конечно, — произносит он с отвращением. — Мы никогда ни о чём таком не говорили. — Что? — выдыхает она почти беззвучно. — Вам… вам никогда не говорили, что после секса вы — как использованный скотч? Или жёванная жвачка? — Она смаргивает новую волну слёз, и у неё просто голова кругом от злости, от горечи. — Или… — Тише. — Его голос нежен, зелёные глаза спокойны. — Дыши. Это вредно… Она зажмуривается. — Её ещё нет с нами, а из-за тебя я уже чувствую себя херовой матерью. Он издаёт раздражённый стон. — Да какого хуя… — Я, блядь, всё ещё человек, Хал, неужели ты не… — Галадриэль. Её имя из его уст прерывает на полуслове. — Что? — вопрошает она, и её голос по-прежнему звучит дерзко. — Это вредно тебе. — Каждое слово произносится сухо и чётко, и видно, как напряжена его нижняя челюсть. — Вот, что я сказал бы, если б ты только дала мне закончить. Она на него не смотрит. — Ага, да. — Да. — Он глядит в потолок и под усталый вздох собирается с мыслями. — Слушай. Я не догоняю. Я всю эту хуйню мимо ушей пропускал. Почти все службы проспал, на уроках здоровья и Библии домашку делал. — И что, мне от этого должно стать легче? — спрашивает она бесцветно. — Иисусе, блядь, можешь ты хотя бы попытаться выслушать? — огрызается он. В груди расцветает стыд. — Прости, — шепчет она. Подождав и успокоившись, он продолжает: — Ты выросла, веря, что взрослые вокруг говорят правду, действуют в наших лучших интересах и всякое такое, да? Она кивает. — Ну, а я — нет, — признаётся он. — Я и на минуту в это не верил. Вся эта херня с моими родителями… — Он меняет ход мыслей так резко, что это вгоняет в ступор. — Я всё думал о том, что ты сказала; о беспокойстве насчёт того, что у нас будет девочка. Я не понимал; думал, ты впитала это бредовое женоненавистничество, и… не знаю, это меня взъебло. Не ожидал от тебя такой херни. — Хал, это вообще не так… — Да блядь, дашь ты мне договорить? — Раздражение выходит на первый план, взвинчивая и его тон, и его самого. Хотя по лицу видно, что он тут же начинает сожалеть. — Вот поэтому-то я терпеть не могу думать вслух, когда ты рядом. Я с первого раза обязан сказать как надо, и не дай бог мне ошибиться. На удивление чувствительное признание, которое застаёт её врасплох. — Солнышко, думаю, — начинает он, пробегая пятернёй по волосам, — мне во всё это не въехать. Не пойми меня неправильно, но просто это так упорото… и меня бесконечно бесит, что эти уроды вынудили тебя через это пройти. Но я не могу вернуться в прошлое и это изменить. Блядь, всё это уже случилось. — Но почему я продолжаю с этим жить? — Она едва ли не скулит, и ей делается стыдно. — Я хочу оставить это позади, но, — произносит она, качая головой и ища подходящие слова, — это, как ебучая тень, ходит за мной по пятам, куда бы я ни пошла, и накрывает всё, что ни есть в моей жизни. Или это как… какая-то херня, что живёт под рёбрами, держит меня за внутренности и не даёт, блядь, вздохнуть по-человечески. — Я не знаю, — говорит он, — но понимаю. Это не то же самое, конечно. Может, даже и близко не то. Но ты в этом не уникальна. И хотя ей ужасно хочется знать подробнее, но она не просит его объяснить. — Ты приняла всё это за чистую монету, — произносит он без намёка на осуждение. — Ты хотела, чтобы это оказалось правдой. — Блядь, как же я этого хотела, — соглашается она. — Больше всего на свете.