On the street

То, как Юнги вернулся домой только к завтраку, не осталось незамеченным. Он тихо зашел и прикрыл за собой дверь. Единственное о чем он сейчас мечтал — это кровать. Они не спали всю ночь, разговаривая и гуляя по району Хосока. Они делились друг с другом многими моментами из жизни. В доме уже хлопотали горничные, убирая последствия вчерашнего мероприятия. Блондин старался ступать, как можно тише, однако, сидящий в гостиной отец всё равно его заметил. — И где же это мы были, молодой человек? — негромко, но очень четко сказал господин Мин, вставая с дивана прямо перед сыном. — С Хосоком, — честно ответил он, смело глядя прямо в глаза. — Ты вчера меня сильно опозорил и разочаровал. Мне пришлось оправдываться перед родителями того мальчишки. — Он заслужил. — Ты вообще не понимаешь, что происходит? Твой друг пришел в неподобающем виде, ударил ребенка и испортил всем вечер. Ты связался с плохой компанией, Мин Юнги. Я тебя не так воспитывал. — А как ты меня воспитывал? В ненависти к окружающим и раздутым самомнением? Знаешь, счастья мне это не принесло. Как и друзей. — Бродяги с улицы не твои друзья. Они чистые бандиты. — А у тебя самого много друзей? — повысил голос Юнги в желании достучаться до отца. — Может именно поэтому ты такой чёрствый. Глаза отца опасно сверкнули. И Юнги видел, что он хоть и не много, но дёрнулся, будто от пощечины. Он выпрямился и сложил руки на спиной, с высока смотря на сына. — Хамить мне не нужно. Я и так вижу, что с тобой сделал этот беспризорник. Обсудим твоё поведение позже, а сейчас ты под домашним арестом. Иди в свою комнату! Юнги фыркнул и с радостью развернулся. Только он занес ногу на первую ступеньку, чтобы подняться к себе, как отец добил последней новостью. — Завтра приезжает леди Мин. Она пробудет у нас до нового года. Посидим в семейном кругу. Юнги обернулся и хмуро сказал: — Ты даже свою мать мамой не можешь назвать. После этих слов блондин быстро поднялся в свою комнату и закрыл дверь, прижавшись к ней спиной. Приезд бабушки не сулил ничего хорошего. Эта авторитарная женщина всегда была страшной, даже отец её боялся. Долго думать о бабушке не пришлось желание поскорее уснуть оказалось сильнее любого страха перед родственниками. Он быстро отписал Хосоку, что его посадили на домашний арест и сразу же вырубился, едва успев растелить постель. Эта ночь была самой насыщенной в его жизни и самой прекрасной. Проснулся танцор уже ближе к ужину. Он оделся в чистую домашнюю одежду и спустился в столовую, где уже сидели родители. Никто не говорил о поведении Юнги, или о том, где он был. Отец был максимально отстранён, а мама просто с сожалением смотрела на сына. За столом шло обсуждение приезда Леди Мин и планирование программы отдыха. В неё уже входили поход в театр, новую галерею и на филармонию. Впервые Юнги чуть не стошнило, но за весь ужин он не сказал ни слова. Уже после в комнату к парню тихо постучала мама и вошла, прикрыв за собой дверь. Юнги сидел за письменным столом и смотрел в пустой лист. Впервые за долгие годы ему захотелось нарисовать что-то. Было бы приятно вспомнить хобби, которым он когда-то интересовался. — Юнги, — мягко сказала она. — Пожалуйста, извинись перед отцом. Он со вчерашнего вечера сам не свой. — Он передо мной не собирается извиняться, почему я должен? — он посмотрел на маму. Женщина облокотилась на шкаф и сложила руки на груди. Но взгляд её был мягок. — Он заботится о тебе, пусть и немного грубыми методами. — Мам, скажу тебе честно. Я устал, — Юнги опустил голову. — Я устал быть прямым продолжением. Я не отец. Почему я должен делать, как говорит он? Почему я должен дружить только с теми, кого одобрит отец? — Сыночек мой. Она подошла к нему и погладила по голове, нежно целуя в макушку. Юнги обнял её, утыкаясь ей в район живота. Эти тёплые объятия всегда успокаивали его. — Я понимаю, как тебе тяжело, правда. Но и ты пойми отца. Он не желает тебе зла. Он лишь хочет, чтобы ты был успешным. — Хочу сам разобраться со своей жизнью. — Расскажешь, где был всю ночь? Кажется, Хосок не такой уж и плохой парень, раз может постоять за себя. — Он очень хороший, мам, — признался Юнги, смотря на неё снизу вверх. — Мы сначала пошли к его друзьям. Мы там сидели в весёлой компании, а потом пошли гулять. Он показал мне много красивых мест в городе. — Вы с ним стали невероятно близки. Он тебя изменил. — И я этому очень сильно рад. Наконец-то я могу здраво оценить себя и свои желания. — Как же я рада за тебя, — она вновь его крепко обняла. — Знаешь, я боялась, что ты вырастешь таким же, как твой отец. Но этот мальчик спас тебя. Только прошу, не ввязывайся во что-то опасное и криминальное, ладно? — Хорошо. Обещаю. И Юнги знал, что он сможет выполнить данное обещание. В обед следующего дня двадцать седьмого декабря в дом четы Мин прибыла леди Мин — бабушка Юнги и мать его отца. Она вошла в дом грациозно, будто порхала, но выражение лица не было таким лёгким. Леди Мин была худой и высокой женщиной с длинной шеей и тонкими конечностями, которые являлись отголосками её прошлой карьеры балерины. Лицо имело острые черты, такие же, как и у отца, тонкие губы и маленькие глаза. Морщины покрывали её аристократичное лицо, но нисколько не портили. Она любила шляпки с перьями, пиджаки и зауженные юбки-карандаш. А ещё любила строить недовольно лицо, поджимая губы и щуря глаза. Она так делала, когда ей что-то не нравилось, а не нравилось ей абсолютно все и всегда. — Добрый день, мама, — с наигранной радостью сказал отец Юнги, раскрыв руки для объятия. Они не сильно обнялись. Бабушка скорчила рожу. — Что это за парфюм у тебя? Ужасно пахнет. Скажи, я тебе потом из Рима привезу нормальные ароматы. О, Бона! Дорогая, как ты похорошела. Кажется, что время над тобой совсем не властно. Старушка с радостью поприветствовала свою невестку, крепко её обняв и поцеловав в обе щеки. Ни для кого не было секретом, что маму Юнги она любила больше, чем собственного сына. Ко внуку она относилась нейтрально, и лишь иногда немного баловала. — Спасибо, леди Мин. Вы тоже обворажительны, как всегда, — мило улыбнулась госпожа Мин. — Какое же ты чудо. А вот и мой малыш Юнги, — она потрепала внука по уложеным волосам. — Но уже давно не малыш. Когда волосы успел покрасить? Тебе идет. А чего лицо такое кислое? Бабуля приехала! — Привет, бабушка, — скромно сказал смущенный Юнги и пригладил волосы. На протяжении всего обеда леди Мин не умолкала. Она с упоением пересказывала захватывающие эпизоды из своей жизни, накопившиеся за месяцы их разлуки, превращая обычную трапезу в свой сольный бенефис. Однако за фасадом этих светских историй скрывалась куда менее приятная игра: она мастерски вплела в разговор колкие замечания в адрес сына. Критика сыпалась из её уст легко и непринужденно, затрагивая всё — от его манер до жизненных выборов. В качестве идеального контраста она выбрала Юнги. Каждое её слово в его адрес было пропитано патокой восхищения; леди Мин не уставала рассыпаться в комплиментах, ставя его в пример по любому поводу. Сам Юнги, не привыкший к такому агрессивному проявлению симпатии, уже давно потерял дар речи. Он густо покраснел, и этот предательский румянец, казалось, разлился уже по всему телу, заставляя его чувствовать себя максимально неловко под прицелом этого чрезмерного, удушающего внимания. — Ты бы им так не восхищалась, если бы знала, что он вытворил на Рождество, — не выдержал отец, и за столом повисла тишина. Ну приехали. — И что же мог такого он натворить? Юни, расскажи. — Всего лишь пригласил друга, — пожал плечами Юнги и положил в рот себе кусочек мяса. — Ты забыл упомянуть, что этот друг беспризорник, живущий где-то на помойке, — потом обратился к матери. — Он устроил скандал в этом доме и ударил одного из наших гостей. А после Юнги из-за него и вовсе сбежал из дома вместе с ним и непонятно где шлялся. — Ильсом получил за свои слова. Сам же говорил, что нужно отстаивать свою честь. — У него нет ни чести, ни совести, ни моральной этики! — Будто у тебя она есть, — буркнул Юнги, агрессивно накалывая на вилку брокколи. — Вот видишь, с чем мне приходится иметь дело, — он устало посмотрел на мать, намекая на то, что Юнги стал ужасным ребёнком. — Этот парень негативно на него влияет. Совсем недавно Юнги и слова мне поперёк мне не мог сказать, а сейчас… — А что сейчас? Он стал нормальным подростком? — грубо сказала бабушка, осаждая собственного сына. — Сам то давно таким был? Парню девятнадцать скоро, а ты всё ещё его держишь рядом. У него должны быть друзья! Блондин довольно улыбнулся, глядя на маму, которая тоже не скрывала ехидной улыбки. — Но не Чон Хосок. Я даже не уверен, что он живёт в доме. Его и взяли в Академию Юнги только потому, чтобы в тюрьму не попал. — Сам вспомни своих дружков. И кем они сейчас стали? Хоть кто-то из них жив? Юнги достаточно умный парень, чтобы не ввязываться в опасные дела. Отстань от ребёнка! Юнги был несказанно рад, что бабушка встала на его сторону и отчитывает его отца. Теперь ему казалось, что она не такая уж и злая ведьма, которая представлялась ему все детство. — И все же я отец и это мой сын. Позволь мне самому его воспитывать! Но этот поезд было уже не остановить. И на фоне этого Юнги и леди Мин отлично сдружились. И все было банально просто — блондин вырос, что поменяло отношение женщины в корне. Они приятно проводили время, посещая мероприятия и делясь друг с другом эмоциями, но каникулы кончаются и уже второго января Юнги отправился на учёбу. Однокурсники Юнги были слишком любопытные, а любое учебное заведение — это рассадник сплетен. Именно поэтому информация о том, что Чон Хосок с направления современных танцев дал по лицу Ильсому из балетного класса на вечеринке у блондина, распространилась уже по всей Академии Искусств. Но людям было мало, и они буквально облепили парня, пытаясь узнать, где они вдвоём пропадали после ухода, и что вообще было после всего мероприятия. Юнги молчал, как мог. Он не хотел распространяться о том, что случилось. Он все еще был под арестом отца, с которым так и не помирился. Бабушка все мозги проела, но господина Мин это не остановило. Парень был наказан бессрочно. Теперь его маршрут должен составлять только школа-дом. Но кто сказал, что Юнги будет этому следовать, когда на носу «Улицы»? Хосок выловил Юнги только после всех занятий, когда тот выходил из аудитории. Он подхватил его под локоть, отводя в сторону. — Сегодня не день, а фестиваль желтой прессы, — удивлённо сказал Хосок, осматриваясь, на наличие лишних ушей. — Меня уже замучили. Ты бы знал, что говорят! Придумывают ещё много чего. — Да, я в курсе. Меня тоже уже это достало. — Ты как? Отец всё ещё держит в заложниках? Хосок, правда, был обеспокоен. Но не потому, что он лишается тренера. Ему было страшно за друга. — Ага. Бабушка даже не спасла. — Это очень грустно. И что нам делать? Турнир через две недели. Юнги много думал об этом. Бросать такое интересное хобби он не планировал, да и ребят подводить тоже не хотелось. Однако, отец голову точно свернёт, когда узнает, что он нарушил его запрет. Он задумчиво посмотрел на Хосока, а потом, нахмурив брови, выдал: — Ты сможешь договориться о том, чтобы репетировать ночью? — Что? Хосок был готов услышать все, что угодно, но точно не подобное. Он завис, пытаясь в решительным взгляде блондина найти ответ. — Мне нельзя покидать дом, но, вероятно, я смогу сбегать после отбоя. — Ты совсем чокнулся? — перепугался Хосок, схватив его за плечи. — Где мой педик в трико? Что ты с ним сделал? — Ты ебанулся? — Юнги выпутался из рук Чона и хмуро на него посмотрел. — Я тебе говорю единственный возможный для меня вариант. — Знаешь, просто как-то слишком быстро у нас произошёл разгон от «не буду ввязываться в криминал» до «я готов нарушить запрет отца, чтобы совершить криминал». И Хосок, правда, был в шоке, услышав данное заявление. Это совсем не было похоже на того Мин Юнги, которого он месяц назад пытался уговорить участвовать в подготовке. Но сейчас он, кажется, стал совершенно другим. Он выглядел точно так же, носил всю ту же одежду, но во взгляде читалось уже что-то другое. И Хосок не знал, нравится ли ему это, или нет. — Слушай, а нет варианта наврать, что у тебя дополнительные занятия? Ты же говорил, что у тебя плохие оценки по классическим танцам. И, кстати, не назвал балл. Что, все на столько плохо? — Семьдесят восемь, — уверенно сказал Мин, смотря прямо в округляющиеся глаза. — Знаешь, для твоего отца я тогда вообще двоечник. У меня балл выше семидесяти не поднимается. — Потому что ты раздолбай и неуч. Хосок пожал плечами и кивнул. — Тоже верно. — Слушай, Хо. Осталось всего две недели. Две недели я смогу сбегать, при том, что репетиции не каждый день. Хосок тяжело вздохнул, понимая, что Юнги не отступит. Это было просто не в его стиле. Он взъерошил волосы на голове и обеспокоенно посмотрел на друга. — Я тебя прошу, будь осторожен. Без тебя теперь точно никак, ты в первой линии. Юнги сдержал свое обещание. Почти каждую ночь он сбегал из дома через окно. Если бы ему пол года назад сказали, что он будет рисковать всем ради каких-то уличных хулиганов, то он бы обязательно послал этого человека в пешее эротическое. Но сейчас все резко поменялось. Он готов был на этот шаг. И вовсе не потому, что он стал таким же отбитым. Он просто захотел почувствать вкус жизни и избавиться от запретов отца. Юнги не хотел быть невольной птицей, пусть клетка и из серебра. Репетиции стали более напряженными и долгими. Почти всю ночь они занимались на улице в свете фонарей и тихой музыки. Приходилось возвращаться под утро и спать от силы два часа, чтобы потом вставать в школу. Но почему-то именно это и придавало счастья. Юнги стал основным участником команды, участвуя в основных связках и элементах танца. Для него и Хосока специально сделали отдельное выступление, где они дуэтом исполняли некую смесь классики и современности с поддержками и прыжками. За месяц они вдвоём смогли сделать такое, с чем бы Чонгук никогда не справился. В конечном итоге он признался, что без Хосока никогда бы не справился. — Слушай, а ты планируешь брать себе псевдоним? — спросил как-то Хосок за пару дней до турнира, когда они сидели в столовой на обеде. То, что эти двое неожиданно стали друзьями, было новостью для всех. Хотя для некоторых, допустим таких как, одногруппники Юнги, с которыми успел подружиться на вечеринке, это было прямой закономерностью. К их команде танцоров лишь изредка присоединялся Намджун, который проводил все свое время в студии. Ким шутил, что их сотрудничество слишком резко стало подозрительным, и что Юнги обязательно поймают на криминале. Но парни были осторожны и никогда не обсуждали свои дела при посторонних. — Я не знаю, — он пожал плечами. Если честно, Юнги никогда об этом не задумывался. А стоит ли? Но если вдруг информация об «Улицах» всплывёт, то он не хотел бы, чтобы его имя там фигурировало. — Думаешь, нужно? — Конечно! У всех артистов есть псевдоним, — влез Намджун, сидящий по правую руку от Юнги. Их за столом было всего трое. — А у тебя есть? — спросил блондин у Хосока. — Конечно! — гордо и с улыбкой ответил Хосок. — Хоуп. Ну, знаешь, как надежда. — Ты — надежда? — усмехнулся Юнги. — Скорее ебанат. — Тогда рекомендую тебе взять имя «пидор в трико», — парировал Чон. Юнги закатил глаза и посмотрел в свою тарелку с салатом. Он все еще был на диете, но из-за повышенной нагрузки и недосыпа ему хотелось есть всё больше. Обычного салата на обед уже явно не хватало. — Я думаю, что Юнги подойдёт имя Шугар, — сказал Намджун, наматывая лапшу на палочки. — Он у нас белый, как сахар. — Скорее бледный от недоедания, — усмехнулся Чон. — Ты долго будешь на траве сидеть? — Мне нельзя набирать вес. — А ничего, что твоя нагрузка увеличилась в два раза? У тебя не то, что дефицит калорий, ты уже в тотальный минус уходишь. — Ты не понимаешь… — Ты, видимо, тоже. Хосок взял из своей тарелки мясо и переложил к салату Юнги. Намджун, когда увидел это, поперхнулся и закашлялся. — Вы что, любовники? — спросил Ким, когда все же проглотил еду. Юнги друга уже не слышал, он смотрел во все глаза на Хосока, которого, кажется, вообще не смутил этот поступок. Он спокойно продолжил есть свою лапшу. А блондин поверить не мог, что Чон, вместо того, чтобы колко шутить и оскорблять, заботится о нем. Он взял это мясо и смущенно положил в рот, медленно жуя. — Эй! — возмутился Намджун. — Вы совсем что ли? Это что такое? Йа! Вы меня в могилу сведете. Лучше ругайтесь, как раньше. Почему я должен смотреть на то, как вы друг с другом заигрываете?! Но парни молчали и лишь немного улыбнулись с такой реакции музыканта. Юнги был мысленно благодарен за такую заботу, а Хосок радовался, что тот не отвергает его помощь. — Пусть будет Шуга, — сказал в итоге блондин, а парни посмотрели на него. — Как «шугар», но только без «р» на конце. — Сахар, — улыбнулся Хосок. — Мне нравится. Турнир, как назло, назначили на будний день. Юнги, буквально скрипя зубами от внутреннего сопротивления, пошел на то, чего никогда раньше себе не позволял — на прогул. Мысль об отце и его реакции на подобную «выходку» давила на плечи бетонной плитой. Он понимал: если родители узнают, пощады не будет. Хосок, видя состояние друга, весь день пытался его растормошить, отвлечь шутками и подбадриваниями, но тщетно. Блондина бил мелкий, противный мандраж — то ли от страха перед семейным скандалом, то ли от предстоящего выхода на сцену. Хотя Юнги был не новичком в выступлениях, здесь всё ощущалось иначе. Забудьте о паркете и театральных кулисах — здесь не было правил. Это был заброшенный ангар где-то в промзоне, гулкий и холодный, куда на скорую руку затащили свет и мощные колонки. Сценой служил обычный пятачок бетона, который толпа милостиво оставила свободным. Совершенно другой уровень, совершенно иная публика. Шум стоял оглушительный. Команда «Огненные псы» — название, которое Юнги узнал всего за пару дней до — чувствовала себя здесь в своей стихии. Ребята азартно раздавали приветствия, вскидывали руки и кричали что-то фанатам. Толпа ревела в ответ, и этот коллективный крик наводил на Юнги почти первобытный ужас. На фоне уверенных сокомандников он выглядел чужаком: шел молча, испуганно озираясь по сторонам, словно ожидая удара из-за угла. Его предупреждали, что будет громко, но реальность превзошла все ожидания. К такому хаосу невозможно подготовиться заранее — его нужно было просто прожить. — Ты уверен, что все это полиция не услышит? — поинтересовался он у идущего рядом Хосока, который рукоплескал людям с широкой улыбкой. — Господи, котёночек мой, пожалуйста, успокойся, — красноволосый приобнял его, немного встряхнув за плечи. — Ты бледнее обычного. Вот это тебя колоёбит. Ты же раньше выступал. — Это другое, — Юнги посильнее натянул на глаза белую панамку, чтобы абстрагироваться от остальных, и доверил себя вести Хосоку. Когда в итоге они остановились, то голос ведущего объявил о начале турнира, а после начал представлять группы. На каждое имя команды фанаты громко реагировали криками и рукоплесканием. Только сейчас Юнги решился осмотреть помещение. Помимо людей на полу, сверху был ещё один этаж, огороженый сеткой, видимо для того, чтобы люди не выпали. В районе импровизированной сцены на высоком постаменте стояло музыкальное оборудование, за которым стоял диджей, а рядом с ним и ведущий. Помещение не выглядело надежным, что очевидно. Ещё до начала зрители начали делать ставки. Блондин видел, что по рукам ходили деньги. Слишком много бумажек. Юнги начало мутить. Команда «Огненные псы» по списку была пятой, поэтому они могли наблюдать за соперниками и в процессе оценивать свои силы. Ведущий параллельно комментировал происходящее на сцене. Там были слова типа «вау» или «поглядите, как он двигается». А ещё было много «такого мы ещё не видели» и «ребята показывают высший пилотаж». Юнги затошнило уже на второй команде. Кажется, «Волчары». — Хосок. Красноволосый обратил на него тут же свое внимание. Он увидел, как Мин склонился, оперевшись на колени. — Ой, бро, ты вообще совсем бледный. Не нервничай. Давай водички попьешь? Ему насильно всунули в руку бутылку. Но Юнги не хотел пить, тогда Хосок его поил сам и половину бутылки вылил прямо на голову, чтобы освежить. — Ребят, я тут узнал, — Чонгук вынырнул из толпы. Кажется, бежал. — На нас почти не ставят. Мы самая непопулярная команда. — Конечно, — сказал кто-то из команды. — Новость о том, что ты выгнал Хоупа из команды, дошла до всех. Они все считают, что без него мы проиграем. — Не проиграем! — крикнул Хосок. — У нас есть Юнги. Только это… он сейчас в себя придёт. Ты как? В норме? Хосок похлопал его по спине, заглядывая в глаза. — Ага, герой львиное сердце, — усмехнулся кто-то. — Он сейчас отключится. Эй, школьница, тебе домой не пора? — Завали! — зарычал Юнги. Хосок, услышав это, даже отпрыгнул. Блондин выпрямился, зачесал пальцами мокрые волосы назад и злобно посмотрел на того, кто это сказал. — Уверен, что на реальной сцене ты бы и до кулис не дошел, придурок. — Эй, парни, сейчас точно не время для драки! — Чонгук встал между ними. — Шуга, ты как? В норме? — дождавшись кивка продолжил. — Мы сейчас все нервничаем, а Шуга впервые участвует в подобном. Пожалуйста, соберитесь. Эта победа нам важна. К тому времени, как наступила очередь их команды, Юнги уже более или менее собрался. Но когда объявили, то он честно признался Хосоку, что колени у него дрожат. Услышав знакомое название команды, толпа взревела, приветствуя их. — Ну что, псы, погнали! — крикнул Хосок, перед выходом на сцену. Они замерли в темноте, выстраивая начальную позицию. Когда свет наконец ударил по глазам, в первой линии проявились два контрастных пятна: Юнги в ослепительно-белом — от панамы до кроссовок — и Хосок в таком же, но агрессивно-алом аутфите. Они выглядели как два полюса одной планеты, резко выделяясь на фоне остальной команды. Полдня, убитые на бесконечные примерки и поиски именно этих вещей, окупились сполна: эффект был оглушительным. Музыка ворвалась в зал, и сквозь плотный гул басов до Юнги долетел восторженный крик ведущего: «Гляньте, у них новый! Это же Шуга! А с ним Хоуп, черт возьми, он как всегда!» В ту же секунду реальность для блондина схлопнулась. Стоило биту коснуться барабанных перепонок, как он привычно «выключился» из внешнего мира. Исчезли ангар, пыль и страх перед отцом. Остались только вибрация в груди и отточенные движения. Весь его мир сузился до границ этой импровизированной сцены. Танец перестал быть набором шагов, превратившись в чистый нерв. Юнги и Хосок вступили одновременно, словно связанные невидимым тросом. Они двигались как единый организм, как две стороны одной медали. Их тела стали проводниками ритма. Мощные, взрывные прыжки сменялись резкими фиксациями, будто их замораживали на доли секунды, прежде чем снова бросить в водоворот движений. В этом хаосе уличного стиля вдруг проглядывали непривычные для этих стен линии: академическая выправка рук, точность изгибов и какая-то балетная полетность, которая странным образом уживалась с дерзким качем хип-хопа. Они балансировали на грани двух миров — строгой школы и абсолютной свободы подворотен. Публика, только что ревевшая, замерла в каком-то оцепенении. Зрители ловили каждый поворот головы, каждый резкий выпад, ощущая, как их собственные сердца начинают подстраиваться под этот бешеный темп. На сцене творилось нечто невозможное: классическая грация переплеталась с грязным, честным уличным драйвом, создавая гремучую смесь, от которой по коже бежали искры. Когда команда работает как одно целое, пространство вокруг будто теряет привычные физические свойства. Их синхронность напоминает ритмичный стук огромного сердца, пульсирующего в такт тяжелым басам. Это был хаос, подчиненный строгой воле: взрывные прыжки сменялись резкими, как удар хлыста, поворотами, а затем внезапно перетекали в мягкое, почти ртутное скольжение по полу. Контрасты больше не спорили друг с другом — они сливались в мощную визуальную симфонию. В какой-то момент воздух буквально прошило вспышкой: один из парней ушел в эффектное сальто. На долю секунды показалось, что он завис в пустоте, преодолев гравитацию, прежде чем с новой силой обрушиться обратно в ритм. Их движения напоминали всполохи молний в ночном небе: резкие, непредсказуемые и бьющие точно в цель. Толпа в ангаре окончательно сорвалась с цепи. По рядам пронеслось восторженное крики: «Да вы гляньте на них!», «Что они творят?!». Люди вжимались друг в друга, кто-то поднимался на цыпочки, рискуя упасть, лишь бы не упустить ни одного выпада, ни одного жеста. Гул голосов мешался со звонкими ударами подошв о бетон и грохотом колонок, создавая единый, оглушительный шум. Кто-то уже неистово аплодировал, попадая в такт, и это эхо восторга заполняло каждый угол старого склада. Это перестало быть просто танцем. На глазах у сотен людей происходил диалог двух разных миров, сплавленных в раскаленном горне момента. Вызов, брошенный времени и пространству, где академическая выправка встретилась с дерзостью улиц, превращая этот баттл в спектакль, который еще долго будет звенеть в ушах у каждого присутствующего. Музыка оборвалась так внезапно, что в ушах зазвенело от наступившей тишины. Свет погас, погружая ангар в вязкую темноту, и в этом вакууме Юнги отчетливо понял: время пришло. Этот короткий фрагмент выступления был вырван из общего ритма специально для них с Хосоком — их личная территория, где больше не существовало команды. Группа бесшумно разошлась в стороны, освобождая пространство. В темноте послышался шорох ткани: Юнги рывком скинул ветровку и панамку, Хосок повторил его движение. Когда прожекторы снова ударили по глазам, они уже стояли друг напротив друга на разных краях площадки. Взгляды скрестились, как клинки. Тяжелый бит сменился тягучим, спокойным роком. В этой относительной тишине голос ведущего резанул по нервам: — Вы только посмотрите, какой он белый! И в самом деле — Шуга. Ну же, сладкий, покажи им, на что ты способен! И Юнги показал. Они начали сближаться, не разрывая зрительного контакта. Софиты выхватывали их фигуры из полумрака, превращая каждое движение в зеркальное отражение партнера. Точность была пугающей, профессионализм — запредельным, но в голове Хосока, вопреки технике, билась только одна мысль: перед ним ангел. Луч прожектора заставлял белую одежду Юнги буквально светиться изнутри. Он выглядел аристократично, почти пугающе статно, но при этом в его глазах полыхал такой дикий, первобытный азарт, что у Хосока перехватывало дыхание. Капли пота медленно стекали по вискам Юнги, его грудь тяжело вздымалась, а страсть, с которой он отдавался каждому движению, делала его невыносимо притягательным. Хосок чувствовал, что еще немного — и он окончательно утонет в этих темных, глубоких глазах. Это был проигрыш — бесповоротный и сокрушительный. Юнги двигался плавно, почти кошачьей походкой, словно полярный лис, вышедший на охоту. Расстояние между ними было крошечным, но эти несколько метров казались Хосоку вечностью, которую он измерял каждым ударом сердца. На последнем такте они наконец столкнулись. Руки вскинулись одновременно, переплетаясь пальцами по обе стороны от лиц, и они сошлись лоб в лоб. Дыхание стало общим, а мир вокруг окончательно перестал существовать — остались только два человека, замерших в эпицентре бури, которую они сами же и создали. Музыка наростала. — Готов? — тихо спросил Юнги. — С тобой всегда готов! — решительно ответил Чон. И тут же музыка взорвалась, словно сдетонировавший заряд. Тяжелые, вибрирующие басы смешались с пронзительным, почти истеричным плачем скрипки, выбивая из легких остатки воздуха. Юнги и Хосок сорвались с места одновременно, сливаясь в бешеном ритме. Резкие выпады, синхронные прыжки и сложные поддержки сменяли друг друга с калейдоскопической скоростью. В кульминационный момент, когда Юнги плавно ушел в перекат по полу, Хосок исполнил свое коронное сальто. Он буквально пролетел над ним, на долю секунды зависнув в воздухе, и в этом полете их взгляды снова встретились. «Доверься мне», — кричало каждое движение Чона. «Я доверяю», — отвечал ему каждый выдох Юнги. Стоило Хосоку коснуться ногами бетона, как ангар содрогнулся от первого мощного залпа аплодисментов. Но это был еще не финал. Интимность дуэта мгновенно растворилась, когда на площадку вихрем ворвалась остальная команда. Начался масштабный флешмоб: десятки тел двигались в абсолютном унисоне, превращая сцену в сплошной поток чистой кинетической энергии. Когда последний аккорд наконец затих, в помещении воцарилась секундная, звенящая тишина, которая тут же сменилась сумасшедшим восторгом. Зрители, словно очнувшись от гипноза, неистовствовали: крики, свист и оглушительные овации слились в единый гул. Люди вскидывали руки, выражая поддержку, и этот искренний, первобытный драйв толпы стал лучшей наградой за весь тот риск, на который они пошли сегодня. — Вот это да! Такого вы, ребята, ещё не видели! — взревел ведущий. — Посмотрим, смогут ли остальные участники переплюнуть данный шедевр. «Огненные псы» буквально вывалились на улицу, жадно хватая ртами ночной воздух. После раскаленной атмосферы ангара уличная прохлада казалась спасением. Танцоры, выложившиеся без остатка, едва держались на ногах: кто-то тяжело опирался на стену, кто-то и вовсе опустился прямо на холодную землю, но на лицах каждого, несмотря на предельную усталость, читалось дикое, ни с чем не сравнимое удовлетворение. Юнги накрыло волной сумасшедшей эйфории. Он подставил лицо морозному ветру, с наслаждением вдыхая его полной грудью, чувствуя, как обжигающий холод проникает в разгоряченные легкие. Ни в стерильных залах академии, ни на чинных выступлениях он не испытывал ничего подобного. Адреналин, чуть запоздав, наконец ударил в голову хмельной волной, и Юнги, не в силах совладать с избытком энергии, принялся нарезать круги вокруг Хосока. Он двигался хаотично, возбужденно, почти не касаясь земли, а Хосок просто стоял в центре этого личного вихря Юнги. Чон не пытался его остановить — он лишь молча наблюдал за этой вспышкой жизни, а на его губах играла та самая мягкая, теплая улыбка, в которой читалось нечто гораздо большее, чем просто радость за удачное выступление. — Слушай, балерун, а ты охуенно справился, — сказал один из команды. — Я прям конкретно завис, когда вы с Хоупом выступали. Остальные согласно подтвердили. Блондин широко улыбнулся. Данное чувство победы он не забудет никогда. Пусть они не выиграют, но он станет победителем для самого себя. — Ты, правда, молодец, — тихо сказал Хосок уже лично ему. — Спасибо, что согласился помочь. — Спасибо, что сделал меня чуточку счастливее, — ответил Юнги. — Эй, ребят, — окликнул кто-то. — Кажется, к нам гости. Они все обернулись туда, куда указывали люди. Где-то совсем не далеко, на въезде в промзону, виднелись спец сигналы — красно-синие огни. И если прислушаться и отнести на задний план грохот музыки на складе, то можно было различить вой полицейских сирен. Команда тут же засветилась азартом, предвкушая замечательное завершение данного вечера. — Ну наконец-то. Я думал, что их уже не будет, — с энтузиазмом сказал Хосок. — Что? Сердце Юнги пропустило удар от осознания, что они все же попадут в полицию. Часть людей побежало внутрь, чтобы предупредить остальных. Блондин осмотрелся по сторонам, в панике составляя план действий. Но в голове было пусто. Он не знал, что делать. В полицию никак нельзя. — Ну что, псы, повеселимся? — крикнул весело Чонгук. Первая полицейская машина появилась в зоне видимости, и у Мина подкосились ноги. Его за руку схватил Хосок и безумно улыбнулся. — Бежим. — Что? Юнги не успел договорить — Хосок рванул его на себя с такой силой, что плечо едва не выскочило из сустава. Мирная эйфория мгновенно испарилась, сменившись липким, первобытным страхом. К складам, взрезая темноту прожекторами, неслись патрульные машины. Из них, словно из растревоженного улья, высыпали полицейские, методично перекрывая выходы. Толпа танцоров и зрителей брызнула в разные стороны, как капли ртути. Сквозь тяжелый гул в ушах Юнги слышал обрывки фраз из мегафонов: требования остановиться, угрозы, статьи кодекса. Мысль о том, что власти пытаются уговорить людей сдаться, обещая им за это неминуемую расправу, показалась Юнги абсурдной, но на раздумья времени не было. В висках тяжелыми молотами стучала кровь. Красно-синие всполохи маячков превращали промзону в какой-то безумный калейдоскоп, а сирена выжигала остатки здравого смысла. Ряд складов, еще один, ржавые железные двери, бесконечные серые стены — Юнги едва успевал фиксировать номера строений, пролетающих мимо. Внезапно из-за угла с визгом покрышек вылетела патрульная машина, перерезая им путь. Ослепительный свет фар ударил в лицо, заставляя зажмуриться. Юнги замер, как вкопанный, ощущая, как внутри всё обрывается — это конец. Водитель что-то приглушенно рычал в рацию, не выходя из салона. — Сюда! — короткий выкрик Хосока полоснул по нервам. Пока блондин ошарашенно гипнотизировал капот полицейского авто, Хосок уже оценил обстановку. Он снова дернул Юнги, вырывая его из оцепенения, и они бросились в узкий просвет между контейнерами. Теперь под ногами хрустел строительный мусор и битое стекло. Они неслись вглубь лабиринта из железных ящиков и нагромождений металлолома, чувствуя, как патруль, надсадно ревя мотором, заходит на разворот, чтобы последовать за ними в самую гущу промзоны. — Машина быстрее! — крикнул Юнги, заметив, как к ним приближается автомобиль, и тут же пожалел. Легкие жгло так, будто в них плеснули расплавленным свинцом. Юнги чувствовал, как каждый вдох дается с боем, а горло дерет сухой, разрывающий кашель. Ноги стали ватными, и в какой-то момент он просто перестал их контролировать: зацепившись носком кроссовка за выбоину, он вылетел из захвата Хосока и кубарем покатился по жесткому, острому гравию. Хосок затормозил так резко, что подошвы взвизгнули по камням. На мгновение его лицо исказилось от ужаса. Спотыкаясь, он бросился назад, подхватил Юнги под мышки и буквально выдернул его с земли. Краем глаза он видел, как фары патрульной машины неумолимо приближаются — полиция и не думала сбавлять скорость. — Давай, Юнги! Вставай, ну же! — голос Хосока сорвался на хрип. Они потеряли те самые секунды, которые отделяли свободу от решеток. Юнги вскочил, игнорируя содранные ладони и ноющую боль, и они снова рванули вперед, судорожно вцепившись друг в друга. Преследователи висели на хвосте. Теперь сирена не просто выла — она вибрировала прямо внутри черепной коробки, а ритмичные вспышки маячков превращали реальность в рваное немое кино. После очередного отчаянного поворота парни резко затормозили, едва не вписавшись в препятствие. Перед ними выросла глухая стена — высокий металлический забор, уходящий в обе стороны и смыкающийся со стенами складов. Тупик. Бежать было некуда. Позади нарастал рев мотора, а впереди скалилась холодная сталь, отрезая последний путь к спасению. — И теперь куда? — в панике спросил Юнги, оглядываясь назад. Патруль их нагнал. — Перелезай! — приказал Хосок. — Что? — ДАВАЙ! — крикнул он, и Юнги понял, что шуток больше нет. Хосок практически забросил Юнги на верхнюю кромку забора, помогая перевалиться на ту сторону, и тут же начал карабкаться сам. Металл противно лязгал под пальцами. В этот момент из затормозившей машины выскочил полицейский; его пальцы намертво вцепились в штанину Чона, и яростный окрик: «Стой, сука!» — разрезал воздух. Юнги, уже оказавшийся на земле с другой стороны, сработал на чистых рефлексах. Видя, как друга неумолимо тянут вниз, обратно в ловушку, он вцепился в плечи Хосока и резко, всем весом, дернул его на себя. Ставка на инерцию сработала: полицейский не ожидал такого сопротивления, его пальцы соскользнули, и он кубарем отлетел на гравий. Хосок, потеряв опору, буквально перелетел через ограждение и тяжелым комом рухнул прямо на Юнги. Удар выбил остатки воздуха из легких обоих, и на несколько секунд в подворотне воцарилась тишина, нарушаемая только отборной руганью офицера за забором и судорожным, хриплым дыханием парней. — Ты как? — в панике спросил он, поспешно вставая. — Цел! — ответил блондин, немного отряхиваясь. — Оставайтесь на месте! — кричал офицер. Парни лишь синхронно показали ему средний палец и снова побежали подальше от этого места. Бежали они достаточно долго, пока действия адреналина не перестало действовать. Первым сдался Юнги, тут же свалившись на ледяную землю. — Стой, Хосок! — задыхаясь сказал он. — Я больше не могу. Хосок вернулся, подошёл к нему и лёг рядом с Юнги на холодную, промерзшую землю. Морозный воздух, едва попадая в раскаленные легкие, тут же превращался в густые облака пара, которые ритмично вырывались из их ртов, напоминая дым от двух затихающих двигателей. Они лежали, глядя в темное небо, и пытались вернуть себе способность дышать. Каждое сокращение грудной клетки отзывалось резкой болью, а ноги, налитые свинцом, казались чужими — словно связь между разумом и мышцами была окончательно разорвана. В какой-то момент Юнги действительно поверил, что это финал: сил не осталось даже на то, чтобы просто подняться, не то что бежать дальше. И тут тишину подворотни разрезал странный звук. Хосок начал смеяться. Сначала это было похоже на судорожный всхлип, но уже через секунду он зашелся в настоящем истерическом хохоте. Юнги, превозмогая ломоту в шее, медленно повернул голову, глядя на друга как на сумасшедшего. А тот, не в силах остановиться, уже буквально катался по грязному гравию, захлебываясь собственным смехом. Это была чистая, незамутненная разрядка — реакция психики на то, что они только что обманули судьбу и оставили закон по ту сторону забора с порванными штанами. — Ты ебанутый? Нас только что чуть не загребли. — Добро пожаловать в мой мир, Мин Юнги, — сказал Чон, расслабленно ложась на спину и раскинув конечности в стороны. — Да я, блять, сейчас лёгкие выплюну! Ебанат. Так и знал, что идея дрянь полная. — Весело же! — он улыбался во все зубы. — Да пошёл ты нахуй с таким весельем! Юнги тяжело поднялся, отряхивая ладони от налипшего гравия. Спрятав руки глубоко в карманы ветровки, он побрел прочь от места их падения, интуитивно двигаясь на запах соли и холода. Только сейчас, когда адреналиновый туман начал рассеиваться, он осознал, куда их вывела эта безумная гонка. Они оказались на причале. Мир вокруг внезапно оглох. Далекие сирены и крики остались где-то там, в лабиринтах промзоны, а здесь воцарилась почти сакральная тишина. Лишь мерный, гипнотический шелест волн ласкал слух, смывая остатки тревоги. Маленькие лодки, пришвартованные к пирсу, размеренно покачивались, со стуком ударяясь о деревянные сваи, словно метроном уходящего дня. Юнги замер у самого края, не в силах оторвать взгляд от горизонта. Солнце медленно тонуло в море, окрашивая небо в невероятные, пронзительно-розовые тона, которые кажутся особенно чистыми и резкими именно в морозном воздухе. Хосок подошел бесшумно. Он встал плечом к плечу с Юнги, не нарушая тишину лишними словами. Они просто замерли, провожая этот сумасшедший день и глядя, как последние лучи растворяются в темнеющей воде. Чон осторожно повернул голову. Юнги по-прежнему выглядел запредельно. Закатное солнце зажигало в его карих глазах теплые искры, а розовый свет мягко обволакивал лицо, подчеркивая тонкие черты и придавая коже какое-то неземное сияние. Ветер лениво перебирал выбившиеся из-под панамки светлые пряди. В этот момент, на фоне спокойной стихии, он казался Хосоку чем-то самым правильным и важным из всего, что произошло за последние часы. Почувствовав на себе взгляд, блондин тоже повернулся. Сердце Хосока забилось с неимоверной скоростью, а плечо, которым он касался его, кажется, загорелось огнём. Всего секунда понадобилась, чтобы принять решение. Всего секунда, чтобы решиться. И вот Хосок уже поддаётся неконтролируемому чувству и тянется к блондину. Он касается его губ своими губами. Одну руку кладет на плечо, а вторую, проведя по щеке, зарывает в выбеленные волосы на затылке. Губы Юнги мягкие и сладкие, точно сахар. Этот псевдоним ему подходит. Хосок не ждёт ответа. Пусть поцелуй был и мягкий, но настойчивый. И Мин с самого начала не понял, что вообще происходит. Это было слишком быстро. За секунду они стали намного ближе, чем были до этого, когда убегали от полиции. На удивление Чона Юнги ответил на поцелуй. Пусть немного неуверенно и неумело, но ответил. И было уже не важно, почему, то ли по большому желанию, то ли от избытка адреналина в крови. Они стояли там — на пирсе — и целовались на закате. Когда они отстранились, то посмотрели друг другу в глаза. Юнги нервно мял в руке ветровку Хосока. Его губы блестели в последних лучах солнца. А Чон тонул в его карих глазах. — Здесь холодно, — ровно сказал Юнги, не прерывая зрительный контакт. Ну да. Теперь стало невыносимо холодно.