Застыть в твоих мирах

Я часто вижу страх в смотрящих на меня глазах. Им суждено уснуть в моих стенах, Застыть в моих мирах...

Раз, два, три, четыре, пять. Холодные влажные дорожки пробегают по жилкам шеи, огибают плечо, падают на предплечье, скрываются в душных мокрых простынях. Они укутывают обнаженное тело как тиски, оставляют красные пятна на нежной коже. Сквозь занавешенное окно под потолком пробивается тусклый луч солнца. Рассеянный взгляд фокусируется на пылинках, зависающих в спертом воздухе спальни. Это все слишком… слишком медленно. Или быстро? Уставший зрачок дергается, длинные ресницы переплетаются между собой, пытаясь выгнать песок из глаз. Сколько сейчас времени? День или ночь? Вчера, сегодня или завтра? Он не знал. Мышцы, измученные непрерывными судорогами, слегка подрагивают от перенапряжения. Глотка горит от истошных воплей. В ушах звенит крик прошлой ночи. Как же это отвратительно. Что с ним? Когда он успел превратиться в это животное? Грудь на секунду сдавил спазм, к горлу подкатился ком. Еще чуть-чуть, и слезы, наполнившие глаза, покатятся по щекам. Как же, мать его, обидно. Как же жалко себя… Нет! Губы тронула едва заметная ухмылка, а через секунду рот искривился в истерическом смехе. Да, он умрет молодым. К горлу подкатила знакомая липкая горечь, предвестница новых мучений. Вена на виске запульсировала быстрее, короткие ногти впились в ладони, челюсть начало сводить. Три, два, один… Маленькая точечка в середине туловища взорвалась, и новая волна острой боли разлетелась по телу, как ядерный гриб. Ему хотелось сорвать с себя кожу, вытащить свое сердце, расцарапать глаза. Лишь бы не было такой боли. Но все, на что хватало сил — пронзительные, душащие крики нескончаемой наркотической ломки… *** Теплая летняя ночь ложилась на плечи убаюкивающим пологом, уволакивая за собой дневную суету. Часы только пробили два, а на горизонте уже забрезжил рассвет. Как только Андрей вышел из тихо тарахтящего ПАЗика, в ноздри ударил запах дорожной пыли, полыни и влажной листвы. На остановке, одиноко стоящей посреди широкого поля, не было ни души. Впрочем, это было неудивительно, учитывая время и место. Он приехал в Крапивню — небольшую деревушку в Ленинградской области с пятью жилыми домами, одним из которых была дача семьи Горшенёвых. Поправив лямку рюкзака на плече, Андрей по привычке посмотрел по сторонам дороги и шагнул на пыльную бетонку. Ровно час назад он лежал в кровати в своей небольшой квартирке на окраине Питера, мучаясь в ночных кошмарах. Из беспокойного сна его вырвала вибрация телефона. От противного звука пластмассы, ерзающей по деревянной поверхности тумбочки, сводило челюсть, поэтому Князев с закрытыми глазами постарался как можно быстрее нащупать трубку. — Алло, — охрипшим голосом проговорил он. — Андрей, здравствуй, — Князев тут же узнал в дрожащем женском голосе Татьяну Ивановну, маму Горшка, — Извини, что так поздно... не знаю, к кому еще обратиться. Я уже третий день не могу дозвониться до Миши. Не знаю, что делать, где его искать. Вдруг он… Голос женщины сорвался на плач. Было слышно, что ей неловко беспокоить Андрея, а еще была слышна страшная усталость и безнадежность. Князев приподнялся на постели, потирая одной рукой правый глаз. Он не слышал ничего о Горшке уже полгода. Или не хотел слышать. Отгораживался от этого всего и старался таким образом пережить потерю. Ему тоже было больно. Больно от того, как Миша обесценил его, как плюнул на их многолетнюю дружбу, как перечеркнул все, что было. А было что-то необъяснимо важное и родное. Что-то, что не назвать простым приятельством. Как бы тупо это ни звучало, Андрей чувствовал, что их связь была создана на небесах, и ловил с этого жесточайшую эмоциональную зависимость. Андрей до сих пор помнил момент, когда он сообщил о своем уходе. Давящее ощущение в грудной клетке, учащенный пульс, сжатая челюсть. Темные глаза напротив, смотрящие на него с неверием и глубоко спрятанной обидой. Всего несколько секунд, и первые искренние эмоции забрались далеко внутрь, скрылись за стеной железного безразличия и легкой алкогольной дымкой. — Ну и уёбывай, — Горшок тогда отвел взгляд и презрительно сплюнул в сторону, зажимая губами дешевую сигарету. Последнее, что Андрей видел — дрожащие пальцы, пытающиеся выудить спичку из картонного коробка. Больше они не сказали друг другу ни слова. Князев резко развернулся и быстрым шагом вышел из задымленной гримерки. В уголках глаз начинала скапливаться влага, но первый декабрьский мороз быстро превратил ее в лёд вместе со всеми остальными его чувствами. С тех пор Князев казался себе бездушной куклой. Все ощущения притупились, зарылись где-то глубоко внутри. Он пытался плакать, кричать, бить стены кулаками, но ничего не помогало. Все, что осталось внутри — звенящая тишина, полная пустота. Он знал, что клубок эмоций, который заблокировался внутри него, однажды вырвется наружу, и тогда это будет невозможно остановить. А пока он сладко спал, как медведь в берлоге, и ждал прихода весны. Андрей медленно брел по грунтовой дороге, поднимая кроссовками маленькие облачка пыли. В полевых травах тихо стрекотали ночные кузнечики, у болота неподалеку кричал кулик. Воздух был наполнен густыми запахами июльской ночи: сладкий аромат полевых цветов, переплетенный с горечью полыни и свежестью росы, посылал по спине табуны мурашек. Это был запах из разряда воспоминаний, когда они с Мишей ранним утром вываливались из душного дачного дома, чтобы вдохнуть уличной свежести. Из разряда времен, когда проводили в этом доме дни напролет, сочиняли новые истории, объединяли их с музыкой, пили, курили, играли на гитаре, и все по кругу. Запахи всегда пробуждали в Андрее эмоции, и сейчас внутри него что-то взбудоражилось, запустило по телу беспокойные волны, заставило почувствовать то, что чувствовал тогда. Князев уже минуту стоял, глядя на чуть покосившийся светлый дом, и не мог сдвинуться с места. Не хотелось этого признавать, но он боялся. Боялся зайти и не обнаружить там Горшка. А еще хуже — обнаружить вместо него бездыханное тело. Андрей чувствовал, что вновь возвращается к этому ощущению страха за другого человека, к боязни потерять. Он заставлял себя верить, что за полгода все прошло, но глубоко внутри знал, что это не так. В секунду, когда Князев услышал голос Татьяны Ивановны, один из самых больших его страхов стал непозволительно близок к реальности. И именно поэтому сейчас он крепко сжимал железную ручку, с осторожностью заглядывая в дверной проем.