On the street

— Хей, Чон, что за срочность? — спросил Хосок, когда они с Юнги пришли на уже знакомую площадку. Вся группа была в сборе. Они стояли вокруг Чонгука и были чем-то взволнованными. В руках у старшего был старенький планшет, куда они все с любопытством смотрели. Только вот лица были грустные. — Читай. Хосок взял из его рук планшет с новостной сводкой. Они с Юнги внимательно прочитали статью. То ли Чона никак не доходил смысл написанного, то ли он просто не мог переработать данную информацию. Он перечитал несколько, раз, пока не спросил: — Это что? — У них нет средств, чтобы дать нам жилье, — пояснил простыми словами Чонгук. Пальцы Хосока мелко задрожали, сминая край стола. Реальность, еще минуту назад казавшаяся солнечной и понятной, пошла трещинами. Он медленно обвел взглядом друзей: в глазах каждого, от обычно спокойного Намджуна до решительного Чонгука, застыло одно и то же липкое, тяжелое отчаяние. — Они снесут район под корень, а нас просто вышвырнут на мостовую, — голос Чонгука звучал глухо, как из-под земли. — Мы были наивными идиотами, раз решили, что эти капиталисты проявят хоть каплю сострадания к обычным… — Бродягам, — жестко перебил его Хосок, и это слово ударило по ушам сильнее любого выстрела. — Для них мы просто мусор под ногами, досадная помеха на пути к застройке. — Хосок… — Юнги осторожно коснулся его плеча. Его ладонь ощущалась как единственный якорь в этом внезапно заштормившем мире. — Всё в порядке, — Хосок тряхнул головой, сбрасывая оцепенение, и впился взглядом в Чонгука. В его глазах, еще секунду назад влажных от потрясения, теперь разгоралось опасное, холодное пламя. — И какой у нас план? — Заявить о себе так, чтобы они не смогли заткнуть нам рты! — Чонгук подался вперед, и эта решимость мгновенно передалась остальным. Все ждали только одного — его слова. Хосок не колебался. Он слишком долго строил свою жизнь на этих разбитых улицах, чтобы позволить кому-то стереть их с карты ради очередного бизнес-центра. — Я заберу то, что принадлежит мне по праву, — отрезал красноволосый. — И заставлю их считаться с каждым из нас. Весеннее солнце в этот день было удивительно щедрым: его теплые лучи настойчиво пробивались сквозь остатки молочно-белых туч — последнего напоминания о суровой зиме. Март в этих краях обычно скупился на тепло, но сейчас природа словно решила пойти ва-банк, пробуждаясь в лихорадочной спешке. Кое-где на темных проталинах уже робко проклевывались первые ростки, пробивая путь сквозь подсохшую землю. Воздух был пропитан не только свежестью, но и бешеной, почти осязаемой мотивацией. Команда, сбившись в тесный круг, тут же перешла к мозговому штурму. Основная концепция родилась мгновенно: им нужен был масштабный флешмоб. Громкий, дерзкий, такой, который невозможно будет проигнорировать или разогнать без лишнего шума. Расположившись на старых, облупившихся лавочках, которые когда-то видели лучшие времена, Чонгук перебирал вариант за вариантом. Однако всё, что приходило в голову, казалось слишком пресным и сухим для той ярости, что кипела у них внутри. Им не нужен был просто танец — им нужен был манифест, крик, застывший в движении. Им нужно было нечто, что заставит город содрогнуться под их ритмом. — Чтобы по-настоящему встряхнуть этих кабинетных крыс и заставить людей вынуть из ушей вату, мы должны стать костью в их горле, — не выдержал Юнги. Ему осточертело слушать этот бессвязный гул и пустые лозунги. Он до последнего выжидал, надеясь, что в этом стихийном совете родится хоть одна здравая, тактическая мысль, но головы друзей, казалось, были заняты лишь праведным гневом, а не стратегией. Стоило Юнги заговорить, как на него уставились все присутствующие. В этих взглядах читалась смесь недоумения и легкого раздражения, будто он внезапно начал вещать на забытом мертвом языке. — Я имею в виду, что пляски в пустых подворотнях нам не помогут, — продолжил он, чеканя каждое слово. — Нам нужно пространство, где игнорировать нас станет физически невозможно. Место, где наше присутствие нарушит их привычный порядок вещей и сорвет все красивые планы. Чонгук подался вперед, впившись в Юнги немигающим взглядом. В его глазах отражалось скептическое ожидание. — И где же ты предлагаешь устроить этот цирк? — с вызовом спросил он. — Может, сразу вышибем двери в правительственном здании и ворвемся прямо на заседание совета? Юнги не отвел глаз. В его голове уже выстраивалась четкая шахматная партия, и он знал, какой фигурой пожертвует ради мата. — Есть одна идея. И, поверьте, она им очень не понравится. Юнги выдержал паузу, дождавшись, пока гул голосов стихнет, и заговорил о событии, которое уже вовсю обсуждали в высоких кабинетах. В ближайшие дни фонд влиятельного политика Чхве Умина открывал грандиозную выставку. Повод был выбран безупречно — годовщина смерти маэстро, чье имя стало для страны синонимом национальной гордости. Это мероприятие должно было стать витриной благополучия, пафосным отчетом о том, как нежно государство опекает таланты, пока на деле те же чиновники готовились пустить под откос жизни обычных уличных танцоров. Когда Чонгук, прищурившись, бросил короткое: «Откуда информация?», Юнги лишь неопределенно передернул плечами. Его голос прозвучал подчеркнуто буднично, когда он признался, что его родители — признанные мэтры в мире высокого искусства — уже получили свои пригласительные в золоченых конвертах. В кругу парней повисла тяжелая, густая тишина. Ее нарушил чей-то едкий, едва слышный смешок. Сквозь зубы пролетело язвительное «богатенький буратино», хлестнув Юнги по самолюбию сильнее, чем открытое оскорбление. Он почувствовал, как внутри вскипает привычное желание огрызнуться, но заставил себя разжать кулаки. Сейчас его происхождение было не поводом для стыда, а единственной отмычкой от дверей, в которые им нужно было ворваться с боем. Он проглотил обиду, понимая: если они хотят победить, его связи должны стать их общим оружием. — Вот же, нам денег не дают, а благотворительные вечера устраивают. Ты сможешь туда сходить в ближайшее время и достать нужную нам информацию? — Чонгук, почему сам не сделаешь? — возмутился Хосок. — Прости, но имидж школьницы-отличницы здесь только у Шуги. Он будет самым не заметным. Чонгук, судя по всему, откровенно наслаждался возможностью поиздеваться над Юнги, хотя в глубине души признавал его правоту. Ирония заключалась в том, что в вопросах высокого искусства Мин был единственным, кто ориентировался не по наитию, а по картам. Пока остальные ребята лишь изредка заглядывали в мир живописи или классической музыки, их знания напоминали лоскутное одеяло с огромными дырами — следствие специфического уличного образования. Конечно, вряд ли им бы всерьез пригодилась точная дата, когда Ван Гог закончил своих «Подсолнухов», или нюансы техники сфумато. Но сейчас им требовалось нечто более приземленное и важное: понимание того, как работает выставочное пространство изнутри. Юнги знал архитектуру таких мероприятий: где стоят посты охраны, в какой момент внимание прессы переключается на фуршет, и как заставить пафосный зал играть по твоим правилам. Для «Псов» эта среда была чужеродной, почти враждебной территорией, в то время как Юнги вырос в ней, впитывая правила игры с самого детства. Чонгук это понимал, и его подначки были лишь защитной реакцией на то, что сейчас судьба их общего дома зависела от знаний этого «богатенького мальчика». Юнги же, видя их замешательство, начал мысленно чертить план захвата территории, где вместо картин главным экспонатом должен был стать их протест. — Конечно, — кивнул Юнги. — Могу сказать, что мероприятие будет проходить в музее современного искусства. Вход по приглашениям. Я без понятия, как вы туда попадёте. — Ты забыл ещё кое-что сказать, — как бы невзначай сказал Хосок. — И что же? — тут же поинтересовался Чонгук. — На открытии мероприятия будет выступать балетная группа из Академии. Я в числе артистов. Послышались уничижительные вздохи отчаяния среди толпы. Теперь уж никто почему-то не поверил, что они смогут хоть чего-то добиться. Юнги и Хосок переглянулись. В голове Чона зародилась какая-то идея, и Мин это понял, когда заглянул ему в глаза. Там пробежала знакомая озорная искра, которая разгорелась в пожар. — Есть идея! — выпалил Хосок, и в его глазах зажегся тот самый азартный огонек, который обычно не предвещал Юнги ничего хорошего. — Нет, — коротко отрезал блондин, но его протест потонул в общем гуле, оставшись совершенно незамеченным. — Мы можем попробовать подтянуть твоих однокурсников из Академии, — продолжил Хосок, игнорируя скептическое лицо друга. — Если они впишутся, масштаб будет совсем другой. Юнги посмотрел на него так, будто у того внезапно выросла вторая голова. — Ты издеваешься? Каким, интересно, образом? — прошипел он, чувствуя, как внутри нарастает паника. Группа тут же отозвалась недовольным ропотом. — Эти рафинированные балеруны нам и руки не подадут, — выплюнул кто-то из «Псов», презрительно прищурившись. — Скорее уж сдадут нас легавым при первой возможности, чтобы не портить себе резюме. — Но Юнги же с нами! Он помог! — вскинулся Хосок, готовый до последнего защищать свою веру в людей. Юнги горько усмехнулся и потер виски. — Ты забыл, какими правдами и неправдами тебе пришлось меня уламывать? У меня нет такого таланта убеждения, Чон. Да и представь их здесь: где мы будем репетировать? В этих трущобах? Да они и носа своего сюда не сунут, побоятся ботинки испачкать. В кругу воцарилась тяжелая пауза. Чонгук, до этого молча наблюдавший за перепалкой, медленно поднял взгляд на Юнги. В его глазах не было издевки — только холодная, свинцовая решимость. — Шуга, — произнес он, и это имя, произнесенное вожаком, прозвучало как приказ. — Ты должен. Ты — единственный мост между нами и тем миром. Постарайся их уговорить. Если мы хотим, чтобы нас услышали, нам нужно это подкрепление. Юнги тяжело выдохнул, чувствуя, как на плечи ложится неподъемный груз ответственности. Это казалось чистой воды авантюрой, если не сказать самоубийством. Он лихорадочно перебирал в уме лица сокурсников, натыкаясь лишь на высокомерие и холодную отстраненность. Кто из них по доброй воле захочет впутаться в политический скандал и рискнуть блестящей карьерой ради спасения каких-то трущоб? Однако стоило ему поймать на себе полный надежды взгляд Хосока как остатки сомнений отступили. Ради него Юнги был готов пойти на амбразуру, лишь бы не видеть, как рушится мир человека, ставшего ему ближе всех. На следующее утро, когда аудитория наполнилась гулом голосов перед началом лекции, Юнги решительно шагнул к преподавательской кафедре. В зале еще не было учителей, но воздух уже был наэлектризован предчувствием чего-то необычного. По правую руку от него, как незыблемая скала, замер Чон Хосок. Его серьезное, сосредоточенное лицо и копна ярко-красных волос приковывали взгляды — здесь, в стенах чопорной Академии, он выглядел чужеродным, но невероятно мощным элементом. Слева же, чуть поодаль, стоял Чонгук. Он изо всех сил старался сохранять невозмутимый вид, но его глаза выдавали бешеное любопытство. Он впервые оказался в месте, где всё было «слишком»: слишком белые колонны, слишком высокие потолки и слишком накрахмаленные воротнички студентов. Юнги обвел взглядом притихшую группу. В горле пересохло, но он расправил плечи — Ребят, спасибо, что согласились выслушать, — сказал нервный Юнги, когда они все же собрались. — Я знаю, что не смею вас просить о таком, но иначе мы не справимся. Сердце Юнги стучало громко. Кажется, его было слышно на всю аудиторию. Этот звук отскакивал от окон, от зеркала на стенах и от высоких потолков. Он нервничал. Одногруппники смотрели одновременно с интересом и с неприязнью. — Тут возникла проблема социального характера. Район, в котором живёт Хосок скоро сносят, и там будет новый жилой комплекс. Проблема в том, что когда-то им обещали вместо этого выдать новое, но так уж получилось, что недавно вышла новость о том, что ничего они не получат… Речь Юнги слишком не связная. Он не знает, о чем говорить, как это преподнести. Он говорил медленно, запинался, в процессе всего этого нервно потирал руки. Он был слишком не уверен в силе своего убеждения. И по лицам артистов было видно, что им уже не нравится эта идея. — А нам то чего до них? — громко сказала Юндже, с презрением смотря на Хосока. — Проблема в том, что нас выгоняют с голой жопой на улицу, — вступил Хосок, видя, что Юнги не справляется. — Они отбирают наши дома и незаконно действуют, не давая ничего взамен. У меня есть группа танцоров. Они, правда, не плохие ребята и хорошо двигаются, но без вас мы не справимся. — А можно ближе к делу? А то пока что совсем ничего не понятно! — сказал парень из первого ряда. — Им нужно выразить акт протеста, — продолжил Юнги. — А собрание фонда — это отличная возможность, так как там будет много политиков и камер. Вы все помните, что мы выступаем на открытии в музее современного искусства. Просьба лично от меня — показательно сорвать выступление, чтобы их услышали. С поддержкой Хосока Мин стал намного увереннее. Он вдруг обрёл силу говорить серьёзно и максимально убедительно. — Вы все люди. Да, пусть недолюбливаете тех, кто ниже рангом. Но никто не хотел бы, если бы ваш дом просто так отобрали. Этим людям некуда идти. Если вы думаете, что отказавшись помешаете, то глубоко ошибаетесь. Уличным танцорам просто будет чуть сложнее, но они все равно сорвут наше выступление. — Когда мой отец узнает об этом… — А ты кто, Драко Малфой? — с усмешкой сказал Хосок, перебивая Ильсома. Остальные тоже тихо засмеялись. — У вас не будет никаких проблем. Я вам гарантирую, все будет выглядеть так, как будто вы не при делах. — То есть, вы просите нас, чтобы вы нам помешали ради благотворительности? — сказал кто-то из толпы. — Чтобы какие-то беспризорники не остались без дома? Нам то какое до них дело? — Вообще-то никакого, — задумчиво сказала Юндже. — Но они сказали же, что в любом случае нам помешают, — девушка повернулась к группе. — Почему бы нам не помочь им и не станцевать бы вместе? После слов девушки многие задумались. Хосок в первые в жизни готов был её благодарить. Её слова оказали сильное влияние на танцоров. Конечно, они ещё долго обсуждали и спорили, но каким-то неведомым образом большинство удалось уговорить. Для Юнги, Хосока и Чонгука это была большая радость. И вот уже пошли разговоры о том, каким образом они будут вместе работать, так как балет и уличные танцы не очень сочетаются. — И все же я против! — громко заявил Ильсом. Хосок подошёл к нему и мерзко погладил по голове. — А тебя, малыш Ильсом, никто не спрашивает. Будь хорошим мальчиком, иначе снова окажешься со сломанной челюстью. Многие снова посмеялись, и для Хосока стало понятно, что авторитетом данный экземпляр совсем не пользуется. Только и умеет, что угрожать отцом и хвастаться деньгами. — А где нам заниматься тогда? Нам учитель Мун не разрешит здесь репетировать. — А ему и не нужно об этом знать! — крикнул Чимин входя в класс и хвастаясь ключами. — Я когда-то сделал копию. Услышав знакомый голос, Чонгук тут же обернулся и расплылся в улыбке, когда увидел Чимина. Вот теперь стало совершенно ясно, откуда они с Тэхеном знакомы. Это дружок Шуги. — Ой, куколка, и ты здесь! — сказал Чонгук, вставая в позу доминанта. — Фу, ты то тут что забыл? — скривился Пак, отдавая ключи Юнги. — Все же хочешь получить в морду? — Какой ты злой! Я все ещё жду твой номер. — Иди подрочи лучше! — Каждый день это и делаю с воспоминаниями о тебе. В толпе студиозов послышалось громкое «фу». Чимин скривился и отвернулся. Ему, в самом деле, было противно от этого человека. — Свои липкие подкаты оставь своим дешевкам с района. Чонгука такое только завело. И он принял решение во что бы то ни стало завоевать сердце Пак Чимина. Он вёл себя слишком дерзко, а Чонгуку такое нравилось. Он любил недоступных, ему было в удовольствие их завоёвывать и видеть, как тают их сердца.

***

На следующий день просторный репетиционный зал Академии превратился в зону боевых действий. Когда Хосок привел своих парней с окраин, воздух в помещении, казалось, мгновенно сгустился. Столкновение двух миров произошло без лишних прелюдий: рафинированные артисты в облегающем трико и татуированные «псы» в безразмерных худи смотрели друг на друга как на выходцев с разных планет. Первые часы знакомства утонули в едких подколах. Уличные танцоры в открытую потешались над «балетными неженками», имитируя их манерные поклоны, в то время как студенты Академии брезгливо морщились от специфического сленга и резких манер гостей. Каждое замечание вспыхивало как спичка, поднесенная к бензину. Юнги и Хосок разрывались между группами, пытаясь перевести агрессию в рабочее русло, но даже спустя неделю репетиции напоминали не творческий процесс, а затяжную окопную войну. Работа продвигалась мучительно медленно. Вместо того чтобы ловить общий бит, ребята тратили время на выяснение, чей стиль круче и кто здесь «настоящий» артист. Недовольный ропот и взаимные оскорбления висели над залом тяжелым смогом. Юнги видел, как нарастает напряжение: если они не найдут способ сплотить этот разношерстный отряд в ближайшие дни, их план захлебнется еще на стадии разминки. — Тебе нужно поговорить со своими, а то они ни во что не ставят моих, — сказал как-то Хосок, когда они тренировались отдельно, репетируя номер Юнги на смотр. — Вот так. Здесь движение реще. — Я не виноват в том, что твои ведут себя, как дикари, — Юнги сделал выпад, а потом покрутился на месте, закончив плавным присядом. — Попроси их быть менее шумными. Эта репетиция была слишком напряженной. Напряжение, искрившее между танцорами, тяжелым осадком ложилось и на отношения Юнги с Хосоком. Они стали заложниками собственного амбициозного плана: обязанностей стало втрое больше, а свободные часы, которые раньше можно было посвятить друг другу или сну, безвозвратно сгорали в бесконечных спорах. Оба выглядели тенями самих себя. Учеба в Академии требовала безупречности, а приближающийся финальный смотр висел над ними дамокловым мечом. Каждая минута была на счету, но вместо оттачивания собственных партий им приходилось выступать в роли миротворцев, психологов и нянек для двух враждующих лагерей. Недосып превратил их нервы в оголенные провода: одно неверное слово — и могла вспыхнуть искра. Флешмоб, который задумывался как символ единства и силы, на деле буксовал на месте. Танцоры попросту отказывались слышать друг друга: уличные игнорировали счет, а балетные не могли подстроиться под рваный ритм бита. Эта стагнация выпивала последние силы. Юнги чувствовал, как внутри него что-то надламывается — смотреть на то, как их общая мечта превращается в хаотичную свалку амбиций, было невыносимо. Они стояли на грани эмоционального выгорания, и тишина между ними в редкие минуты отдыха становилась всё более звенящей и тревожной. — Знаешь, просто они снобы и много придираются. Нет! Я же показывал это движение! Вот так! — Знаешь! — Юнги остановился и зло посмотрел на Чона. — Придираешься сейчас только ты. Я все правильно делаю. — Нет. Расслабь руки! — Хосок подошёл к нему и немного подёргал за предплечья, чтобы их расслабить. — Они снобы, которые не видят ничего дальше своего носа. И смотрят свысока на тех, кто ниже них по статусу. — Если бы они вели себя нормально, то и не пришлось бы так делать. Юнги продолжил танец, параллельно разговаривая с Хосоком, который все сильнее раздражался, когда тот делал ошибки. — Да ты издеваешься! — Скажи спасибо, что они вообще согласились работать с вами. Я не думал, что получится. — Твоя подружка постаралась, — недовольно сказал Хосок, смотря на то, как парень двигается. — Ты до сих пор ревнуешь, — Юнги выполнил шассе . — Она не моя подружка. Но Юндже все же уговорила их, за что я благодарен ей. — Ага. А в знак благодарности дашь ей отсосать у себя? Юнги, когда услышал это, то споткнулся и чуть не упал. Он нахмурился и посмотрел на парня возмущенным взглядом. Его бесило то, что тот до сих пор ревнует и смеет выражаться подобным образом. — Ты с ума сошёл? Совсем уже ёбнулся? — А что? Нет что ли? Каждый день смотрю на то, как она на тебя слюни пускает, — Хосок сложил руки на груди. — Все эти касания невзначай, заигрывания. — Так это не ко мне вопросы, а к этой влюблённой дуре! Я же на неё слюни не пускаю. — Ага, зато улыбаешься, как идиотина. — Идиотина здесь только ты! Они не заметили, как перешли на крик. Уже и музыка кончилась, но они продолжали ругаться. — Хоть раз включи свой маленький мозг и подумай, если есть чем, — Юнги взял полотенце, висящее на станке и вытер им лицо от пота. — Ну уж извините, что моё эго не такое раздутое, как у балерунов в трико, — почти крикнул Хосок. — А вы, ваше балетное величество, могли бы и снизойти до такого холопа, как я. Хосок показательно сделал реверанс. — Ну уж нет, до такого уровня я опускаться не буду. Слишком долго падать. Хосок обижено посмотрел на Юнги, и только сейчас тот понял, что сказал. — Что ж ты тогда выбрал такого низкокачестченного, как я? — крикнул в обидняках Хосок. — Иди и ебись с этой своей шмарой, а до меня не доёбывайся. Хосок схватил свой рюкзак с пола и быстрым шагом пошёл на выход. — Хо… — И скажи своим пидорасам в колготках, пусть завалят свои ёбла, если хотят, чтобы те остались целы. Дверь захлопнулась с тяжелым, каким-то окончательным грохотом, оставив Юнги наедине со звенящей пустотой зала. Он тяжело навалился на станок, чувствуя, как холодное дерево впивается в ладони, и поднял взгляд на свое отражение. Зрелище было жалкое: черные, пропитанные потом пряди липли ко лбу, мокрая майка неприятно холодила спину, а трико казалось второй кожей, которая вдруг стала тесной. На правой руке, отчетливо выделяясь на бледной коже, темнел уже заживший дракон — символ их связи, который сейчас казался немым укором. Эта безумная гонка выжала их до капли. Они ведь с самого начала понимали, что пытаются скрестить лед и пламя, но, кажется, переоценили свои силы. Может, они ввязались в это только из упрямства? Просто чтобы доказать всему миру, что невозможное возможно? Юнги до дрожи в пальцах верил, что выступление будет грандиозным, что это столкновение стилей высечет искру, которая сожжет всё лицемерие вокруг. Но цена этой веры оказалась слишком высокой. Внутри всё ныло от осознания собственной глупости. Юнги пожалел о сказанном в ту же секунду, как только закрыл рот, но ядовитые слова уже сорвались, их нельзя было перехватить или вычеркнуть. Между ними и раньше проскакивали колкости, они вечно подначивали друг друга, но сейчас это не было игрой. Это был удар под дых в момент, когда Хосок был меньше всего к нему готов. Оправданий не было — только тупая, тягучая вина и страх, что на этот раз он действительно что-то сломал. Юнги упрямо пытался заставить тело слушаться, раз за разом заходя на связку, но без Хосока зал казался мертвым. Каждое движение выходило ломаным, сухим и бессмысленным. Стыд, словно ядовитый туман, застилал глаза, не давая сосредоточиться на ритме. В конце концов, моральный запал выгорел окончательно, и Юнги просто рухнул на паркет в самом центре зала. Раскинув руки, он долго смотрел в высокий потолок, пытаясь осознать: как он вообще здесь очутился? В какой момент его привычная, расписанная по нотам жизнь превратилась в этот хаос? В зеркале отражался незнакомец с дерзкой стрижкой и чернильным драконом на руке, а в мыслях пульсировало имя человека, который перевернул его мир вверх дном. Это пугало и завораживало одновременно. Юнги никогда не думал, что его сердце выберет такой сложный, «неправильный» с точки зрения его семьи, но отчаянно необходимый путь. Любовь оказалась не тихой гаванью, а бушующим океаном, в котором он едва держался на плаву. На следующий день обстановка на репетиции была привычно взрывоопасной: балетные и уличные снова схлестнулись в битве характеров. Поймав момент в этом бедламе, Юнги буквально выцепил Хосока из толпы. Между ними всё еще висело облако вчерашней обиды, но в глазах обоих читалось нечто большее — общая цель. Удивительно, но именно сегодня сквозь ругань и споры начало проступать нечто живое. Рваные движения хип-хопа вдруг мягко легли на классический полет, создавая странную, дикую, но завораживающую гармонию. У них наконец-то начало получаться. — Хосок, давай поговорим, — попросил Мин, подойдя к нему. — Так, первая линия переходит во вторую! А третья в первую! — командовал Хосок танцорами, не обращая внимания на парня. — Хосок. — Я с пидорасами, у которых огромное самомнение не общаюсь, — как бы невзначай сказал Чон, продолжая следить за танцорами. — Я был не прав, — сказал честно Юнги. — Прости. Сказал не подумав. — Именно поэтому ты сказал то, что давно думал. Так! Стоп! Показываю! Хосок встал перед группой напротив зеркала, показывая движения и объясняя их. Юнги рукой зачесал волосы назад. Сил уже не было никаких. — Смотрю, голубки поругались, — ехидно сказал Чимин, встав рядом с ним и повторяя движения Хосока. — Ты ещё! Просто конфликт. — Ага, я заметил, — усмехнулся Пак. — У вас обоих явный недотрах. — Подожди. Здесь реще. Юнги остановил его руку и, ведя ее же, показал, как будет лучше. А после и вовсе показал сам. — С чего ты решил, что мы любовники? — А то по вам не видно! Поверь, уже все давно догадались, одни вы продолжаете делать вид, что это не так. Я вообще удивлён, как ты, Мин-Юнги-я-мужиков-не-трахаю, смог запасть на него. Ну у него же типа хуй в штанах. — Его сейчас у тебя не будет, если не заткнёшься. Юнги посмотрел на сосредоточенную спину Хосока. Он двигался так легко и уверенно, словно ни на секунду не сомневался в себе и своих навыках. Он был строгим учителем, не менее строгим, чем Юнги. И они оба в паре работали прекрасно. Оба знали свою работу и никогда не мешали работе друг друга. — И вот опять, этот взгляд, — усмехнулся Чимин. — Не знаю, что у вас произошло, но вам надо срочно мириться. Вы — единственное, что связывает нас всех. Пак продолжил танцевать, уходя в сторону, а Юнги остался на месте. Они оба, в самом деле, были единственными, кто мог управлять всей этой сворой. Пусть сейчас не особо получалось, но с каждым днем становилось все лучше. И в итоге они дойдут до того, что артисты балета и уличные танцоры будут работать сообща. Мин присел на лавку рядом с Намджуном, который внимательно следил за Тэхеном, танцующим в общей группе. Хосок рассказывал, что тот тоже когда-то был в команде, но танцы — это не основная его деятельность. Узнав о том, что их лишают дома, парень, как и Хосок, не мог оставаться в стороне. Кажется, общий враг хорошо объединил всех. — Ты чего тут? Тебе разве не нужно в студию? — спросил Юнги у Намджуна, что глаз не сводил с синевласого. — Тут Тэхен. А ещё Чимин и Чонгук, — ответил музыкант. — Ой, да ладно тебе. Никто твоего Тэхена не тронет. Тем более, тут я и Хосок. Мы то уж точно его в обиду не дадим. — Вы сначала в своих отношениях разберитесь. Что вчера произошло, что сегодня Хосок такой злой. Даже мне стало страшно, смотря на него, а я вообще не танцую. — Поругались, и я наговорил лишнего. — Что в тебе неизменно, так это неумение держать язык за зубами. — Я хочу с ним помириться, но он избегает меня. Не знаю, что делать. У меня то и отношения впервые. — Да, друг, ты в полной заднице. Задница была намного глубже, чем предполагалось, так как и через неделю Хосок не разговаривал с ним от слова совсем. Они вместе учились, тренировались. Даже больше, в танце у них было прямое взаимодействие, но холодный отстранённый взгляд и обидчивое молчание добивали и говорили сами за себя. Репетиции Юнги тоже теперь проходили самостоятельно, но без Хосока совсем ничего не получалось. Он то и дело делал ошибки, сбивался и, казалось, что самостоятельно он никогда не справится. Ему нужно было присутствие Чона.

***

Музей современного искусства в день закрытого приема выглядел как храм безупречного вкуса и холодного расчета. Просторные залы, залитые мягким, почти невесомым светом сквозь панорамные окна, казались декорациями к фильму о жизни небожителей. Гладкие светлые полы зеркально отражали начищенные туфли политиков и дорогие подолы платьев дам из фонда Чхве Умина. Воздух был пропитан ароматом дорогого парфюма и едва уловимым шепотом — гости вели светские беседы, не подозревая, что это пространство вот-вот станет ареной для восстания. Юнги чувствовал себя в этом стерильном великолепии натянутой струной. Его сценический костюм — ослепительно белый, расшитый россыпью голубых и черных страз — вспыхивал под софитами при каждом резком движении. Полупрозрачная ткань на рукавах, похожая на ангельские крылья, мягко колыхалась, когда он в десятый раз мерил шагами закулисное пространство. Его нервозность действовала на нервы сокурсникам, но Юнги не мог остановиться. Он то и дело бросал быстрые взгляды в зал через приоткрытую заслонку. Там, среди холеной толпы, уже рассредоточились члены команды Чонгука. Юнги не знал, какие чудеса маскировки и красноречия применил Чон, чтобы протащить своих ребят мимо усиленной охраны, но план сработал. Уличные танцоры, сменившие привычные худи на что-то более сдержанное, мастерски мимикрировали под гостей, официантов или техперсонал, оставаясь невидимыми до поры до времени. Где-то там, в этой светской суете, скрывался и Хосок. Юнги коснулся пальцами правой руки через плотную ткань костюма, чувствуя под ней своего дракона, и сделал глубокий вдох. Часы на стене неумолимо отсчитывали секунды до момента, когда их искусство перестанет быть «причесанным» и вырвется на волю. Юнги машинально поправил прическу, ощущая ладонью непривычную густоту волос. Его «грива», как в шутку называл ее Хосок, уже давно пересекла черту дозволенного в понимании его отца. Мысль о родителях, где-то там, в море смокингов и жемчужных нитей, отозвалась под ложечкой холодным холодком. Юнги грело лишь одно: татуировка на руке, надежно спрятанная под плотным белым рукавом костюма, оставалась его маленькой тайной, символом его личного освобождения, о котором в семье Мин даже не догадывались. Внезапно взгляд зацепился за знакомый силуэт в толпе — Тэхен, отчаянно старавшийся выглядеть непринужденно, спрятал свои вызывающие синие кудри под старым беретом Намджуна. Это был знак: «уличные» на позициях. Юнги нашел глазами Хосока. Тот, несмотря на маскировку, все равно выделялся среди серых пиджаков какой-то особой, бешеной энергетикой. Едва заметный кивок Хосока стал финальным аккордом — отступать некуда. Юнги лишь молился, чтобы отец не посмотрел в его сторону раньше времени, иначе ледяной взгляд родителя мог разрушить всю его веру в успех ещё до первого па. Зал притих, когда к микрофону вышел Чхве Умин. Его речь лилась патокой: он рассыпался в благодарностях меценатам, славил Академию за «взращивание истинных талантов» и с гордостью заговорил о главной цели вечера. Когда он объявил о грандиозном строительстве нового комплекса на месте «старых застроек», зал взорвался аплодисментами. Для этих людей трущобы были лишь пятном на карте города, которое пора стереть. Юнги видел, как по залу прошла невидимая судорога: ребята с улиц сжали кулаки, а их глаза потемнели от едва сдерживаемой ярости. Они стояли на руинах своих жизней, пока политики праздновали их снос. После заключительных слов свет немного приглушили, оставляя немного лишь посередине просторного зала, окруженного выставочными экспонатами. Из колонок звучит мелодичная композиция из балета «Лебединое озеро». Первой вступала девушка в белоснежном балетном костюме. Это не было классическое исполнение сюжета композиции, им позволили поставить оригинальный номер, чтобы показать всю гениальность учебного заведения и уникальность студентов. Данное решение являлось одновременно и выигрышным, и неудачным, так как никто не думал, что танцоры будут способны на бунт. С пятого вступления тромбона на сцену в свет вышел Чимин, лидируя в этом акте. На задней линии немного в тени другие танцоры Академии начали постепенно образовывать построение для следующего вступления. И вот уже в кульминацию начался настоящий перфоманс. Артисты меняли строй сменяя лидеров, пока в первую линию не встал Юнги и ещё несколько ребят. Смотря на выступление сына, господин Мин мог испытывать только гордость. Он знал и видел с какой страстью тот выступал. Его движения были точные и безошибочные. Несмотря на весь подростковый бунт, который испытывал Юнги, его навыки нисколько не ухудшились. И Мин старший был уверен, что парень просто хочет поспорить, но в итоге все равно последует по его стопам. В первую очередь отец гордился собой, так как Юнги был именно его творением. И видя сейчас его выступление нисколько не сомневался в правильности своего выбора. Это был талант мальчика, который ему удалось правильно раскрыть. В это время в стороне стоял Хосок так, чтобы его не заметили, и ждал, когда он сможет начать свой флэшмоб. Он наблюдал за Юнги со спины, где почти ничего не было видно, но почему-то именно эту спину он мог узнать из тысячи. Обида все еще гложила его сердце и душу, но головой парень понимал, что это глупо. Они же всегда шутили друг над другом, но почему-то именно сейчас их ссора была слишком обидной. Три недели молчания дались Чону с трудом, но он надеялся, что данное наказание для брюнета будет хорошим уроком. Работать молча сложно, особенно когда вы лидеры двух совершенно разных команд. Но у них получилось. Ребята нашли общий язык, пусть и с огромным трудом. Когда Хосок смотрел на танец Юнги со стороны, то не мог оторвать глаз. Вообще он был приятно удивлён, когда увидел его сценический костюм. Раньше Чон смеялся над артистами балета мужчинами за то, что они носят слишком обтягивающие вещи, но спустя пол года близкого общения с классическим танцем его мнение по поводу этого смягчилось. Но окончательно его разбил именно костюм Юнги. Да, он был типичный для такого рода выступлений, но почему-то именно на парне сидел слишком идеально. И даже трико ни сколько не портили элегантный образ парня. А верхняя часть костюма и вовсе создавала лёгкость его и так худой фигуре. Различные прыжки, названия которых Хосок так и не выучил, получались слишком легко, а ткани на рукавах дарили впечатление полёта. Юнги был не просто ангелом в глазах Чона, а целым искусством. Данное слово придумали, как только тот родился, но никак не наоборот. И сколько бы Мин не пытался изменить свой имидж, сколько бы ни старался сделать его грубее, но именно та элегантность, лёгкость и аристократичность никогда не уйдут. Он с этим родился. Это и есть он. Он — искусство. В невероятно красивую мелодию «Лебединого озера» постепенно начали попадать совершенно не подходящие резкие звуки барабанов, которые все чаще сменялись на басы, пока музыка окончательно не сменилась на современный хип-хоп репертуар. По началу никто даже не заметил, принимая это за произвольную программу, но после того, как свет резко начал моргать, а танцоры остановились, озираясь в непонятках, стало все ясно. На сцену резко выпрыгнули уличные танцоры, как бы прогоняя артистов балета и срывая выступление. Это было очевидным заявлением. Громкая музыка, резкие движения и совершенно незнакомые люди вышли вперёд. И в первых рядах яркий Хосок, как факел инквизиции, идущей на казнь. Их целью было напугать богачей, поэтому никто не стеснялся в нарушении личных границ и слишком громких выражениях эмоций. Это было слишком отважно, громко и грязно. Именно всё то, что так не любят аристократы. Слишком вульгарно. Убежав за стену, Юнги дал себе пару секунд на то, чтобы сосредоточиться и собраться с мыслями. Здесь в сумке, которая лежала за стойкой с какой-то вазой, лежала его одежда для уличных выступлений. Он поспешно оделся поверх сценического костюма и не жалея укладки полностью ее растрепал руками. Кудри не аккуратно торчали в разные стороны и легли на глаза. Панамка завершала образ, скрывая его лицо от посторонних глаз, которые могли его узнать. Юнги быстро осмотрелся на друзей, те тоже почти были готовы в своих бунтарских образах. Два раза вдох и выдох. Здесь нужно слушать музыку. Он сосредоточенно посмотрел на выступающих. Вот Хосок исполнил кик ит, а после этого громкий удар музыки. И вот уже все танцоры выбегают — почти влетают — на сцену в экстравагантных костюмах, исполняя несколько движений одновременно, чем пугают людей еще больше. Юнги в первой линии с Хосоком, и они не собираются останавливаться. Одновременно с этим со стен, где должны висеть картины, свешиваются красные ткани-флаги, на которых белой краской написано «мы не позволим забрать наш дом» и «Дондонгу наш». Это была полностью идея Тэхена, которую он реализовывал исключительно самостоятельно. Когда парни в первый раз увидели эти флаги, то долго еще хвалили Кима, утверждая, что они точно внесут ясность в контекст их выступления. Музыка сменялась с классической на современную. Они перемешивались, превращаясь во что-то новое, и играли по очереди, создавая совершенно новую композицию. Гости вечера стояли в смешанных чувствах и не могли понять, как им реагировать. Это было одновременно и красиво, и не понятно. Только администрация и некоторые важные люди сообразили организовать задержание с помощью охраны и полиции, которая уже была на подходе. Стерильный порядок выставки рухнул в одно мгновение, погребенный под лавиной внезапного хаоса. В распахнутые двери ворвались люди в форме, и пространство, еще минуту назад казавшееся храмом искусства, превратилось в капкан. Тяжелые ботинки грохотали по светлому паркету, заглушая крики и звон разбитого стекла. Танцоры брызнули в разные стороны, словно искры от костра, пытаясь затеряться в толпе испуганных гостей. Оглушительный бит всё еще сотрясал стены, а стробоскопы выхватывали из темноты обрывки безумных кадров: бегущие силуэты, искаженные страхом лица и блеск наручников. Юнги не видел ничего, кроме затылка Хосока и его ярких волос, мелькавших впереди. Он бежал, не чувствуя ног, продираясь сквозь живой заслон из метавшихся людей, но в какой-то момент дистанция между ними предательски увеличилась. Толпа, словно мутный поток, разделила их, и Хосок исчез. Юнги затормозил, озираясь по сторонам, и тут же почувствовал, как чьи-то железные пальцы мертвой хваткой вцепились в его куртку. Рывок был настолько сильным, что ткань затрещала. Юнги, подстегиваемый чистым адреналином, извернулся и чудом выскользнул из рук полицейского, бросившись в противоположную сторону. Но свобода длилась лишь секунду — из-за колонны вырос другой офицер, преграждая путь. Они навалились вдвоем. Юнги отчаянно брыкался, хрипел, пытался вырваться, но силы были слишком неравны. Его заломали, придавливая к холодному полу; суставы отозвались острой болью, а грудную клетку сдавило так, что стало нечем дышать. В этой возне панамка, всё это время скрывавшая его лицо, слетела и откатилась в сторону. Юнги замер, уткнувшись щекой в зеркальный паркет. Сопротивляться дальше было бессмысленно — тело окончательно предало его, превратившись в вату. Он лежал, глядя в пол, и слушал собственное бешеное сердцебиение, понимая, что этот раунд проигран. Вдвое больше, втрое сильнее — против отточенной системы у него не было шансов. Сквозь спутанные черные пряди, упавшие на глаза, Юнги судорожно обвел взглядом зал. Место, где только что стоял отец, пустовало — должно быть, того уже увели в безопасную зону как особо важного гостя. Но мама была там. Она застыла тонким, хрупким силуэтом среди общего безумия, и её взгляд, полный немого потрясения, был прикован к нему. Она узнала его мгновенно. Не по чертам лица, скрытым в тени, а по одежде — той самой, которую она столько раз бережно доставала из стиральной машины, гадая, где её сын пропадает до рассвета. В эту секунду, когда их глаза встретились над головами разъяренной толпы, последняя нить иллюзий оборвалась. Все его тайные вылазки, все попытки усидеть на двух стульях и сохранить безупречный фасад «образцового сына» рассыпались в прах прямо у неё на глазах. Его грубо дернули вверх, заставляя подняться, и потащили к выходу. Юнги почти не чувствовал боли от заломленных рук; всё перекрывала одна-единственная жгучая мысль: он не сдержал обещание. Он клялся ей, что всё будет в порядке, что музыка и танцы не разрушат его жизнь, но сейчас, уходя под конвоем к полицейскому фургону, он видел лишь её лицо. В этом взгляде не было гнева — только бескрайняя, тихая грусть и разочарование, которое ранило глубже любого судейского приговора. Двери музея захлопнулись за его спиной, отрезая свет и тепло, а липкое, удушающее чувство стыда осело в легких тяжелым смогом. Он понимал: завтра мир проснется другим, и пути назад, в тихую гавань родительского дома, для него больше нет.