Абсолют: Тип Земля

      Сон такая удобная вещь, царство иллюзий где переплелись правда и вымесел, царство в котором любая фея будет чувствовать себя почти как дома. По тонкой серебряной нити связи Мастер–Слуга Моргана скользнула в одно из таких иллюзорных царств.       Она сразу поняла, что находится внутри воспоминания: воздух слишком чист, звуки слишком верны, но при этом окружающий мир размыт и не пестрит деталями. На каменном круге стояли двое: женщина с лиловыми волосами и алым копьём, и мальчишка с белоснежным посохом-копьём и упрямой линией губ. Так помнил он. Моргана не ломала сцену.       Ему снова снились Земли Теней — плоская, потрескавшаяся равнина под свинцовым небом, которое никогда не видело солнца и не проливало дождя, посреди которых стояли двое: Скатах с алым Гаэ Болг в руке и Радагон с новым белоснежным посохом-копьём — подарком на его четырнадцатый день рождения, вырезанным из древесины мертвого дитя Иггдрасиля.       Шаг, разворот, низкий выпад, дрожь воздуха от скорости, за которой слух запаздывает. Алый наконечник описал дугу, будто разметил мелом идеальную окружность. Радагон принял стойку и «повесил вес на линию», как его учили. Руны на спине и глубже, в костях, отозвались тёплым током: тонкое усиление подтянуло связки и мышцы, не сжигая запас маны раньше времени. Он встретил древко древком, белое о красное, и на мгновение траектории поспорили за одну точку в пространстве.       Спор выиграла она. Едва заметным кивком запястья Скатах перевела его защиту в пустоту, щёлкнула по кисти, ткнула в рёбра, поддела колено. Удары короткие, чистые: не ломают — отучают от ошибок. Радагон не отступил. В ответ на низкий уход Скатах развернула копьё, быстрый выпад и Радагон вновь зашипел.       Огонь вспыхнул на камне под её пяткой — крошечная ловушка, чтобы сорвать шаг. Скатах, не меняя ритма, перенесла вес; вспышка ушла позади. Белое жало визгом черкнуло у неё над бедром, пройдя мимо всего на волос. Этот волос был измерим: Радагон уже умел занимать пространство, но ещё не научился отнимать его у противника.       Её прессинг нарастал без крика, как прилив. Он поддержал темп, взвинтил усиление чуть выше, и мир сузился до углов, расстояний, дыхания. Однако пределы пришли быстро: связки зудели, руны под кожей щипали изнутри, силы остывали, как угли без поддува. Скатах спокойным, мягким, почти ровным касанием древка в солнечное сплетение выключила его стойку — и весь мир на миг стал молочным, хрупким. Он рухнул на камень.       Он лежал, распластанный, тяжело и часто дыша. Небо над ним было одно и то же — тёмное, грозовое, неподвижное. В горле стоял вкус крови, по коже несколькими пунктирными линиями тянулись неглубокие, но злые порезы. Рана на локте сочилась, дыхание сбивалось, возвращаясь рывками. Рядом остановились её шаги, Гаэ Болг воткнулся в землю поставленный вертикально, будто маяк.       Скатах не заговорила сразу. Она умела ждать, пока ученик сам решит задать вопрос.       — Учительница… Скатах… как ты убила бога? — Он давно хотел задать этот вопрос, так почему не сейчас.       Неподходящее время и место? А когда оно будет походящим?       Скатах отвела взгляд в сторону, на горизонт, где не было ничего, кроме тьмы.       — Начни с крови.       Он моргнул, переводя дыхание. Скатах не торопилась разжёвывать.       — Заставь его истекать, — продолжила она. — Напомни божеству, что у него есть тело. Пока течёт кровь, в нём остаётся место для смерти. Сбрось его на землю с небесного трона и прикуй цепями к земле, — сказала она после короткой паузы. — Заставь дышать тем же воздухом, которым дышат все смертные.       Она не говорила о конкретных заклинаниях, не называла техник. Она указывала направление, как всегда.       — А дальше? — спросил он, слова ведьмы звучали красиво, но что именно она хотела ими сказать?       Скатах мягко взглянула на него.       — Заставь чудо стать неизбежностью, а невозможность ошибкой.       Он молчал все ещё не осознавая, что именно имеет в виду этими словами его наставница. Скатах кончиком алого копья поддела его посох, подбросив его ближе к распластавшемуся на земле ученику. После чего добавила, заметив непонимание воспитанника.       — Ты не убиваешь бога, ты вынуждаешь его и сам мир принять, что смерть божества это единственное и неизбежное будущее.       Она выпрямилась. Тень от её силуэта легла на его лицо. Радагон, не поднимаясь, протянул руку, нащупал белый посох-копьё, провернул древко в ладони, внутри всё ещё болело, но боль стала строчкой в конспекте.       — Завтра — снова, — сказала Скатах. — Сегодня — достаточно.       Моргана усмехнулась, какой интересный урок она только что наблюдала. Станет ли она свидетельницей ещё одного? Сон её мастера только начался.       И словно в ответ на её мысли декорации сменились.       — Стойка, — голос женщины сух и чист, как лёд, — правая рука выше. Вес — на носки. Дыхание на шаг раньше удара.       Радагон послушен. Он делает шаг, второй, копьё режет воздух, и воздух жалуется звоном. Первый раз — слишком широко. Второй — слишком мало. Третий — близко. Скатах даже не поднимает копья лишь ноготь мягко касается древка его копья и весь его замах валится, как карточный домик.       Моргана стоит рядом… нет, она «есть» рядом, без тела, без дыхания, чувствуя, как в нём, в них, вспыхивает досада. Досада чистая, как огонь, который можно направить в кузнечный горн. Хорошая досада.       — Жалость к себе — это щель в доспехах, — говорит Скатах, не глядя на него. — Через щель всегда входит смерть.       Мальчишка слишком осторожничает, слишком пассивен, слишком оборонителен, с таким менталитетом ему никогда не выиграть ни одной битвы. Что и собиралась продемонстрировать ему женщина.       Удар. Неуловимое смещение бедра и удар прикладом древка бьёт ему в ребра. Воздух выходит из него стоном, он падает на колено, но не роняет копья. Они чувствуют боль в ребрах, будто это не его, а её грудная клетка треснула. Он поднимается. Снова. И снова.       Когда он наконец падает не имеющий больше сил подняться, покрасневшая земля под ним пахнет железом.       — Завтра — снова.       Слышит он рядом.       Смена сцены произошла неожиданно, словно кто-то перелестнул одну страницу книги на другую. Площадка для спарринга исчезла, сменившись каменистым полем. Призраки собираются на зов Скатах, как птицы на подброшенные крошки. Их много и с каждой минутой становиться всё больше. У мальчика дрожат пальцы, но не копьё. Скатах даже не смотрит на призраков — только на него.       — Вперёд. Не отступать.             Не зов, не просьба, приказ, и тело слушается.       Он входит в призрачную стаю, и белый наконечник режет туман. Ритм рождается в руках короткая секунда на шаг, половина на укол, четверть на отскок. Моргана чувствует все, что чувствует Радагон, как у него работают лёгкие: три вдоха, два выдоха и сердце стучит ровно, как удар по гонгу. Фигуры рассыпаются, растворяются в воздухе, но важнее его шея не опускается, не ищет похвалы взглядом. Он усвоил её правила: хвалят редко, наказывают сразу.       Хорошее правило для дрессировки.       — Завтра — снова.       И снова смена сцены, словно кто-то взял один лаптик ткани и пришил его к другому.       Зал, где камень, как кость, а кость, как камень. Запах соли и древнего моря. На каменном столе лежит чернеющий осколок нечто между костью и кораллом. Кусок чудовища, чьё имя шепчет волна — Курруинд. Радагон держит его, и пальцы у него дрожат. Не от страха, но напряжения: стягиваются руны в костях, в спине, в грудине. Моргана-Радагон слышит, как они звенят. Скатах стоит рядом, рука её над его лопатками — не ласка, нет, давление, выравнивающее дыхание.       — Помни, — говорит она тихо, — твой копьё продолжение твоей кости. Не наоборот. Если сердце боится — кость дрожит. Если кость дрожит — лезвие мажет.       Радагон вырезает костяным ножом руны, каждый порез приносит боль ему самому, будто нож проходит по собственному ребру. Вскоре держущая инструмент для резки рука становится влажной и скользкой, не от пота, а от крови, которая проступает через поры и частично то впитываеться в нож, то стекая по его лезвию на заготовку копья, над которым он работает всё это время — он кормит это оружие собой.       — Завтра — снова.       Смена. Я вижу его спину. Кожа смазана чем-то горьким и липким. На ней Скатах вырезает узор — не ранит до крови, но каждое касание жгёт так, что ноги сводит. Он держится молча. Узел за узлом, линия за линией формулы усиления: сила на короткий промежуток, плоть «закрыть», кость «разжечь», зрение «острить».       Смена. Тонкая улыбка, не самое частое зрелище, не на губах Скатах. Он уронил копьё в воду — неуклюжий бросок. Вода вспухла, как живот, и древко уехало в ил. Он залез за ним, весь в грязи, наивный и злой. Вылез мокрый, зубами стучит, вода ледяная.       — Ещё, — говорит она.       И он идёт, потому что это слово в нём как одна из тех рун в его костях.       Смена. Они стоят на уступе, где ветер свистит так, что глаза слезятся. Женщина не прыгает, лишь кивком указывает ему вперед, в пропасть. Он не колеблится, разбег, прыжок и он срывается вниз, сердце у него падает, только для того, чтобы застучать вдое усерднее, когда руны на под подошвой стопы создают опору, от которой можно оттолкнуться, мягкую и упругую, словно пружина. Он улыбается впервые за весь сон. Она смотрит без улыбки, но жест в запястье — «ещё».       И Моргана улавливает маленькую, но важную деталь, он запомнил именно этот её жест. Жест, а не её слова.       Значит, через жесты к нему легче пробраться.       Смена. Ночь «внутри ночи». Тихий звон. Он сидит у костра, поджав ноги, рёбра ноют, они только срослись после переломов, ладони в трещинах. Он трогает пальцем шрам на плече, тот, где алое копьё разорвало ему кожу. Он поднимает глаза и видит женщину перед собой, его губы тут же шепчут: «Учительница»       В этом слове у него столько… тепла, что хочется закрыть ладонью это слово, как свечу в ветреную ночь.       Она подходит бесшумно. Бросает ему сухую повязку. Не накладывает сама — не балует. Садится напротив. Долго молчит. Потом произносит:       — Ты стал быстрее.       Для него это как медаль. Моргана чувствуюет, как он выпрямляется. Для него крупицы её признания как глотки воды в пустыне.       Фея улыбнулась. О да. Признание — редкое, дозированное — прекрасный кнут и пряник.       Меж тем женщина отпивает из костяного рога.       — Завтра — снова.       Послушный кивок ей ответ.       Ведьма задумчиво напевает. Она видела многое довольствуясь ролью безвольного наблюдателя. Но ведь всегда можно получить больше, если отступить от навязанной роли. Она хотела увидеть нечто большее, нечто ценное, нечто, что позволило ей бы влиять на Радагона.       — Покажи его первый страх.       Сон вспыхнул алым и чёрным. Поле алых лилий тянулось до горизонта, как развернувшиеся раны. Совсем ещё малый Радагон брёл среди цветов, пока земля не начала шевелиться. Из-под лилий поднялась нежить: сухие пальцы, пустые глазницы, шипение выдыхающегося угля. Он был не воином — ребёнком. И он бежал.       Паника сузила мир в тоннель: лилии, тени, пасти. Воздух рвал лёгкие, сердце било в висках. Под ногами — камни и корни, злобно цеплявшие его за щиколотки и рухнул, дрожа. А потом пришла Она. Алые волосы, алые глаза, алое копье уничтожевшее орду нежити за жалкий миг.       Сон становился беспокойным и если задержаться слишком долго, то его создатель проснётся.       — Теперь его первый триумф, — Моргана решила играть на контрастка, как игре горячо-холодно.       То же место, те же декорации, но на этот раз актеры этого сна изменились, мальчик вырос, на месте перепуганного ребенка все ещё стоял ребёнок, но теперь с уверенностью в глазах и оружием в руках.       — Вперёд, — сказала Скатах.       Орда поднялась чёрным валом и встретила не беззащитного мальчшку, а ученика бессмертной ведьмы. Огненные ловушки легли дугами, режа фронт на карманы; ледяные стены поднялись, заставляя нежить разбиваться и крошиться; между карманами он двигался без показной ярости — методично, как учился. Спустя некоторое время, не легко, не без усилий, не без крови, но хребет первому страху был переломан в тот день.       — Покажи его гордость, — мягко попросила она.       Сон перенёс их в спарринг не из первых и не из последних. Удары короче, дыхание глубже, связки работают молча. Он уходит влево, подставляя белое лезвие под красное древко — и на долю мига меняет высоту. Кончик его копья касается её плеча, аккуратно, на толщину ногтя, и на коже Скатах выступает кровь. Капля, идущая медленно. Ничего показного. Она гасит ответный удар, смотрит на лезвие, потом на него — и произносит своё редкое:       — Хорошо.       В нём расправляется что-то очень тихое и очень стойкое — гордость, не крикливая, а ровная, как ровная ось копья. Всего пара капель крови, но того хватало, чтобы спустя годы именно это его достижение было первым и главным, чем он гордился.       Моргана отмечает, это — его опора. Результат его труда. И как приятный десерт ведьма подобрала из этого краткого воспоминания, что Радагон ненавидит бесполезность. Когда усилие не даёт ответа.       — Покажи, когда он влюбился. — Потому, что, а почему и нет.       Скатах вышла из озера, тень мокрых лиловых волос легла на ключицы, капли стекли по её казалось идеальному телу. Он увидел случайно и замер так, как замирают, когда меняется ритм жизни. Уважение, страх, благодарность и тёплое безымянное чувство сошлись в один аккорд.       — Покажи, когда он был счастливее всего.       Лица скрывала темнота; слышались дыхание и мягкие шёпоты. Скатах вела — уверенно, спокойно; он смущался, но не отступал, доверяя её рукам и словам. Два тела разделяли свое тепло друг с другом в эту холодную ночь в Землях Теней. Он уснул в её обьятиях и он проснулся в её обьятиях.       Ведьма усмехнулась. Как типично, как наивно. И как много всего завязано на одну единственную женщину.       Как раз подходящее время для главного блюда.       — И покажи, где он сломался. — С ухмылкой потребовала фея, уже подозревая, что она собиралась увидеть.       Сон потяжелел до свинца, и Моргана в третий раз оказалась посреди одного и того же поля ярких лилий цвета свежей крови.       Голубым глазам ведьмы открылось особо увлекательное зрелище. Её разум сохранял спокойствие даже несмотря на то, что часть её разделяла ту бурю эмоций, которые были заключены в этом воспоминании, которое сейчас заново переживал владелец сна.       Движения резкие, механические, лишённые собственной грации чужая воля тянула за нити и тело Радагона повиновалось как послушная кукла. Скатах шла на него как на врага, в её глазах была решимость умереть достойно. Когда Гаэ Болга выжёг у него правый глаз, а горячая кровь потекла по щеке; пространство сузилось до красной черты, что-то щёлкнуло внутри. Механика гейса обрела его согласие. Он начал драться по-настоящему — потому что или он или она. Долгая, безжалостная дуэль сорвалась в последнюю ставку: он подпустил её удар к сердцу, позволил Гаэ Болгу пройти сквозь грудь, схватил древко голой рукой, не давая вырвать, и, воспользовавшись мигом её удивления, вонзил своё алое копьё ей в сердце. Скатах улыбнулась тихо, благодарно — как тот, чьё сокровенное желание наконец исполнилось. Она умерла. Он остался жив.       Два крайне знакомых чувства тут же захлестнули Моргану, даже слишком знакомых, а потому их интенсивность не смогла оказать на неё заметного влияния, помогало и то, что эти эмоции не были её, они лишь пытались утопить её в себе.       Опустошение и ярость. На Скатах. За то, что не оставила выбора, за то, что решила не выбирать его, а вместо этого выбрала бросить его. На себя за то, что оказался слишком слаб, чтобы удержать её.       Уголки губ британской ведьмы слегка приподнялись, вот оно, она искала золото и нашла его. Трещина в её неприступном Радагоне, та самая щель в которую так легко и удобно всадить один из её любимых кинжалов. Такой хороший мальчик, выточенный хорошей рукой. У него было всё на месте: долг, выучка, ось. Оставалось добавить одно — куда идти дальше. Этим она и займётся.       Увы, её вмешательство приблизилось к черте. Сон уже начал «замечать» чужое присутствие — неосознанно, как кошка чувствует сквозняк. Пора уходить. Моргана аккуратно расправила иллюзию, как покрывало, вернула исходную сцену: круг, копья, тьма; спокойный голос наставницы, тяжёлое дыхание ученика. Никаких собственных слов, никаких следов грубой воли — фея, чтобы жить долго, должна уметь уходить без следов.       Совсем без следов — неинтересно. Она оставила один. Всего два слова на краю разума сказанные её голосом:       — Завтра — снова.       Радагон сел на кровать. Несколько капель пота стекали вниз по его спине; на той же спине виднелись следы от царапин и даже пары укусов. Рядом с ним, прикасаясь и поглаживая его торс одной рукой, под тонким покрывалом, укрывавшим лишь её ноги, лежала женщина, слишком безупречная в своей красоте, чтобы быть человеком. Ни одна смертная женщина не имела права быть настолько прекрасной, как она. Длинные густые платиновые волосы, сердцевидное лицо с яркими голубыми глазами, пухлыми и очень мягкими губами, тонкая шея, крайне гибкое тело с идеальной кожей, привлекающая взгляд идеальной формы и размера набухшая грудь с задорными розовыми сосками, не имеющий ни процента лишнего жира подтянутый живот, длинные ноги с округлой попой и широкими бёдрами… Фея чистой красоты. Вот кем она была.       И эта фея с мягкой улыбкой на губах и теплом в обычно ледяных глазах глядела на молодого рыжеволосого человека в одной постели с ней — человека, который пытался делать вид, что прошедшая ночь, целые часы страсти и желания, получившие свободу, не имели значения, никак не повлияли на них. Были неважны.       Какой прелестный самообман. Фея позволила своим губам растянуться в тихой, понимающей улыбке.       Глаза феи и человека встретились, молодой парень увидел улыбку женщины и в тот же миг нахмурился.       — Прошедшая ночь ничего не меняет между нами, Моргана.       — Ты так считаешь? — лукаво улыбаясь, заговорила фея. Пальцы её руки играли с его чувствительной кожей — он реагировал на каждое из её любовных прикосновений.       — Прекрати, — резче, чем было необходимо, приказал он.       — Что прекратить? — женщина прекрасно знала, что имел в виду молодой человек, но это никак не помешало ей притвориться, будто она понятия не имела, о чём он говорит.       — Это, — хмуро бросил Радагон, его глаза ясно давали понять, что он не в настроении для её игр. — Улыбка, взгляд, этот интимный физический контакт, — он схватил её руку, которая медленно гладила его живот. — Всё это. Прекрати, Моргана.       — Как странно. Я довольно хорошо помню, как ты совсем недавно был очень даже не против того, что я делала с тобой… Что, если я не хочу прекращать? — в её тоне прозвучал намёк на провокационный вызов. — Что, если я хочу продолжать дальше?       — Тогда измени свои желания, — он резко отбросил её руку от себя.       — Как холодно, — она цокнула языком, и всё же, несмотря на слова и тон, на её лице продолжала сиять мягкая, понимающая улыбка. — Мой юный Мастер, нельзя приказать женщине изменить свои желания и ожидать, что она так сделает. Женщины так не работают.       — У меня нет желания терпеть твои уловки и трюки. Ты хотела восполнить ману — что ж, теперь ты полна маны…       — Не только маны, — с перезвоном смеха пропела она, чем тут же заслужила недовольный прищур переливающихся радугой глаз. — Такая хмурость очень быстро приведёт к ранним морщинам на лице, — вновь пропела она. — К тому же… кто сказал, что сейчас я использую трюки и уловки? Я настолько честна, насколько честной могу быть. Глаза этой королевы видят то, чего она желает, и её руки сами собой тянутся к объекту её желаний. Разве это такое большое преступление с моей стороны?       — И почему же я не верю тебе, Моргана? — выгнул бровь маг.       Улыбка феи стала шире.       — Может, потому что другая ведьма, которую ты знал, использовала и бросила тебя? И теперь ты видишь её отражение во мне, отказываясь даже признавать шанс, что, возможно, я говорю чистую правду? — Моргана приподнялась на кровати и, вытянув руки над головой, прогнулась в спине. — Что, может, я действительно желаю тебя. В отличие от неё.       — Не говори о том, чего не знаешь. Скатах не…       — Скатах не выбросила тебя как использованный инструмент? — до этого момента мягкая улыбка Морганы преобразилась, приобретя резкие черты насмешливой ухмылки. — Этого не говорить?       Слова женщины ударили в незажившую рану, мгновенно оборвали любые слова Радагона. Фея приблизилась к заклинателю рун, села ему на колени, взяв его лицо в собственные ладони. На её губах вновь появилась мягкая, тёплая улыбка, а в голубых глазах не было ничего, кроме заботы. Заботы о нём.       — Мой Мастер, я желаю тебя, — честно, проникновенно признала она. — И в отличие от неё я тебя не брошу.       И, прежде чем Радагон мог хоть что-то ей ответить, коварная фея придвинулась ещё ближе, прижимаясь грудью к его груди, и, захватив его губы, проникла языком ему в рот, увлекая их обоих в глубокий поцелуй, в котором, в отличие от прошедшей ночи, теперь вела она.       — М-морган…       — Тсс, ничего не говори, — она накрыла его губы пальцем. — Просто подумай над тем, что я тебе сказала. В отличие от неё я бы тебя никогда не бросила, — ещё раз повторила она свои слова.       После чего ласково прикоснулась губами к щеке мага и, быстро встав с колен Радагона, покачивая голыми бёдрами, вышла из комнаты, оставив его с её последними словами в уме и теплом губ на щеке.       Моргана ушла на кухню; она не стала утруждать себя одеждой и сразу принялась накрывать на стол для них двоих. Спустя некоторое время, когда разогретая еда покоилась на столе, со второго этажа дома спустился молодой маг — с лицом человека, потерявшегося глубоко в своих мыслях, и со следами отпечатков губ Морганы на шее. И подобное не могло пройти мимо ведьмы. Впрочем, она не стала ничего говорить, лишь мысленно удовлетворённо кивнула самой себе. Всё шло так, как она задумала.       Радагон сел за стол, она тоже, но пока Моргана принялась поглощать свою порцию еды, её Мастер даже не притронулся к столовым приборам.       — Скажи, Моргана… в чём заключается твоё желание к Граалю?       Радагон и Моргана не поднимали между собой эту тему за всё время их партнёрства, хотя бы просто потому, что им не нужно было.       — У меня много желаний, — неопределённо ответила она. — Впрочем, среди их множества в момент моего призыва выделялось одно. Моя младшая сестра заключила сделку с Алайей, пожелала получить силу изменить прошлое, стереть свои ошибки. Хмф, — презрительно фыркнула ведьма Британии, — чего, как ты понимаешь, я просто не могла допустить.       — И только? Ты участвуешь в Войне Грааля просто для того, чтобы не дать своей сестре победить, — это твоё желание? — недоверие и разочарование в равной степени наполняли слова Радагона, когда он поднял глаза на лицо феи напротив.       — Ты ожидал более значимой причины? — понимая, протянула она, вернув ему взгляд. — Я многое, мой Мастер: я — королева, я — фея, я — могущественная ведьма, я — мать, я — жена и я, в том числе, очень мелочная женщина. Моя сестра решила сбежать от последствий собственных решений, ей не понравилось, что именно её же поступки и решения привели к падению её любимого королевства игрушечных рыцарей.       Ухмылка искривила её губы.       — В то самое время как я жила с последствиями моих действий, как хороших, так и плохих. Знаешь, я бы тоже могла попытаться заключить уговор с Алайей, моя жизнь пестрит событиями, которые было бы неплохо изменить. Но я даже не думала о таком. Никогда не пыталась и пытаться не стану. Знаешь почему? Потому что это долг настоящего правителя — нести груз ответственности за своё правление. Даже если этот груз в итоге ведёт тебя к собственной могиле. Попытка избежать этого… — металлическая вилка в руках Морганы деформировалась от силы, с которой её пальцы сжались на столовом приборе, — признание того, что ты не король. Ты фальшивка, ты изначально недостоин короны. И я не позволю, чтобы корона, принадлежавшая мне по праву первородства, покоилась на голове фальшивки даже один миг. У всякого унижения есть пределы, и это мой. Камелот падёт, Артурия умрёт, но она умрёт как настоящий, пусть и неудачный король, а не как жалкий самозванец.       Причины Морганы оказались куда глубже, чем просто мелочность. Гордость. Яркая гордость королевы, у которой украли трон.       Радагон молчал. А тем временем неприятная ухмылка Морганы сменилась куда более умиротворённым выражением лица.       — Таково было моё желание, когда я ответила на твой зов. Было. Теперь у меня другое желание. Но пусть оно пока останется моим маленьким секретом, — Моргана сложила руки перед собой, положив подбородок на сцепленные пальцы; её голубые глаза с нежностью смотрели на человека перед ней. — Ешь, я старалась, когда готовила.       Радагон отправил в рот первый кусочек блюда, тщательно пережёвывая под довольным взглядом феи, которая в этот момент чему-то загадочно улыбалась.       — Ты не будешь спрашивать меня о моём желании? — полюбопытствовал Радагон.       — Нет. Мне нет в этом никакой нужды. Хотя бы потому, что я готова поспорить: в этот момент ты и сам не уверен в том, чего хочешь. Твоё желание, как и моё, успело претерпеть изменения с начала войны. Или ты скажешь, что я не права?       Радагон промолчал. Он мог бы сказать, что был вполне твёрд и уверен в своём желании к Граалю. Ровно до прошедшей ночи. Теперь? Ведьма была права.       За первым куском еды в его рот отправился второй. В это же время фея напротив молча наблюдала с странным удовлетворением, как он ест приготовленную её руками еду.