Застыть в твоих мирах

Мне снилась осень в полусвете стекол, Друзья и ты в их шутовской гурьбе, И, как с небес добывший крови сокол, Спускалось сердце на руку к тебе.

Светлый деревянный дом встретил его полумраком, запахом сухих досок и гулким тиканьем маятника на старых часах. С момента, когда Андрей был здесь в последний раз, не изменилось практически ничего. Всё так же легкий узорчатый тюль прикрывал оконные рамы, всё так же на маленькой кухоньке стоял овальный стол с надломленной ножкой, всё так же пахло засушенными травами, которые когда-то были развешены пучками по краю большой русской печки.  Князев шагнул в коридор, осторожно закрывая за собой тяжелую дверь, внимательно прислушиваясь к окружающим звукам. В доме царила гробовая тишина. Только скрипели под весом тела половицы, и часы мерно отсчитывали каждую секунду. Андрей медленно окинул взглядом помещение и, не заметив никаких признаков жизни, тяжело вздохнул. Если Горшок не здесь, то высока вероятность, что он затерялся в одном из питерских притонов. В таком случае найти его будет практически невозможно. Князев перевел взгляд в левую сторону комнаты, где располагалась невысокая деревянная лестница, ведущая на чердак. На шершавые ступени еле заметно проливался свет. Это значило, что чердачная дверь открыта, и через небольшое окно наверху пробиваются первые отблески рассвета. Андрей начал осторожно подниматься, параллельно стягивая с себя косуху. Несмотря на то, что дом не отапливался, внутри было довольно душно. Днем нещадное июльское солнце так сильно прогревало его, что даже ночью от жары было некуда спрятаться. Тут Князев вспомнил, как раньше они с Горшком распахивали настежь все окна, стоило солнцу скрыться за горизонтом. Спустя пару часов дом наполнялся свежестью летней ночи, теплый ветерок выгонял из помещения сигаретный дым, скопившийся за день под потолком, и сразу же становилось легче дышать. Андрей тогда высовывался по пояс из окна, набирал полные легкие кислорода и наблюдал за тем, как на макушки деревьев опускалась тягучая темнота, а в небе загорались звезды. На заднем фоне Миша лениво перебирал гитарные струны, извлекая из инструмента мелодии, окутанные легкой грустью, или несвязно бормотал себе под нос, пытаясь дописать последнее четверостишие будущей песни.  В такие моменты они забывали обо всем. Городская суета, пыльные квартиры, бесконечные разъезды, душные клубы начинали казаться чем-то нереальным, чем-то, что никогда с ними не происходило. Два романтика, создавшие свой собственный мир и живущие в нем, они любили убегать от реальности, уезжать в дачный дом Горшка и проводить здесь несколько дней, а иногда и недельку-другую. Бывало, что с ними приезжали остальные ребята, но в таком случае они чаще непрерывно спорили о чем-то, рассуждали, репетировали, напивались, снова репетировали. Такие выезды были похожи скорее на продолжение привычного угара, чем на отдых от внешнего мира. Когда они выбирались с Мишей вдвоем, это было совсем по-другому. В одну из таких прохладных ночей, когда они вместе остались в доме, родилась одна из их самых красивых, по мнению Андрея, песен. Тогда Князев рисовал на чердаке, растянувшись поперек лежащего на полу матраса. Он беспорядочно водил карандашом по пожелтевшим листам блокнота, вырисовывал какие-то силуэты, заштриховывал фигуры, записывал обрывистые фразы. Из приоткрытого окна доносилось тихое пение ночных птиц, шелест листьев на ветру, далекий лай дворовых собак. Стрелка часов давно перевалила за полночь, и он чувствовал, как веки начинают тяжелеть.  Отложив блокнот в сторону, Андрей перевернулся с живота на спину, оттолкнулся от матраса и пошел в сторону лестницы, чтобы спуститься вниз и проверить, чем занят Горшок. Князев тихо открыл дверь и тут же услышал звуки гитары. Пройдя несколько ступенек вниз, он остановился и, чуть пригнувшись, нашел взглядом склоненную над инструментом фигуру Миши.  Он сидел вполоборота к лестнице, примостившись на старом коричневом кресле. Черты его лица, развернувшегося в профиль, были слегка подсвечены из-за лампы, стоявшей на подоконнике прямо напротив него. Темные отросшие пряди чуть закрывали глаза, сосредоточенно следящие за струнами. Миша слегка покачивал головой, сведя брови, и тихо чертыхался, когда пальцы сбивали аккорд. Из-за этого он периодически прерывался и начинал заново наигрывать мелодию. Звучала она как нечто потустороннее, уносящее в далекие миры, где на холме стоит средневековый замок, глядящий на окружающий горный пейзаж черными глазницами оконных рам.  Андрей стоял, опираясь на деревянные перила, по меньшей мере пять минут. Была в этом моменте какая-то необъяснимая красота. Он и сам не мог понять, что его так завораживает. От Миши всегда исходил какой-то свет, который был способен забраться внутрь, окутать душу и навсегда сделать другого человека своим пленником. Князев не знал, чувствовал ли это кто-то другой, но точно понимал, что это видит он, и таких моментов с течением времени становилось все больше. Да, этот человек был чертовски красив.  Из размышлений Андрея вырвал неожиданный звук: Миша на середине мелодии перестал перебирать струны и резко полоснул пальцами по гитаре. Та издала жалобный звук заключительного размытого аккорда. Горшок с тяжелым вздохом приподнялся на кресле и, схватив инструмент за гриф, потянулся к чехлу.  — Мих, подожди, — Андрей легко оттолкнулся от перил и быстро спустился на первый этаж. Горшок, явно не ожидавший, что друг сегодня решит покинуть любимый чердак, отрывисто поднял голову и вопросительно уставился на него, — Что это ты играл? — Да..хренота какая-то, — неопределенно протянул Миша, переводя взгляд от Андрея к гитаре, которая уже вернулась ему на колено — долбанная лирика… Князев закатил глаза и еле заметно усмехнулся. Горшок умел сочинять очень красивую музыку и иногда она могла быть не панк-роком. Он часто наигрывал подобные мелодии сам с собой, но всегда прерывался, когда в поле зрения оказывались другие люди. Андрей не понимал, было это стеснение или нежелание рушить свой образ, но потихоньку приучал друга делиться такими вещами. По крайней мере, с ним.  — Давай, сыграй еще раз, — Князев неспешно обогнул кресло и уселся на подоконник прямо напротив Горшка. Миша тихо вздохнул, склонился над гитарой, и, бросив исподлобья деланно недовольный взгляд, начал наигрывать мелодию.  Андрей несколько секунд слушал, внимательно наблюдая за длинными пальцами Горшка, бегающими по струнам, а затем повернулся к окну позади себя. Ночь была черная, тягучая, как деготь. Вдалеке мерцал один единственный огонек — старый фонарь на въезде в деревню. В голове Князева сразу же начали вырисовываться образы, и он слегка прикрыл глаза, давая волю фантазии. Так они сидели — два молодых парня, два друга, два музыканта, два художника — и казалось, что перед ними открыта еще целая вечность. Так появились «Воспоминания о былой любви».  Все это промелькнуло в голове Князева за пару секунд, пока он поднимался по чердачной лестнице, вешал косуху на перила и аккуратно заглядывал в дверной проем. Его сердце на секунду остановилось, когда он увидел раскрывшуюся перед ним картину. Тусклый свет из окна, которое находилось почти под крышей, проливался на пол, усыпанный осколками бутылок и дачной посуды. В комнате царила такая духота, что, казалось, здесь не проветривали минимум неделю. На деревянных половицах были разбросаны какие-то тряпки и полотенца, в углу кучей лежала одежда: рваные джинсы, ремень и пара футболок. Матрас был чуть сдвинут вбок, а на нем неразборчивым комком валялись смятые простыни, одеяло, подушки. Поверх этого всего лежал раскрытый по пояс Миша, голый, бледный, как смерть. Андрей замер, вперившись взглядом в грудь Горшка. Она медленно вздымалась, и с каждым выдохом из легких парня вырывался тихий хрип. Он лежал на спине, склонив голову набок. Одна рука безжизненно свисала с матраса, а другая мирно покоилась на животе. Под глазами Миши залегли глубокие тени, на коже еще не высох холодный пот. Было видно, что он не спал этой ночью, а, может, не только этой, и лишь недавно смог погрузиться в короткий, беспокойный сон.  Князев медленно ступил в помещение, и тут же осколки под его обувью жалобно заскрипели. Он подошел к матрасу, и, чуть дыша, приземлился на его край, совсем близко к спящему другу. Очевидно, все было плохо. Миша выглядел очень худым, чуть ли не измученным. Его будто пытали несколько суток, и только сейчас дали передохнуть несколько секунд. Андрей прекрасно знал, что происходит. Он мог представить, насколько это больно. Но еще ни разу Князев не видел Горшка настолько тонким и осунувшимся.  Андрей сидел на матрасе, рассматривая острые черты лица Миши. Высокие скулы, темные брови, пряди отросших волос, прилипшие ко лбу, бледные потрескавшиеся губы. Выглядел он по-настоящему паршиво. Спустя несколько секунд густые ресницы нервно затряслись, на лбу проступили еле заметные морщинки. Горшок начал ерзать на кровати, подминая под себя влажные простыни. Зажмурив глаза, он еле слышно замычал, будто внутри ему не давала покоя ноющая боль. Князев чуть откинулся назад, опираясь на левую руку, и правой потянулся к лицу Горшка, чтобы отодвинуть залезающие в глаза волосы. Невесомо дотронулся тыльной стороной ладони до лба друга, легко мазнул пальцами по щеке. Миша приоткрыл тяжелые веки и попытался сосредоточить расфокусированный взгляд на человеке напротив. — Андрюха.. — узнав друга, он снова закрыл глаза и тихо вздохнул. Рука, до этого лежавшая на животе, чуть сместилась, и через секунду ослабевшая кисть сжала запястье Князева. Это выглядело так, будто он хватался за соломинку, которая была последним, что удерживало его в этой реальности. Андрей сидел, не отрывая взгляда от чужих нахмуренных бровей. — Лечиться надо, Мих... — тихо проговорил он, кладя свою ладонь поверх руки Горшка, вцепившейся в его запястье. — Не могу я... Больно, Андрюх, — отрывисто пробормотал Миша, сползая с подушки и утыкаясь лицом в левое бедро Андрея. Князев тяжело вздохнул, высвободил руку из хватки и переместил ее на плечо Горшка, аккуратно обнимая. Через оконное стекло в комнату проник первый луч восходящего солнца. Свет упал на обнаженную кожу Миши, выгоняя из его тела холод прошедшей ночи. Спустя несколько секунд Андрей почувствовал, как внутри спало напряжение, не отпускавшее его последние несколько часов после неожиданного звонка Татьяны Ивановны. Горшок жив, значит, еще есть надежда. Князев слегка наклонился, утыкаясь лбом в его плечо, и почувствовал, как веки начинают тяжелеть — бессонная ночь давала о себе знать. Так они лежали посреди окружающего хаоса, вцепившись друг в друга: два молодых парня, два музыканта, два художника. И казалось, что вечность вновь открыла перед ними свои ворота...