but i thought you might

Воскресенье в октябре. Им по двадцать пять. Это мог бы быть их дом — Хал понял это, ещё даже не успев подъехать. Нахлынуло странное чувство, прежде возникавшее в самые обыденные моменты с Галадриэль — когда он вёл автомобиль, а она спала рядом; когда слышал из соседней комнаты её смех; и даже когда пытался помочь спасти её несъедобный ужин. Чувство можно было облечь в слова, и слова эти — «я дома». Сложно было найти способ выразить это по её возвращении домой в тот вечер — тревожаще поздно, как это часто бывало с тех пор, как её допустили до юридической практики. — Можно вернуться вместе на выходных, — сказал он. — Я хочу согласиться, но нахер это не надо, если тебе там не понравится. Галадриэль замялась. — Ну, что я думаю, не так уж и важно. — Блядь, ты о чём вообще? Она пожала плечами, расстёгивая пуговицы на кофте, затем накинула на себя одну из его толстовок времён колледжа. — Не знаю, Хал, это ведь твой дом. Он нахмурился и осторожно притянул её к себе на колени. — Нет, это наш дом. Она закатила глаза — с улыбкой, смягчившей эффект. — Папочка просто за него платит? При звуке этих её слов его губы разъехались в ухмылке, и он положил ладонь ей на живот. — Я позабочусь о своих девочках. Галадриэль заулыбалась шире и, подавив смешок, чуть подвинула его руку. — Кое-кто определённо рад это слышать. Чувствуешь её? Он замолчал, всецело сосредотачиваясь на плоти под своей ладонью, но, как и всегда, ничего не ощутил. — Поверю тебе на слово, принцесса. Она слегка нахмурилась, однако больше ничего на эту тему не сказала. Теперь, когда он открывает дверь пассажира в квартале от них, Галадриэль, похоже, не верит собственным глазам. — Нам что, по карману этот район? Он кивает и поджимает губы, стараясь сдержать смех, что так и пузырится в груди. — Пойдём, солнышко.  Она берёт его за руку, и он ведёт её в дом. Сначала ему кажется, что ей не нравится. Она бродит из комнаты в комнату; её голубые глаза открыты невозможно широко, и она хмурится. Она почти не говорит — просто осматривается, жуя губу. Хал терпеливо наблюдает, с удивлением отмечая про себя, как же правильно и уместно она здесь смотрится. — Нам не нужны четыре спальни, — произносит она наверху. Он непринуждённо пожимает плечом. — Когда-нибудь может понадобиться. Скривившись, она прислоняется боком к стене. — Хал, я не готова обсуждать это сейчас. Разве что через год-два. Он ожидал, что она закроет эту тему навсегда. — Как скажешь, милая. К минуте как они добираются до внутреннего двора, Галадриэль в слезах. — Блин, — бормочет он, сглатывая подкатывающую волну тревоги. — Всё будет хорошо. Время ещё есть, я прочешу все предложения в районе… — Я говорила, что не стану зацикливаться, — скулит она ему в грудь, — а теперь какая-нибудь скотина купит наш дом. В тот же день они договариваются о покупке. — Она думает, я твоя жена, — произносит в машине Галадриэль. Напрягшись, он смотрит в её сторону. — Что? Она избегает его взгляда — продолжает смотреть в окно; её ладони на коленях сжимаются. — Риэлтор. Когда мы заходили, она сказала: «Ага, это жена». Блядь, по ощущениям это явно ловушка. Он стискивает руль крепче. — Это проблема, милая? Чуть поёрзав, выпятив нижнюю губу, она окидывает его недоверчивым взглядом. — Нет, — отвечает наконец, затем буднично вздыхает, хотя за вздохом отчётливо слышна назревающая буря. — Не для меня. Челюсти болят, но нет никакой возможности их разомкнуть. Она вздыхает ещё, на этот раз тягостно, сосредотачивает взгляд на дороге перед ними. Локоть — чуть ниже окна, голова немного склонена вбок и лениво лежит на ладони. — Просто мне всё ещё непонятно, Хал. — Да уж, блядь, это очевидно, солнышко. Смешок, задуманный просто сухим, получается злым и будто бы с издёвкой. Она хмурится. — Необязательно вести себя по-свински. Это задевает за живое, провоцирует вспышку досады. — Это я-то веду себя по-свински? Это же ты начала… — Да блядь, объясни уже, — срывается она, и голос надламывается на середине фразы. Он закатывает глаза. — Сколько раз мы будем через это проходить? — Так ведь ещё ни разу не прошли, — усмехается она, садясь прямее. — Ты затыкаешь меня каждый раз, Хал, как я поднимаю тему. Так и есть — он это знает, но не может позволить себе согласиться. — Милая, тебя всё полностью устраивало до тех пор, пока твоей матери… — Дело не в ней. Вот оно, то самое подтверждение его мысли, по крайней мере отчасти. — Так что, теперь тебя ебёт, что она думает? — Нет. — Она притормаживает. — Но это не только из-за неё.  Тяжкий стон вот-вот заклокочет в его горле, но Халбранд кое-как сдерживается. — Ты сказала, что не хочешь замуж. Она поворачивается, хмуро всматривается в его лицо, словно ища послание, о котором неведомо даже ему самому. Он пытается увильнуть. — Я предлагал. Когда узнали о малыше, я сказал… — Это не одно и то же, Хал. Голос до невозможного тих, но так напряжён, словно она пытается от чего-то удержаться.  — Солнышко, я из кожи вон лезу. — И опять слишком грубо. — Если хочешь, чтобы мы поженились, почему тогда… — Потому что ты не хочешь. Слышно лишь урчание мотора, хотя за грохотом мыслей Халбранд не замечает даже этого. Те накладываются друг на друга, новая зарождается до того, как обретёт очертания предыдущая, — просто набор фрагментов. Это лучше, чем недооформившиеся чувства, что прожигают дыру в потрохах, слишком пространные, чтобы даже начинать в этом копаться. — Если бы хотел, — продолжает она, — ты бы не спрашивал, хочу ли я. Просто предложил бы и всё. — Так что, теперь я, что ли, сука, виноват? Да ёбаный в рот, Галадриэль, — произносит он со смехом, в котором нет ни капли весёлости, — нам, что ли, мало бардака в жизни? Твоя работа, переезд и, не знаю, предстоящее рождение дочери, и не хватало нам… — Хватит. Хватит делать из меня дуру, — чуть ли не скулит она, и понятно, что за этим скоро последуют слёзы. Он паркуется за их домом, но ни один из машины не выходит.  — Солнышко, ты не дура, — говорит он со вздохом, наконец ощутив толику сочувствия. — Я не могу принять такое серьёзное решение просто потому, что ты волнуешься о том, что скажут люди. Для брака этого мало, да и до нас в любом случае доебутся, если захотят. — Уж точно не из-за этого, — произносит она, тихо всхлипывая. С его губ слетает очередной вздох.  — Принцесса, я не въезжаю. Она прикусывает губу, точно страшась слов, что танцуют на кончике языка. — Ты меня любишь. Ты сказал, ты меня… — Только не надо, блядь, делать из этого событие, — говорит он, не глядя на неё. Она сникает — это чувствуется по голосу. — Если это — недостаточно веская причина, тогда что… Он поднимается, даже не успев отдать себе в этом отчёт; будто автопилот включается в ту секунду, как в тачке становится невозможно дышать.  — Блядь, я не могу, — бормочет он. — Хал. Теперь она плачет, не таясь. Он не хочет вот так её оставлять. Она мать его ребёнка, и она расстроена, и это он виноват, и это хуёво. Он хочет успокоить её, утешить, но если единственное средство — кольцо, будь оно неладно… — Дай минуту, я не соображаю. Он кое-как выдавливает из себя эти слова и хлопает дверью. Приходится бороться с порывом уйти, хотя голова так кружится, что и это не вариант. Халбранд приваливается к автомобилю, перенося на него вес, но даже этого недостаточно. Не может он попросить её за него выйти, блядь, не может жениться, не может как родители, не может дышать… Её дверь открывается как раз в тот момент, как он оседает на землю. — Хал, — начинает она. — Не могу. — Голос искажён, словно доносится издалека и через консервную банку. — Милая… — Тшш, — произносит Галадриэль, однако звучит это вовсе не пренебрежительно. — Всё нормально. Возьми. Она протягивает флакончик с рецептурным препаратом — его лекарством против тревожности — и свою бутылку с водой. Он молча принимает таблетку, зная, что никакого мгновенного эффекта не последует. Но даже от мысли, что она попадёт в кровоток, ему становится полегче. — Откуда у тебя… Выражение её лица смягчается. — Положила в обе машины, раз уж ты ни хера не носишь их с собой. Он медленно кивает. — Кроме работы.

***

Июньский понедельник. Им по двадцать три. Голова кружится не переставая. Он не помнит, как добрался до работы, и едва помнит эту ночь и скандал, что изначально был ему непонятен. С ним — лишь всепоглощающая усталость, которая укореняется с каждой минутой всё глубже, грозя достать его, полностью вырубить. Обычно цифры имеют смысл. Довольно легко найти неизвестные; изо дня в день он вычисляет вероятность превышения предельной нагрузки и моделирует непредвиденные ситуации, чтобы снизить риски полного отказа, хотя свести их к нулю и не представляется возможным. Чтобы предотвратить катастрофу дома, недостаточно дерева ошибок и статистического анализа. Не существует методов прогнозного моделирования, что позволили бы минимизировать риск от каждого его действия в отношении самого важного для него человека. Халбранд ненавидит летать вслепую. В старшей школе Финрод называл его расчётливым, и, хотя подразумевалось, что это что-то обидное, Хала это не особо трогало. Он был убеждён, что не плохо постоянно прогонять в голове вероятности, разрабатывать резервные планы действий — с учётом каждой отдельной переменной — на случай, если слишком вырастет риск. Впрочем, не сказать, чтобы раньше ему было что терять. И только когда он выходит на первый перекур, с ним связывается Галадриэль.  Галадриэль: Всё ещё сердишься? На столь прямой вопрос сложно состряпать ответ, который бы её удовлетворил. Халбранд: Переживу. Галадриэль: Ладно. Извини. Он уже собирается убрать телефон, но тот жужжит снова. От слов на экране картинка перед глазами дрожит и расползается. Галадриэль: Люблю тебя. Не важно, что так она пытается его успокоить. Для него это — как перекрытие дыхательных путей, и лёгкие жжёт, а грудь стискивает. Он прикуривает ещё одну сигарету. 

***

Субботняя ночь в июне. Им по семнадцать. Началось с простой фразы — не полностью оформленной, так и оставшейся на этих безупречных губах незавершённой. «Думаешь, нас хватятся, если…» Началось снаружи, а продолжается в спальне на первом этаже, и Галадриэль вжата в запертую дверь. Где-то там музыка всё ещё гудит, но оба они не в том состоянии, чтобы заметить. И, хотя они занимались этим множество раз, сейчас это ощущается иначе: больше жара, больше напора, больше… — Ладно, — шепчет она, кивая между поцелуями, плотно обхватив его ногами, отчего вся кровь в теле с каждым ударом сердца оттекает, оттекает вниз. — Что ладно? — заставляет он себя спросить, хотя и ощущает вкус ответа прежде, чем тот появится на её языке. Ответ приходит в виде стона, высокого и жалобного, почти отчаянного. За последние несколько месяцев она столько раз его умоляла… но это чувство безотлагательности — это в новинку. Этого мало. — Принцесса, если чего-то хочешь, — произносит он тихо, — придётся попросить. — Пожалуйста, — выдыхает она, зарываясь ладонями ему в волосы. Он пытается чуть отстраниться, но она лишь ближе к нему льнёт. — Пожалуйста что? Она силится сказать, но лишь скулит, тоненько и слабо. Слегка нахмурившись, он вглядывается в её просящие голубые глаза и постепенно начинает понимать. Хотеть чего-то — это одно, и совсем другое — в этом признаться. Чувство для Халбранда ничуть не новое, пусть добровольно он ни за что не откроется намертво вцепившейся в его футболку девчонке, которую прямо сейчас укладывает на кровать. — Хорошо, — выдыхает он с кивком, стараясь напомнить себе, что надо, блин, сбавить обороты и не увязнуть в этом окончательно. Тело слишком ярко реагирует, нервные окончания вспыхивают от каждого её прикосновения. Он на шаг отступает, давая ей выпутаться из шортов, и на миг зрелище заставляет его замереть. Потом он стягивает с себя футболку, а когда вновь смотрит на Галадриэль, на ней уже нет топа, и обе её руки заведены за спину — она тщетно пытается расстегнуть бюстгальтер. Не успев опомниться, Хал над ней — блуждает ртом по шее, плечам, груди, будто соль её кожи — наркотик. — Блядь, — шепчет он, стоит ей потянуть за пояс его джинсов; тело её вполне способно и готово выразить то, что разуму никак не получается облечь в слова.  Всё происходит слишком быстро, и до него лишь теперь доходит, что у него нет с собой резинки. Он как-то не рассчитывал на такой расклад. Вообще не ожидал, что на тусовке будет Галадриэль, но она здесь, и она хочет этого, хочет его… Да похуй. Для того «План Б» и существует. Он стаскивает с себя джинсы, проскальзывает рукой ей под зад, пододвигает повыше, невольно втираясь в неё бёдрами, точно боясь, что потеря контакта положит всему этому конец. Под ним она извивается и легко раздвигает ноги. Разительно отличается от тех первых робких касаний в его тачке год назад, хотя сейчас всё это происходит легко скорее из привычки, нежели благодаря какому-то ощущению комфорта. Напряжение, пронизывающее мышцы, нервно гудит во всём её теле. — Всё в порядке, — шепчет Хал успокаивающе. — Ты совершенна. Он хотел сказать «совершенно в порядке», но рот почему-то сам по себе остановился в середине фразы. Привкус слабоалкогольного коктейля у неё во рту слегка его отрезвляет. Чуть замедляется ритм сердца, последние следы паники рассеиваются под напором этого дурманящего запаха ванили, что исходит от её кожи. Её ресницы трепещут от каждого прикосновения, а тихие вздохи умирают где-то глубоко в груди. Блестящие золотистые волосы, разметавшиеся вокруг головы подобно нимбу, подсвечивают её со всех сторон, и она вся сияет, будто сотканная из солнечного света. Вдруг, вынимая другую ладонь из-под её спины, он за что-то цепляется. Её цепочка, понимает он за мгновение до того, как она рвётся. — Блин, — бормочет он, уставившись на сломанное золотое украшение, свисающее с его кулака. Галадриэль садится слишком резко и влетает своим лбом в его. — Ай! — вопит она. От удара цепочка падает на матрас. — Всё нормально? — спрашивает Хал, оглаживая её скулу большим пальцем. Она не отвечает, и на секунду ему кажется, что ей и правда больно, а не просто неловко. Её нижняя губа дёргается — не более чем лёгкий трепет. Слёз вроде не намечается, но ей явно не по себе. Хал начинает откатываться на бок, но она его удерживает. — Нет, — говорит, качая головой, и в широко распахнутых глазах всё та же мольба. — Не уходи… — …видел Галадриэль? — доносится из коридора приглушённый голос, и они оба прислушиваются. — О боже, — шепчет Галадриэль. — Келеборн. Халбранд смахивает с её щеки волосы. — Он через минуту выйдет. Однако поздно; она сталкивает его с себя. — О боже. Ужасная была идея. Сказано уже не ему, это вполне ясно. Она спешно одевается, а он стоит рядом в молчании, оторопело глядя на неё, не силах переварить случившееся и то, как быстро всё переменилось.  — Какого хера происходит? — наконец спрашивает он, притягивая её внимание обратно, в эту комнату. Галадриэль, изучающе глядя на него, водит пальцами в каком-то волоске от своего рта, точно всё ещё ощущает его губы на своих. — Извини, — шепчет она, затем отпирает дверь и возвращается к веселящимся снаружи.  Он одевается в одиночестве, и, выходя из спальни, ловит краем глаза какой-то блеск на простыне. Забытая цепочка. Водя по кулону пальцами, он читает выгравированные слова, а потом кладёт украшение в карман. Он не получает от неё ни строчки до самого начала выпускного класса.  

***

Четверг в сентябре. Им по двадцать пять. — Вы отменили на той неделе, — говорит Олорин, фанат подобных заявительных предложений, подаваемых под видом простой истины. Халу от них выть охота. И ведь не поймёшь, какого ответа от тебя ждут — нужно просто, блядь, что-то ответить. Слишком похоже на полёт вслепую. — Угу, — мычит он. — Надо было взять отгул в пятницу, так что в четверг работал допоздна. Он не упоминает, что на той неделе скорее повырывал бы себе ногти, чем припёрся на психотерапию. — Надо было взять отгул в пятницу? Одна бровь Олорина вопросительно приподнимается. Хал заставляет себя глубоко вздохнуть. — Ага. Ходил с Галадриэль на УЗИ. Моргнув, Олорин едва заметно наклоняется к нему корпусом. — Всё нормально? — Да, — говорит Халбранд, и раздражение начинает рассеиваться, а губы изгибаются в намёке на улыбку. — У нас девочка, и, похоже, совершенно здоровая, так что… — Это хорошо, да? — спрашивает Олорин. Хал ощущает, как напрягается челюсть. — Ага. Это просто охрененно. Олорин хмурится и чуть откидывается назад. — И всё равно вы не спите. — Да блядь, откуда вам это известно? — спрашивает Хал, всерьёз подозревая, что его психотерапевт обладает чем-то сродни шестому чувству… Словосочетание «духовный дар» всплывает в голове из ниоткуда, прежде чем он успевает спохватиться. А это ещё что за хрень? На губах Олорина играет тонкая улыбка. — Что не даёт вам заснуть? — Не знаю. Может, то, что Галадриэль устроилась на работу, и пока непонятно, как это на неё подействует. Или же, что она всё время задаёт вопросы о его работе — те, на которые, она знает, он не может ответить. Но на самом деле в большинстве случаев он не спит из-за вопросов, которых она не задаёт, — касаемо обстоятельств зачатия их ребёнка. — В воскресенье мы ужинали с её семьёй. На лице Олорина одно выражение замешательства сменяется другим. — С семьёй, с которой она не общается? — Угу, ну, теперь общается. Хал пожимает плечами, пробегает пятернёй по волосам. — Как это было? — спрашивает Олорин. Всрато. — Нормально, — говорит Хал. — Ну, они педалировали тему брака, но, — добавляет он, качая головой и улыбаясь при воспоминании, — похоже, не ожидали, что она даст отпор. Это как будто они вообще её не знают. — Напомните ещё раз, в чём тут трудность? Его плечи напрягаются. — Её родные не признают секс до брака, а Галадриэль беременна. Ну, об остальном сами догадаетесь. Олорин мотает головой. — Нет, я не о том. Почему вы с Галадриэль не поженились? Халбранд моргает. — Вы много женатых в моём возрасте знаете? — Нет, — отвечает психотерапевт, — но мне непонятно, какое отношение другие имеют к вам. С тяжким вздохом Хал ёрзает в кресле, борясь с порывом уйти от этого разговора. — Не знаю. Мы слишком молоды. Олорин ставит это под сомнение.  — Но не настолько, чтобы идея стать родителями казалась неразумной. По крайней мере, в вашем, Халбранд, случае. Хал медлит. — Это другое. — Неужели? Олорин ждёт, что Халбранд разовьёт мысль. Но сам он в эту игру тоже играть умеет. — Да.  Олорин ждёт пару секунд, затем медленно кивает. — Вернёмся к этому, когда будете готовы, — говорит он, делая пометку в блокноте. — Бессонница — более насущная проблема. Хал, что-то произошло на этом ужине? Очередная пауза, отягощённая нежеланием говорить. — Я им не нравлюсь. — Потому что их дочь от вас беременна? Халбранд возводит взгляд к потолку. — Да уж, это мне точно очков не прибавило. Но они ненавидели меня много лет. — Ненавидели? — Олорин чуть округляет глаза. — Почему вы так решили? — Её брат думает… — Оборвав сам себя, Хал качает головой. — У него какие-то ебанутые мысли насчёт нас. Насчёт того, что было, когда мы были младше. Блядь, я не знаю. Олорин просто ждёт, когда он продолжит. Хал вздыхает. — Ну, в общем, в старших классах мы с Галадриэль часто… Блин, как же тупо говорить об этом сейчас, господи. Мы встречались после школы или на тусовках, обжимались, там, и… Ну, в смысле, до колледжа у нас не было секса в полном смысле слова или типа того, но… Он сглатывает, потерявшись в урагане чувств, будто скакнув во времени. — Короче, её брат узнал об этом за пару дней до выпуска, и мы как раз зависали с ней… но, блядь, мы были вообще без понятия, и всё случилось, когда она, считай, наполовину была раздетая на заднем сиденье моей тачки и просила её трахнуть. Между бровями Олорина образуется складка. — Что случилось? — А вы как думаете? — бормочет Хал и испускает сухой смешок. — Он нарисовался из ниоткуда и попытался… Я даже не знаю, что он пытался сделать. Видать, подумал, я её… — Глотку стискивает, и он не может произнести этого слова. — Он надумал себе что-то гораздо худшее, чем это было на самом деле. Там не было ничего предосудительного. Это, блядь, было нормально, нам было по восемнадцать. — Меня вам убеждать не нужно, — спокойно произносит Олорин. Моргнув, Хал возвращается в настоящее. — Я и не пытался. — Ну, а сейчас этот брат — я так понимаю, он там был? Хал кивает. — Вы с ним разговаривали? В памяти всплывает беседа на крыльце, но он тут же отмахивается от воспоминания. — Сложновато было избегать его, поскольку, блин, мы были у него в гостях. — О чём вы говорили? Хал качает головой. — Не готов сегодня эту херню обсуждать. — Насколько тревожно вам было? — спрашивает как ни в чём не бывало Олорин. — По шкале от одного до десяти. Хал задумывается. — Не знаю, может, на пятёрку. Скорее на восьмёрку, конечно, но он этого не скажет. — И вы приняли ваши… — Угу. Ощущение, будто это постыдная тайна; нечто такое, о чём знает одна Галадриэль, и то лишь потому, что она жила с ним, когда ему поставили диагноз. Олорин хмурится. — И всё же вы не спите. — Я их не для этого употребляю, — говорит Хал. — Мне всё равно не нужно много спать, так что всё нормально. — Хал, — со вздохом произносит Олорин и поднимает на него взгляд. — Верю, ужин был не из приятных. Но бессонница длится уже много недель. Хал качает головой и пытается закрыть на это глаза. — Если ухудшится, тогда я… — Кажется, вы постоянно находитесь в режиме повышенной готовности, — говорит Олорин с намёком на сострадание — слишком близко к жалости, чтобы Хала могло это утешить. — Вы как будто затаив дыхание ждёте, наблюдаете, прокручиваете в голове негативные сценарии так часто, что мозг совсем не расслабляется, не даёт отдыха, который вам явно необходим.  И, хотя удивлён точностью сказанного, Халбранд ничем этого не выдаёт. — Лучше я вычислю возможный результат, которого так и не произойдёт, чем попаду в ситуацию, когда пиздец застанет врасплох. — Потому что такое уже с вами случалось? Халбранд оставляет это без ответа.

***

Тот же понедельник в июне. Им по двадцать три. Когда он возвращается домой, Галадриэль на кухне, но, едва заметив его, крадучись, движется в сторону прихожей. — Ты вроде как должен был быть на работе ещё… — Келебримбор сказал отдыхать до конца дня. Я не смог… — Он умолкает, не в состоянии подобрать слова, чтобы объяснить. — Не мог… Она хмурится, приваливается плечом к дверному косяку. — Всё из-за меня, да? Он моргает, затем с тяжким вздохом направляется к ней. — Солнышко, у тебя, блядь, завтра твой ебучий психотерапевт. И что бы там ни случилось вчера, оно наверняка подождёт до этого времени. При каждом его шаге она отступает, пока наконец не упирается спиной в стену. — Знаю, — шепчет она. — Но… — Но ты, блин, не можешь отложить это на одну ночь, чтобы я смог поспать. Тебе как будто неймётся проверить, как далеко можешь… — Ты ведёшь себя как мудак, — выдыхает она, и её нижняя губа подрагивает. Он возводит глаза к потолку. — Принцесса, а не охуела ли ты часом после всего, что сказала ночью… — Но это ж, блядь, правда, — говорит она. — Ты просто…  — Нет. — Опять начинается — эта теснота в груди. — Блядь, просто… стоп.  В её глазах проносится беспокойство.  — Хал… — Какую букву в этом слове ты не поняла? — рявкает он и бросается к их спальне. — Я не могу сейчас с этим разъёбываться. Она идёт за ним по пятам, проскальзывает в комнату до того, как он закроет дверь. — Что происходит, Хал? — Вся её злость улетучивается, а её место занимает нечто, тревожаще близкое к страху. — Что-то на работе стряслось? Но нет ни шанса облечь это в слова без риска вновь это спровоцировать.  — Если собираешься находиться здесь, по крайней мере помалкивай, чтобы я хоть свои мысли слышал. — Голос его звучит беззлобно; воздуха в нём то слишком много, то не хватает. — Блин. Он оседает на кровать, роняет голову в ладони. Галадриэль не произносит ни слова, но он прекрасно её знает, а потому уверен: за её сомкнутыми губами их, этих слов, предостаточно, и они отчаянно рвутся на волю. Он чувствует на себе взгляд, и это лишь ускоряет сердцебиение, в котором тонут все прочие звуки — до тех пор, пока шум крови в ушах не становится единственным доказательством существования мира вокруг. «Нам необходимо быть уверенными, что это не повторится». Слова начальника бьются в голове эхом, обычно приберегаемые на случай полного отказа, и до сегодняшнего дня ему не доводилось быть тем, кому они адресованы. «Не делай ещё хуже», — говорит в его воспоминаниях мать, словно его неудача была ожидаема изначально. Сразу за этим следует голос Галадриэль, разносимый холодом отдела с заморозкой: «Чего ты так боишься?»   Она стоит перед ним, так близко, что он слышит запах её шампуня. Аромат — точно дар, ниточка, что связывает с этим мгновением и тянет его обратно. Галадриэль поднимает руки; её ладони на его лице прохладны, и она хмурится, глядя ему в глаза. — Галадриэль, — начинает он, обнимая её за бёдра, но она движется прежде, чем он успевает закончить мысль. Её тело гораздо меньше его, и всё же она умудряется будто бы обернуть его собой. Прижимается ухом к его груди и держится за его торс крепко-крепко — как если бы в ожидании того, что он отвергнет предложенное ею чувство. — Мне жаль. — Знаю, — говорит он, водя ладонью по её затылку, словно это он её успокаивает, а не наоборот.

***

Суббота в конце октября. Им по двадцать пять. Ему хочется сигарету, но он довольствуется пластырем, щёлкая по его верхушке, будто этим можно помочь наркотику быстрее попасть в кровоток. Обычно по пятницам его не напрягает оставаться на ногах допоздна, хоть он и знает, что через несколько часов им с Галадриэль не поздоровится, если только он как можно скорее не ляжет. — Хал? — произносит она хрипло, полусонно, стоя в дверном проёме и щурясь. — Что такое? Он бросает взгляд на часы на духовке. Почти три утра.  — Возвращайся в постель, милая. Она хмурится, подступает ближе. Зевок, с которым она отважно, но безуспешно сражается, всё же растягивает её губы, отчего его собственные кривятся в лёгком подобии улыбки, хотя та исчезает, стоит Галадриэль заговорить. — Что-то не так. От внезапного приступа паники у него спирает дыхание, и каждый удар сердца больно отдаётся в груди. — С тобой? — спрашивает он, садясь прямо. — С малы… — Нет, — отвечает она, ведя ладонью по его руке и присаживаясь рядом. — С тобой. Пальцы её точно по собственной воле плывут по его коже — вверх, к щеке. Всё ещё одно из нежнейших прикосновений — такое, к которому так и тянет прильнуть; такое, от которого хочется отшатнуться, сгорая от стыда. Он не может посмотреть ей в глаза, не может созерцать свет, которым они лучатся. И хуже: видеть, как этот свет меркнет из-за него.  — Со мной всё будет нормально, милая, — бормочет он, теребя край её ночной сорочки, чувствуя, как прохладная ткань скользит между подушечками двух его пальцев. Галадриэль придвигается, кладёт другую руку куда-то ему под ухо, чуть наклоняет его голову, заглядывает в глаза. — Поделись со мной, — шепчет она, и позвоночник обдаёт волной тепла, что устремляется вниз. Она просит слишком многого. Риск слишком высок. — Да твою ж мать, сколько можно, — начинает он, стараясь облегчить эти слова так, как только в его силах, но вместо нежной интонации, на которую надеялся, он слышит лишь слабость. — Ты годами заботился обо мне, Хал, — продолжает она, и теперь она так близко, что практически сидит у него на коленях. — Позволь хотя бы попытаться отплатить тебе тем же. — Даже не знаю, блин, с чего начать, — признаётся он, фыркая не то весело, не то насмешливо.  Ладонью он поднимается по её бедру под сорочкой, ведёт большим пальцем по коже. Её охватывает трепет, и это почти так же утешает, как её прикосновения. — С чего угодно, — выдыхает она, но за словами вполне явственно слышны опасения, точно она боится того, что он может сказать. — Небольшой стресс мне по зубам, принцесса, — произносит он тихо, притворяясь, что всё это дело не так уж и важно — чтобы в конечном счёте от него легко можно было бы отмахнуться. Она кивает, сплетает пальцы на его затылке в замок, ставит колени по обе стороны от его. Он сжимает её бёдра чуть крепче. — Возможно, я могу помочь, — отзывается она — так близко, что он почти чувствует ртом каждую букву. Хал резко притягивает её к себе, схватив за затылок, а она вжимается в него бёдрами. Он приоткрывает её губы своими и целует так, словно это единственно возможное проявление искренности, что он способен предложить, бессловесная мольба об искуплении, которое может даровать только она. Месяцами уже то, что происходит сейчас, было делом деликатным и хрупким, и Галадриэль швыряло то в совершеннейшее безразличие (пару раз он поймал себя на мысли, что это отвращение), то во внезапное отчаяние. Потребность легко вспыхивает в нём вновь, сжигая на своём пути лишние тревоги, оставляя лишь пьянящий прилив желания, необходимость ощутить вкус её слез, что не отпустит, пока её не насытишь. Он безуспешно возится с застёжками на её сорочке, в итоге нетерпеливо разрывает лиф, и мелкие пуговки сыплются на пол. Она тонко ахает, и этот звук вибрирует прямо за жилкой, бьющейся на шее. Его ладони спускаются по коже, следом — его рот, и стоит лишь слегка коснуться большим пальцем груди, как Галадриэль трепещет, не в силах определиться — попытаться снять остатки одежды, что до сих пор их разделяет, или упасть в ощущения. И, как видно, она склоняется к последнему, но вот его ладони наконец добираются до влажной ткани её трусиков, и знакомое острое чувство под рёбрами расцветает в нём с новой силой. Она соскакивает с его колен, снимает нижнее бельё, а он тем временем высвобождает из штанов твердеющий член и пихает одежду под кофейный столик — как раз когда Галадриэль оказывается на нём снова, тёплым ртом снимая с его тела напряжение, точно вытягивая из раны яд. Лёгкие горят, и ему приходится оторваться от неё и судорожно втянуть воздух, и несколько мгновений он наблюдает за ней, за тем, как её прекрасное лицо искажается, стоит ему коснуться, погрузить на миг пальцы во влажный жар её лона. Он поднимает влагу к клитору, начинает обводить скопление нервов легчайшими кругами — именно так, как ей нравится.  По ней пробегает очередная волна дрожи, дыхание перехватывает, и она вонзает ногти ему в плечо. — Ебать, Хал. Другой рукой она держит его член — и стискивает сильнее, ведь Халбранд подталкивает её всё ближе к разрядке. Ему нужно быть в ней, нужно ощутить, как она сокращается на нём, но это — извинения, и то, что нужно ей, важнее, потому он изгоняет эту мысль из разума, хотя и не находит в себе сил сопротивляться порыву овладеть пространством у неё внутри, ища место, при нажатии на которое у неё подкашиваются колени. — Прошу. — На этом слове она запинается и, спрятав лицо у него на шее, тепло выдыхает ему на ухо: — Н… нужно ещё. И в редком эпизоде немедленного повиновения он добавляет второй палец, чувствуя, как в тандеме с темпом её руки на члене возрастает неистовость, безотлагательность происходящего. — Боже, — скулит Галадриэль, беспорядочно двигая бёдрами на каждый свой тихий вздох ему в ключицу. — Только не убегай от этого, — произносит он тихо, и она кивает, роняя ему на плечо горячие слёзы и борясь за каждый вдох, каждое слово, выдавая лишь какой-то набор бессвязных, исковерканных слогов, которые он даже не пытается расшифровать. Ногтем большого пальца он задевает клитор, и она вскрикивает, сжимаясь и делаясь опасно тугой. Он отпихивает локтем её руку, не желая излиться раньше времени, и недовольный потерей стимуляции мозг начинает соображать лучше.  Она хватается за спинку дивана, затем за его волосы, снова припадает к нему в придушенном, солёном поцелуе. — Почти, — стонет она ему в рот, — так… ох ебать… так близ… бли… Голос надламывается и тонет в болезненных стенаниях — она сотрясается от оргазма. Он тем временем обходит вниманием то, как всё сжимается в его собственном паху, и убирает руку лишь после того, как она замирает. — Молодчинка. — Ещё, — выдыхает она, и за словами слышен тихий вскрик. Хал чуть отстраняется, пытается заглянуть ей в лицо, но она, воспользовавшись возможностью, залезает на него вновь, берёт в тёплую ладонь член, опускается на него, резко, с шипением втягивая воздух. Всё рациональное ускользает, теряется в этой неослабевающей потребности, что он когда-либо знал только с ней. Одной рукой он обхватывает её за бёдра и тянет на себя, рывками встречает каждое её нисходящее движение. — Иисусе. Она ещё раз вскрикивает сквозь стиснутые зубы и сжимается на нём на каждом толчке. Вцепляется ему в плечи — он знает, чтобы успокоиться, хотя это и бесполезно, блядь, и бессмысленно. Он не уступает; он забирает себе всё больше пространства внутри неё каждый раз, как она смещается, и погружается в этот жар со всепоглощающим неистовством, смахивая слёзы с её ресниц, глотая каждый звук, который она выдыхает ему в рот, пока наконец с глухим стоном не кончает глубоко у неё внутри. — Скучаю по курению, — говорит она со вздохом, вновь прижавшись к его груди.  Они не озаботились ни тем, чтобы одеться, ни тем, чтобы перебраться в спальню. — Сейчас душу бы продал за сигаретку, — произносит он тоскливо. Он смахивает с её лица пряди волос, обнимает за талию, вдыхает успокаивающий аромат её шампуня. Галадриэль устраивается поудобнее, затем морщится, сухо усмехаясь. — Естественно, теперь она не даст мне спать. И, как обычно, передвигает его ладонь на конкретное место. Хал едва обращает на это внимание. Веки тяжёлые от наконец-то подступающего сна. И тут ощущение по его рукой рывком возвращает его в явь. — Ни хрена себе, — выдыхает он и садится слишком резко. — Чувствуешь её? — спрашивает она, внимательно глядя ему в лицо. — Господи Иисусе, — говорит он ошеломлённо, — блядь, как же странно. Мягкая волна её смеха — прекраснейший звук из всех, что ему доводилось слышать.