Возьми моё сердце

В глаза бьёт яркое солнце, как никогда большое, раза в два больше, чем привычное Российское, на небе нет, кажется, ни одного облака. Уже закатывается за горизонт, наливаясь сочным оранжевым цветом, а не ядерно-желтым, создает невероятную романтическую атмосферу. Всё вокруг сейчас похоже на какую-то невероятную картинку из интернета, которую пропустили сквозь тысячи фильтров, даже не верится, что мир вокруг реален и не является особенно прекрасным сном. Впереди расстилается идеально ровная гладь спокойного, тёмного моря, тихо шелестящего по песку мелкими волнами. Сзади шеренга невысоких, зато пышных пальм, дополняющих аккомпанемент шелесту волн и крикам чаек где-то вдалеке, сливаясь с ними в неповторимый звук спокойствия и тепла. Белый мягкий песок приятно обволакивает босые ноги, уже остывший при отсутствии прямого воздействия солнечных лучей. А лучше всего дополняет этот пейзаж девушка, на чьи волосы падают сейчас косые оранжевые лучи солнца, делая их похожими на золотистое невесомое облако, летающее около её головы. Она устало ухмыляется, послушно идя дальше по береговой линии, сложив руки в карманы шорт длинною до колен, болтающихся на талии, которую прикрывает свободное чёрное поло. Перед ней метрах в двадцати скачет её любимый комочек счастья, радостно размахивая руками и хохоча с какой-то глупой шутки. На ней болтается влажная футболка, которую она накинула поверх мокрого раздельного купальника, а красные волосы после уже десятого похода к морю на удивление быстро высохли и теперь такими же растрёпанными пушистыми вихрами лезли в лицо. Искрящиеся голубые глаза тонули в солнечном свете и безотрывно наблюдали за спокойно идущей следом девушкой. — Всё, баб Саш, силёнки покинули, надо бы на боковую уже. — Крикнула она себе за спину, подначивая недавно бежавшую за ней Александру, которую и правда слишком быстро покинули силы. Баба Саша игриво прищурилась и внезапно сорвалась с места, размашистыми шагами сокращая расстояние между ними. Песок не позволял развить достаточно большую скорость, но голубоглазая не успела среагировать, а может и не хотела продолжать и без того длинные догонялки. Под дикий визг, перебиваемый всё теми же беспричинными приступами смеха, девушка подхватила возлюбленную под ягодицы, отрывая от земли и начиная кружиться с ней на руках вокруг своей оси. Та вцепилась в чужие плечи и снова звонко завизжала, прикрывая глаза, чтобы не укачало. — Баб Лёль, вы, я смотрю, тоже не особо быстро бегаете. Когда руки устали держать, а ноги удерживать равновесие на пересыпающемся под ними песке, светловолосая, не спуская с рук чуть успокоившуюся Швец, опустилась на землю. Красноволосая с чужих вытянутых ног не слезла, только устало выдохнула и, не переставая счастливо лыбиться, оперлась о чужие плечи, сдувая волосы с лица. Обе тяжело дышали и, практически не моргая, таращились в глаза напротив, будто видя их впервые и удивляясь с красоты серовато-голубой и светло-кофейной радужки. Вроде бы знакомы уже пять лет, из которых четыре в отношениях, а смотрят друг на друга так, будто видят впервые и знают, что больше не увидятся. И странными, и дико романтичными эти взгляды выглядели после появления на больших пальцах тоненьких колец, вылитых из чистого золота в изящную дугу. Старшая где-то полгода планировала это волнующее предложение, искала мастерскую, где работали с золотом и превращали его в красивые ювелирные изделия. А копила деньги на это золото около трёх лет, после двух, проведённых неразлучно с самой прекрасной девочкой на свете, когда поняла, что хочет связать с ней свою жизнь и таких больших денег для этого ей не жалко. Ещё где-то месяц усердно прятала уже готовые кольца по всей квартире, раздумывая о месте и времени, в котором будет его предлагать. И как же вовремя ей улыбнулась удача, когда её девочка, сделав щенячьи глазки, пришла предлагать ей поездку на Мальдивы всего за пару месяцев до тёплого лета. Куда бы ей не хотелось, ездили они только вместе, а тут ещё и такое прекрасное место для события, которому суждено остаться в памяти на всю жизнь, в копилке других наисчастливейших моментов из жизни. Она, конечно, и не сомневалась, что ей скажут заветное «да», что не мешало мандражировать всю поездку до тёплых островов. А голубоглазая в тот самый день после празднования алкоголем и долгими сладостными ласками практически до утра не могла уснуть. Она уже полтора года назад подозрительно часто стала замечать, что в этих отношениях много чего берёт, но практически ничего не отдаёт взамен. Старшая чуть ли не на руках её носит, балует до глубокого смущения, обходится с ней как с хрупкой фарфоровой вазой, которая может разбиться самостоятельно, если про неё забыть и не ухаживать. А она почему-то не может в полной мере отплатить ей тем же, к счастью, не потому что чувства остыли или вовсе не являлись подлинными. Почему-то не получалось, то сама Саша говорила, что ей комфортно и ничего не нужно, то момент подходящий не подворачивался, то на ум ничего не приходило, то просто не выходило, даже не понятно почему. Будь она чуть эгоистичнее, наверное, им обеим было бы хорошо, хоть так, по сути, и было. Но даже до нынешнего момента её всё не переставая мучают мысли о том, что, если она так и не начнёт платить возлюбленной взаимностью, та её вскоре бросит, уйдёт к той, кто будет ей ровней в этом плане. После недавнего серьёзного разговора о том, что это не должно никого волновать и так и должно быть, тревожность чуть отступила, но всё ещё периодически напоминала о себе, как и в этот раз, когда ей подарили золотое кольцо даже не для загса и чего-то серьёзного, а просто ради одного слова, говорящего о том, что она только с ней и навсегда. Насмотревшись на любимые карие глаза, Швец внезапно и без предупреждения, в прочем, как и всегда, подалась вперёд и примкнула к любимым губам, блаженно прикрывая глаза. Маленькие ладошки обхватили слегка впалые щёки, холодя кожу холодным золотым ободком. Светловолосая лениво отвечала, играя с языком возлюбленной в какую-то странную игру, за проигрыши в которой легонько его прикусывала. На пляже больше никого нет, в комплексе домиков, сооруженных на подобии гавайских беседок, все их соседи сейчас ужинали. Они в который раз натырили из лавки с бесплатными закусками на пляже пару небольших пакетиков с картошкой фри и кучу мелких сосисок, длинной и толщиной с мизинец, решив поужинать сегодня ими. Все сейчас были заняты едой, вся длинная береговая линия была предоставлена им, что давало им спокойно наслаждаться друг другом, хоть никто из других отдыхающих особо на это внимания и не обращал. — У нас самолёт через пару часов, может всё-таки пойдём? А то забудем ещё что-нибудь. — Оторвавшись от чересчур любвеобильной сегодня Алёны, прохрипела старшая. — Не хочу уезжать… Хочу остаться тут с тобой навечно. — Грустно вздохнула красноволосая, опираясь на тело девушки, исподлобья поглядывая на так полюбившееся море. — Ну, если останемся, сосиски нам никто бесплатно давать не будет, так что, по-моему, лучше нам всё-таки пойти. Радость поубавилась, и обратно до своего номера в череде маленьких домиков они добирались спокойно, не бегая друг за другом и не целуясь на каждом шагу, как раньше. Вещей здесь у них было не так много, только одежда и другое по мелочи, музыкальные инструменты и технику оставили дома, в Питере, решив отдохнуть от них впервые за долгое время. После столь долгожданного предложения долго грустить из-за покидания этого прекрасного места не получалось, через пару минут после начала сбора вещей завязалась небольшая бойня подушками, закончившаяся объятиями и поцелуями, которые отняли у них львиную долю времени. Когда до выезда из номера оставалось около получаса, пришлось собираться в темпе энергичного вальса, не заботясь о том, как аккуратно и компактно ложились вещи на дно чемодана. — Ты таблетки сегодня пила? — Спросила младшая, откопав в прикроватной тумбочке упаковку Милдроната, практически нетронутую и, казалось, даже не вскрытую. — Солнце, мне же сказали, что всё хорошо, можно снижать дозу. — Даже не взглянув на препарат, буркнула Саша, стараясь быстро и аккуратно свернуть худи в ровный плоский квадрат. — Я позавчера уже пила. График особо не нарушился. — В смысле? Эй, если сказали, что можно снижать дозу, не значит, что надо плевать на своё здоровье. Ты же умереть можешь, и сама об этом знаешь. Я в конце концов волнуюсь, это же серьёзно. — Всё будет хорошо, у меня же приступов давно не было. Мне врач сказал, что всё стабильно пока что, можно разжать очко. Да и не думаю, что из-за пары пропусков в графике я сдохну завтра. — Блять, даже не говори такое. — Алёна серьёзно напряглась и помрачнела, встревоженно сжимая в руках таблетки. — И вообще, если ты сдохнешь, я за тобой пойду. Буду твоей мёртвой невестой. — Ага, я щас дам кому-то. Не надо никуда идти, если это и проблема, то только моя. Расслабься, как минимум моё ёбнутое сердце слишком любит тебя, чтоб снова выёбываться, так что всё под контролем. Швец нервно вздохнула и всё-таки опустила таблетки в карман рюкзака, который планировала взять с собой в самолёт как ручную кладь. Казалось бы, что это за таблетки, если нарушение графика их приёма может привести к скоропостижной смерти? Они продавались без рецепта во всех аптеках, могли использоваться и в профилактических целях, но для Александры на протяжении практически половины жизни являлись настоящим спасением. В свои двадцать два года чуть больше их половины она была неразлучна с этим препаратом. Ишемическая болезнь сердца. Столь неутешительный диагноз ей поставили всего в одиннадцать лет. Куча диагностик и осмотров у достаточно влиятельных и профессиональных врачей Москвы показали, что недуг врождённый, просто не давал о себе знать до этого момента. Началось всё с лёгкой колющей боли где-то в середине и левой части груди, а продолжалось на протяжении долгих лет в виде страшных приступов, укладывавших несчастную в самых неподходящих местах на землю и выкручивающих в дугу. Сердце будто сжимала чья-то сильная ладонь, всё тело сковывало одной большой судорогой, а дыхание спирало, не получалось сделать даже один короткий вдох, становилось только больнее. В итоге кардиолог прописал Милдронат и регулярные посещения врача, с целью мониторинга изменения состояния, в случае ухудшения которого выписывали препараты посильнее. Если приступы и не удавалось вовремя предотвратить, приходилось ехать в больницу и валяться там по несколько недель, первые пару дней лежа в состоянии схожем с комой, а оставшееся время сидеть под наблюдением врача. Светловолосая в подростковом возрасте потеряла кучу друзей из-за этого проклятья. Несколько раз словила приступ на людях, и сверстники в школе стали сторониться, а друзья быстро отдалились и вскоре исчезли из жизни. Только единственный человек, чуть ли не в первый день их знакомства ставший свидетелем приступа, не сбежал от неё, не испугался и не стал думать о себе и своём комфорте. И с ней они живут рука об руку уже пять лет. Швец, конечно, перепугалась смертельно в тот день, когда они сидели у светловолосой дома и та, давясь смехом из-за какой-то шутки внезапно упала со стула и забилась в конвульсиях. Девочка уже подумала, что у её новой подруги эпилепсия, о которой та её не предупредила, но в квартире, к счастью, находилась мать старшей, прибежавшая на испуганный крик гостьи и предотвратившая плачевные последствия внезапного приступа. Ещё больше Алёна поразила, а потом, как оказалось, и влюбила девушку в себя, тем, что выучила технику массажа сердца, которые помогали при приступах. Через год обе привыкли к тому, что старшая периодически падает, а младшая падает рядом и начинает ритмично давить той на грудь. Это их и сплотило, они практически не расставались, даже родители Александры начали шутить про то, что лучшая подруга наловчилась спасать их дочери жизнь лучше их самих. Голубоглазая через время и сама шутливо начала жаловаться на сердце, мол из-за частых переживаний по поводу участившихся или наоборот долго не приходящих приступах самой уже плохо становится. Светловолосая прекрасно понимала, что болезнь вряд-ли её убьёт, максимум оставит калекой, что всё же сделает её девочке дико больно, но всё равно призналась той в чувствах. Выбрала она для этого не обычный способ; специально инсценировала припадок, а когда перепуганная Швец упала рядом, внезапно выпрямилась и наплела что-то не связное о том, что на этот раз сердце заболело исключительно из-за любви. От разъярённой девочки она потом полвечера по дому бегала, но, когда та выдохлась и остыла, всё-таки дождалась от неё заветного «Я тебя тоже, но больше так, блять, не делай». С тех пор они практически и не расставались. Не то, чтобы это была вынужденная мера для того, чтобы старшую внезапно не увезли в больницу после внезапного приступа, обеим друг с другом было слишком хорошо, не приходилось даже думать о том, что их нахождение рядом для одной жизненно необходимо. Вскоре о состоянии больного сердца голубоглазая стала переживать даже больше, чем его хозяйка. Невозможно было спокойно наслаждаться выражением её лица во время оргазма, потому что оргазменные судороги были слишком схожи с предсмертными, из-за чего приходилось постоянно её тормошить и спрашивать, жива ли она вообще. И, как бы обидно это не было, сердце пару раз прихватывало прямо во время оргазма. И вот совсем недавно, перед самым отъездом, светловолосая снова бегала к врачу, ибо летят на самолёте аж на две недели, надо проверить, не придётся ли потом лежать в чужой больнице в неизвестной стране. Кардиолог, знавший девушку уже как собственную дочь, в те дни был занят, мест в записи не было, а билеты уже были куплены, надо было срочно обследоваться хоть где-то. Записаться получилось в какую-то неизвестную клинику, но отзывы и рейтинг у неё вроде бы были нормальными, да и выбора особо не было. Там заверили, что всё в норме, можно ехать, таблетки желательно принимать, всё будет хорошо, можно даже чуть уменьшать частоту. Приступов и правда в последнее время почти не было, её врач говорил ей, что всё хорошо и возможно она даже пойдёт на поправку, правда это было пару месяцев назад, что в прочем не так уж и давно. То есть всё хорошо, таблетки можно пить реже, состояние улучшается, так не лучше ли чуть от них отдохнуть и просто порадоваться жизни? Смотреть в иллюминатор на отдаляющееся лазурное море, которое в ночной темноте казалось просто чёрным, было дико грустно, в Питере сейчас хоть и май месяц, таких красивых и тёплых морей там нет. В планах написание альбома, что в принципе не может быть спокойным и расслабленным занятием, съёмки клипа, даже нескольких спокойных минут не будет для того, чтобы вот так понежиться на солнце и расслабиться. Только одно успокаивало; с ней рядом сейчас сидит её любимая, которая всегда будет рядом и поможет ей в работе с релизом, которая никогда её не покинет и всегда будет рядом. Будто увозит с собой самый яркий лучик южного солнца, самое лучшее отсюда, даже лучше моря. От этого становилось не так грустно, да и понятно всё-таки, что навечно здесь она остаться не может, а вот любимая была рядом с самого начала, с ней не придётся расставаться. Тем более с золотым кольцом на пальце. Полёт прошел нормально, даже турбулентность не особо чувствовалась, и через быстро пролетевшие восемь часов за окном показались огни утреннего Санкт-Петербурга, медленно отходящей от недолгой майской ночи. Остальные пассажиры заметно засуетились и стали копаться в вещах, хоть до самой посадки оставалось пару тысяч метров. — Слушай… может всё-таки выпьешь хоть одну? — Снова начав нервничать, Швец вытащила пачку таблеток из лежащего на полу рюкзака и протянула сонной спутнице. — Слишком сильно ты за меня беспокоишься. — Устало вздохнула старшая и всё-таки взяла из рук возлюбленной таблетки, выискивая бутылку воды в своей сумке. Стало ощутимо спокойнее, красноволосая наконец-то сумела расслабиться и провести спокойно оставшиеся полчаса полёта. Самолёт наконец-то приземлился, пассажиры из хвоста зачем-то захлопали и сразу же начали рваться на выход, толкаясь и отпихивая друг друга от прохода. Решив переждать эту бессмысленную давку, девушки ещё минут десять болтали о чем-то, полностью успев распланировать приход домой и долгий сон на их любимой мягкой двуспальной кровати после утомительной поездки. Когда большая часть спешивших куда-то людей оказалась на улице, девушкам наконец-то удалось встать и продвинуться к выходу. Старшая вплоть до самого здания аэропорта не выпускала из рук маленькую ладошку, боясь потерять возлюбленную в толпе, в которой та благодаря маленькому росту могла с лёгкостью затеряться. Багаж наконец-то был на руках, вся бумажная волокита оказалась позади, а стеклянные двери здания аэропорта захлопнулись за спиной. Перед глазами снова оказались пейзажи родного Питера, тусклого и холодного по сравнению с тёплыми островами. — Эти две недели можно считать медовым месяцем или свадебным путешествием? — Вдруг спросила младшая, волоча за собой небольшой чемодан на колёсиках. — Может и можно, но мне это чет не нравится. Звучит так, будто после него будет какая-то жопа и мы будем жить как типичная российская семья с ипотекой на тридцать лет и парой кредитов. Лучше пусть будет свадебным путешествием, это звучит не так грустно. Может через годик ещё куда-нибудь съездим? — Уже годовщину праздновать? Давай туда же, мне так понравилось! Будем тырить сосиски и картошку и валяться на песке целыми днями. В следующий раз я всё-таки придумаю место получше и спизжу коралл с пляжа, а то почему вообще их нельзя брать? Если бы можно было взять с собой гитару, было бы классно петь что-нибудь на пляже, хотя не удивлюсь, если нас и там узнают. Ахуенно будет. В прочем, как и всегда. И вообще люблю тебя, ты в курсе? Саш? Но светловолосая почему-то не отвечала. Шла она на шаг впереди, было не видно, то ли она думает о чём-то, то ли просто улыбается, представляя вышеописанную поездку, то ли просто не знает, что ответить. Снизив пыл из-за длительного молчания, младшая ускорила шаг и подскочила к вдруг замедлившейся девушке ближе, заглядывая той в лицо в поисках причины. Но то не выражало почти ничего. В прямом смысле ничего. Глаза округлились и смотрели куда-то в пустоту, сама девушка будто попала в какое-то безвоздушное пространство и теперь как рыба пыталась вобрать в лёгкие хоть немного кислорода, которого ей почему-то не хватало. — Эй? Саш, не пугай… — Красноволосая слабо потормошила спутницу за плечо, прося принять нормальный вид. Но та снова не отозвалась. Только вяло помотала рукой и опасно накренилась вперёд, неосознанно пытаясь удержать равновесие. Этого сделать не удалось, и она, сделав пару неловких шагов, упала на колени, сначала заходясь в приступе сухого кашля, а потом начав натурально задыхаться. Рюкзак со спины упал на асфальт, а девушка через пару секунд полностью свалилась на землю, выгибаясь в трясущуюся дугу. — Саш! Блять, нет, нет, нет, стой! Швец упала рядом, трясущимися руками откидывая в стороны края тёплой рубашки, накинутой поверх футболки, нащупывая середину грудной клетки. Сердце, как и обычно дико колотилось, так и норовя пробить пару рёбер и вырваться наружу. Саша совсем сжалась, по-рыбьи выпучив глаза, руки хвататься за сердце уже не могли и просто опустились на землю, вытягиваясь по швам. Алёна наконец-то нашла нужное место и, по привычке начав считать от одного до четырех, надавила, не обращая внимания на косые взгляды проходящих иногда мимо людей. Светловолосая только начала выгибаться сильнее и болезненно жмуриться, будто сердце и правда билось обо что-то. Когда пролетели три круга массажа, хоть обычно хватало и одного, девушка не выдохнула и расслабилась как обычно, а только выгнулась больше и предсмертно выкатила язык, так и норовя перевалиться на бок и уткнуться носом в асфальт. — Блять, почему не работает?! — Срывающимся голосом вскрикнула Швец, растерянно махая ручками над согнувшимся телом возлюбленной, уже не зная, продолжать попытки вернуть сердцу ритм или хвататься за телефон и вызывать кого-то. — Саш! Саш дыши! Не умирай, Саш! Нет, нет, нет! — Девушка, извините, вам помочь? — На истеричные крики обратил внимание только один прохожий, теперь так же испуганно смотрящий на этот припадок. — П-помогите, вызовите скорую! — Крикнула голубоглазая, подняв на мужчину обезумевшие промокшие глаза. Тот отшатнулся в сторону и выудил из кармана телефон, что-то бегло тыкая в нём. Истерика не давала сидеть сложа ручки и красноволосая, так и не сумев успокоить дико трясущиеся руки, снова надавила на грудь, планируя вытащить это слабое сердце сегодня с того света. Саша этого явно не оценила и отрывисто захрипела, на сколько позволяли спазмы, сковавшие и горло, и грудь, давая понять, что сейчас массаж не то, что не спасает, а делает больно, ещё сильнее ухудшая состояние. — Сашенька, ну пожалуйста… не бросай меня… почему ничего не работает? — Голос сорвался, но слёзы не закончились, и Швец просто легла на грудь возлюбленной, сжимая ткань уже промокшей от слёз футболки, — Вставай… вставай, пойдём домой… Слёзы легли пеленой на глаза, и звуки сирены и мельтешащий то тут, то там красные и синие огни смешались воедино и слились в белый шум, который девочка не заметила даже когда рядом забегали люди в синих костюмах, даже когда её затащили в карету скорой помощи и усадили куда-то чуть ли не на пол. Светловолосая лежала на носилках посередине, вокруг снова мельтешили медики, что-то кричащие друг другу и так же пробующие давить на грудь. Девушке снова было больно, но те этого будто не видели, продолжали делать бесполезные манипуляции, принося только боль, не облегчая и без того неприятные судороги по всему телу. Она уже попыталась встать и оттолкнуть этих глупых людей от любимой, но её силой усадили обратно, ещё и пригрозив успокоительными. Да всё равно, если и правда обколют чем-то и уложат валяться без сознания, то даже лучше, не придётся смотреть на мучения любимого человека и страдать из-за этого, отдохнёт, а как проснётся, всё уже будет хорошо, они поедут домой, и счастливая жизнь продолжится. Ещё в дороге состояние чуть улучшилось, что позволило вообще доехать до госпиталя, не омрачая и без того напряженную поездку летальным исходом. Алёна чуть ли не устроила себе паническую атаку, забилась в угол и тихо плакала, обнимая красные от падения на асфальт колени, исподлобья поглядывая на спасательную операцию. Такие приступы уже вошли в повседневность и стали рутиной, но как можно перестать волноваться за любимого человека, когда тот ходит по границе жизни и смерти, а спасти его хоть и можно, всё равно неизвестно, получится или нет. Всегда получалось, а сейчас привычный массаж даже после пары минут не помог, и в конце концов всё дошло аж до скорой помощи, которая сейчас, судя по всему, не особо справляется. Пока медики ещё сражались за слабо держащуюся жизнь, голубоглазая кусала губы до состояния полного уничтожения, не зная, как ещё справиться с бушующей внутри паникой. Фельдшеры пару раз в порыве нервов крикнули ей что-то о том, чтобы она перестала лезть и мешаться под ногами, на что та не особо обиделась, и только женщина, помогавшая каждому из них по минимуму, обратила на неё внимание, поняв, что девочку, которую взяли с собой только в качестве ходячей мед. книжки, могут довести до такого же состояния своими криками. Та присела рядом и забормотала ей на ухо какие-то успокаивающие слова, которые она не особо различала, и даже когда состояние чуть выровнялось, не отошла от неё. Может она и не знала, что девушек связывает не только дружба, да даже если бы это и было так, становиться свидетелем подобных событий не самый приятный и лёгкий опыт. Если бы не она, красноволосая так и осталась бы сидеть в углу машины, даже не пытаясь следовать за врачами, утащившими носилки куда-то вглубь белого здания. Её любезно провели под руку до нужного этажа и нужной палаты, оставив уже там, всё-таки остаток рабочего дня никто не отменял. Уже внутри Швец чуть поуспокоилась, пусть и не понятно, где нужная операционная, и куда увезли её девушку, всё-таки врачи вокруг, они точно знают, что делать. Это у аэропорта ещё можно было беспокоиться из-за того, что никого из помощи вокруг нет, а ближайший госпиталь далеко, а если они всё-таки добрались сюда, значит всё хорошо, потому что вряд-ли трупы возят по больницам и операционным. По прошествии где-то сорока пяти минут, когда истерика окончательно испарилась и сознание вернулось на место, вернув способность здраво мыслить, она даже обнаружила, что находится в той самой больнице, куда пару раз ходила с Сашей на обследования. Может быть сейчас, и её дежурный врач найдётся, он и её знает, может удастся поболтать и успокоиться окончательно. Неизвестно, что можно было делать в операционной так долго, но по смутным предположениям прошло где-то часа три, солнце уже было высоко, а вестей никаких нет, коридор полупустой. Какие-то перемотанные пациенты, видимо тоже перенёсшие операцию, бродили туда-сюда, пробуя ходить на собственных ногах после длительного пребывания в горизонтальном положении. Но, когда Алёна уже и выспаться на лавочке у стены успела, из-за дверей с маленькими круглыми окошечками вышла пара врачей в синих халатах, сразу же убежавших куда-то вдаль по коридору. После них из комнаты неторопливо вышло несколько хирургов. Вытирая испачканные в крови перчатки о такие же халаты, они яро о чём-то спорили, иногда экспрессивно взмахивая руками и перекрикивая друг друга. Пошатнувшись при виде крови, Швец всё-таки поднялась с лавки и на трясущихся ногах поползла ближе к ним, надеясь, что те удосужатся доложить ей хоть что-то. Вдруг они спорят о том, что дарить главврачу на день рождения, а не о том, какая погребальная лента лучше подойдёт к белому гробу. Но те в упор не обращали на бледную девочку никакого внимания, мало ли, вдруг просто рядом постоять решила, у них и без того дел много. Вдруг за их спинами мелькнула ещё пара людей, выкативших какую-то кушетку из-за дверей. На ней еле-еле различились любимые волосы, раскиданные по подушке, спадающие на мертвецки бледное лицо, в котором, казалось, ни единой кровинки не осталось. Перепуганно прикрыв рот ладошкой, голубоглазая пошатнулась и вновь попыталась что-то из себя выдавить, из чего снова ничего не вышло. Всё равно на неё скорее всего не обратят внимания или оттолкнут, много у них времени есть на то, чтобы объяснять ситуацию всем желающим. Но внезапно к конгрессу подключился врач, не облачённый в голубой хирургический халат, а в обычный белый. После его скудной пары слов ему тоже что-то заговорили, объясняя ситуацию какими-то страшными медицинскими терминами, которые Алёна кое как улавливала, но совсем не понимала. Тут она и поняла, что кровь имеет свой конкретный запах. Неприятный и липкий, тяжелый и влажный, неприятно тяготящий голову, стоящий в носу и заполняющий дыхательные пути будто хлор. Вдоволь им надышавшись и чуть не упав из-за него в обморок, она всё-таки дождалась ухода хирургов, оставивших только недавно присоединившегося. Слегка заплывшими глазами она, к своему превеликому счастью, узнала в нём знакомого кардиолога, Евгения Алексеевича, который обитал в кардионеврологическом отделении на этаж выше. — Евгений Ал-лексеевич… — Робко пробормотала она, надеясь, что хоть он не уйдёт, ничего не сказав. — Ой, какие люди. А я-то думала, как моя Сашка без тебя тут оказалась? — Как и всегда по-доброму улыбнулся мужчина, снимая с переносицы очки и крепя их на воротнике халата. — А… а с ней всё хорошо? Хорошо же? — А вот об этом я и хотел поговорить… — Серьёзно вздохнул он, будто настраиваясь на серьёзный разговор. — Вы где вообще были? Почему тут происходит такое, а вы у меня на осмотре уже около трёх месяцев не были? — Так… всё хорошо было, а потом мы уехали на две недели… Но она перед отъездом ходила к врачу, там сказали, что всё хорошо, что можно даже дозу таблеток уменьшать. — Кто? Кто этот мерзавец, кто сказал такую чушь? Таблетки пить необходимо по графику, это же серьёзное заболевание, с чего вдруг вот так останавливаться? Кто такую умную вещь сказал? Да даже если и кто-то квалифицированный, почему не я? Я с Александрой уже несколько лет каждый месяц вижусь, наизусть все ЭКГ и прочее знаю, зачем кто-то ещё? — Ну… у вас запись была плотная, а у нас билеты были на определённый день, и надо было срочно, вот мы и решили… в клинику другую записаться. — В какую? Да даже спрашивать не буду, таких клиник повсеместно понатыкано, бог знает, кто там сидит с каким поддельным дипломом. Там так и сказали, таблетки не пить и не волноваться? — Ну… да? — Да… очень хочется посмотреть в лицо, а потом туда же плюнуть этим горе экспертам. — Всё плохо? — Почти что вскрикнула Швец, поняв, что за хорошие дела вот ни про кого говорить не будут. — Как бы это помягче сказать… Эти дураки из клиники насоветовали вам лекарство от здоровья, если можно так сказать. И главное, можно таблетки не пить, интересные такие! Куда вообще смотрели? Из-за их недалёкости и без того далеко небезобидная ишемическая болезнь переросла в сердечную недостаточность, с которой шутки плохи вообще-то. С этим в больницы на года ложатся, тут один шаг до смерти. Это ещё хорошо, что привести успели, могла бы на тот свет отправиться ещё у самого аэропорта. — Я говорила, что надо пить эти дурацкие таблетки… — Почти плача, пробормотала красноволосая. — Не вини себя, это в принципе и правда было бесполезно. Тут… как бы помягче сказать… сердечная недостаточность быстро прогрессирует и Милдронатом уже не лечится. Даже если его совсем не пить, это ни на что бы не повлияло, хотя может быть они и помогли ей дотянуть до сюда. Эти умники насоветовали дозу снижать, но это ладно, но тут же всё на лицо, за две недели вряд-ли бы что изменилось, но они могли бы увидеть, что болезнь прогрессирует, положили бы куда-нибудь, может быть, и без всего этого бы обошлось. — А что… что будет? Она будет жить? — Спорный вопрос… пересадка нужна. Слишком плохое состояние, чтобы бороться с ним дальше или операции бесконечные проводить. — Услышав столь неутешительный прогноз, девочка дрогнула всем телом и завалилась назад, в один миг перестав владеть обмякшими конечностями. — Тихо, тихо, тихо, всё не так плохо. — Евгений Алексеевич подхватил бесчувственную девочку за талию и аккуратно усадил на лавку, дабы не стало на одну пострадавшую от удара головой об пол больше. — Надежда ещё есть, я же не сказал, что и это не поможет. — А… сейчас с ней что? — Чуть придя в себя, прохрипела голубоглазая. — Сейчас искусственная кома. Пока мы решаем, что делать и можно ли вообще что-то сделать, полежит, но времени у нас не много. Может быть, можно было бы обойтись и без этого, если бы заметили ухудшение состояние пару месяцев назад, а эти горе-врачи не то, что этого не заметили, так ещё и таблетки сказали не пить. Надо было сменить таблетки, назначить другое лечение, тогда и без операции бы обошлось. А сейчас… не очень дела обстоят. — И что мы можем сделать? — Нужно здоровое, хорошее сердце и деньги на операцию. Тут со всем этим проблемы… — Я всё достану, подождите неделю! — Засуетилась Алёна, пытаясь встать и бежать за деньгами. — Не так быстро. Даже если с деньгами и не будет проблем, сердце достать проблематично. Никто просто так не согласится отдать даже за большие деньги жизненно важный орган, на дороге они тоже не валяются, с этим и проблемы. Можно было бы попытаться реанимировать её родное, но это будет простым издевательством, да и вряд-ли что-то из этого получится. — И… и что делать? — Ненадолго вспыхнувший огонёк надежды в голубых глазах снова потух. — Только ждать и надеяться на то, что доброволец всё-таки найдётся. Но расстраиваться пока что рано, может что-нибудь и появиться, главное, чтобы деньги в любой момент были. А то может стать слишком поздно. Не расстраиваться. Как не расстраиваться? Чуть легче, конечно, стало, когда стало понятно, что их, и конкретно её, вины тут нет, но ситуацию лучше это всё равно не делает. Если бы они не торопились с этой дурацкой поездкой, всё могло бы быть лучше, хотя-бы без комы бы обошлось, а так Саша без сознания, и вряд-ли в него придёт, деньги хоть и есть, а толку от них ноль. И где искать добровольца, готового отдать сердце? Такие вообще существуют? Да даже если существует, сколько у них времени? А вдруг станет слишком поздно, и деньги придётся тратить не на сердце, а на гроб? Она ведь не сможет положить девушку в этот гроб, не обняв её при жизни на прощание. — М-можно к ней сейчас? — Вообще не желательно… но, если по-быстрому, я могу пропустить. Девочку привели на второй этаж, где было совсем пусто, только медсёстры изредка мелькали в коридорах с жестяными подносами в руках. Чуть ли не последняя палата в коридоре, а за дверью такая же пугающая тишина и даже лёгкие сумерки, солнце с другой стороны, а окно ещё и прикрывают жалюзи, ещё и само помещение маленькое, как будто уже в гроб положили. Тишину разбавлял ритмичный писк дефибриллятора, подключенного к какой-то страшной машине, показывающей ломаной зеленой линией выровнявшееся биение полуживого сердца. Цвет волос у Саши всегда был чуть темнее тона кожи, а сейчас, когда она почти стала одного цвета с белыми простынями, казались скорее охровыми, а не золотистыми. На лице по-прежнему не было ни кровинки, будто девушка уже умерла. К нему была присоединена кислородная маска, закрывавшая большую его половину. Ходить рядом было даже как-то страшно, она выглядела такой хрупкой и слабой, что казалось, что даже лёгкий порыв ветра мог оставить на её теле трещину или надкол. Швец мелкими неслышными шажками подошла к койке, всё теми же мокрыми глазами разглядывая некогда живую и радостную возлюбленную, таскавшую её на руках, говорящую о том, что теперь они вместе навсегда. Что говорить, она не придумала, просто стояла рядом и таращилась на светловолосую, будто осознавая, что видит её в более-менее живом состоянии в последний раз, прощаясь. Остатки надежды где-то глубоко внутри тушить не хотелось, она из всех сил старалась верить в то, что всё ещё будет хорошо, скоро они снова смогут обняться и продолжить жить дальше. Но при виде такой же слабой и неуверенной зелёной линии надежда постепенно угасала и угасала, как бы её не старались удерживать. — Всё будет хорошо, слышишь? Я обязательно что-нибудь придумаю, и всё будет нормально… и всё будет как раньше… Только подожди чуть-чуть. Вытерев с глаз снова подступившие к ним слёзы, Швец бегло поцеловала девушку в оголённую щеку, и выбежала в коридор, поклявшись и себе, и ей найти хоть какой-то выход из ситуации в ближайшие пару дней. Слёзы всё равно пользы не принесут, сердце благодаря им лучше работать не станет, а время не остановит свой бег, время на поплакать найдётся позже. — Я обязательно что-нибудь найду, только подожди немного.

***

— Почему… почему блять снова ничего?! Почему именно ты? Почему не кто-либо другой, почему умереть надо именно тебе? Что плохого ты сделала… Почему именно ты?! За попытками найти нужное количество денег пролетела пара недель и апрель незаметно сменился на май, стало ощутимо теплее, город расцвёл и позеленел, хоть по-прежнему не получал нужное количество солнечных лучей. Алёна за эти две недели, кажется, даже забыла, что такое сон, забыла о своём прежнем образе жизни и домой возвращалась лишь на пару часов за сутки. Это окупилось, нужную сумму она собрала, нужно было только чуть-чуть поднапрячься, и с более-менее спокойной душой побежала в больницу, с небывалым трепетом представляя, как наконец-то обнимет живую и здоровую возлюбленную. Но этим мечтам и надеждам суждено было разбиться, как и в тот день. Снова слова о том, что деньги — дело десятое, деньги найти или заработать можно, а вот найти здоровое сердце не так уж просто. Медики один за другим пожимали плечами и говорили, что от них это не зависит, от неё это не зависит, просто так не везёт. Времени осталось мало, состояние всё ухудшается и ухудшается, а добровольцев на должность донора так и не находится. Саша лежала всё на том же месте, такая же белая и безжизненная, только ещё сильнее похудела и выглядеть стала на порядок хуже, будто болеет не сердечной недостаточностью, а раком. Швец сидела на полу рядом с ней, истерично ударяясь лбом о железный бортик кровати, крича различные проклятья в сторону всевышнего. Не то, чтобы она в него когда-то верила, выругаться на кого-то хотелось, а подходящей кандидатуры на роль мальчика для битья не находилось. Саша же пошла в ту злополучную клинику не потому, что поленилась идти к своему врачу, а из-за этих дурацких билетов, приступов в последнее время не было, как вообще можно было предугадать это? У стенки в ряд стояло ещё четверо человек, но на них ругаться совсем дико, родители обеих девушек не меньше её шокированы и напуганы происходящим, а тут ещё и она со своими истериками. Они уже пытались её успокаивать, но в этой палате практически рядом с трупом её самого любимого человека разве можно успокоиться? — Алёночка, нам всем тяжело, но надо- — Почему всё так?! — Перебила красноволосая попытку успокоения от матери возлюбленной, уставшей слушать её надрывные крики. — Почему именно с ней? Почему… — Ты в этом не виновата. Может быть, всё ещё и наладится. — Да ничего уже не наладится… У нас недели две осталось, мы не найдём ничего за это время. — Ну, за две недели много чего может измениться. Всё будет хорошо, главное помни, что мы всегда с тобой. Девочку подняли с холодного кафеля и сжали в тёплых семейных объятиях, которые, судя по всему, сделали только хуже. Хорошо, конечно, что и свои и чужие, хотя так сказать было бы неправильно, родители поддерживают в такой ужасной ситуации, но это всё равно не то. Хочется, чтобы обняла именно она, чтобы прямо сейчас встала и с привычной тёплой улыбкой раскинула руки, приглашая к себе, как раньше. Но она не встанет, не оживёт, чуда не будет. Может быть недели две назад на это и можно было надеяться, но сейчас это точно безнадёжно. Её родители тоже, наверное, это понимают, а не слепо надеются на лучшее. Они не раз шутили про то, что Швец им как родная, называли её второй дочерью, но сейчас, когда умирает родная, как-то в это даже не верится. — Ну всё, всё, хватит плакать, уже все глаза красные. Пойдём, дадим попрощаться людям хоть нормально. — Сергея, сморозившего эту разрушительную пару слов, отозвавшуюся эхом где-то внутри, пихнули в бок, прося не делать дочери ещё хуже. Но та только сильнее сжалась и всё-таки вышла в коридор, стараясь всхлипывать тише и не давать волю рвущемуся из горла крику. — Вечно твой папа любит шутить не в тему… Пойдём, он вообще хотел сказать не попрощаться, а пообщаться, никого мы хоронить не собираемся. Всё будет хорошо, сейчас пойдём домой, попьём чаю и успокоимся. Может быть завтра всё и образумится. — Светловолосая женщина по имени Оксана аккуратно взяла шатающуюся из стороны в сторону дочь под руку и повела в сторону лестницы. Если Алёну увезти сейчас подальше и отпоить чаем та, скорее всего, не успокоиться, но дома, вдали от еле-еле держащегося за этот свет трупа, хуже точно не станет.

***

Снова одно и то же. Снова за окном как и каждый день ровно в семь вечера соседи начинают ругаться из-за какой-то ерунды, снова ненавистные голуби издают эти странные звуки, прыгая по подоконнику. Вот опять они через форточку забрались внутрь, вот опять они летают по комнате, сейчас опять прогонять надо будет около получаса, чтоб ничего тут не обосрали. Смешно, вроде как они стараются избегать людей, а тут без стеснения влетают внутрь каждый божий день, будто не замечают её. Она, конечно, лежит как труп второй день абсолютно без движения, не подаёт признаков жизни, но всё-таки не перестаёт быть человеком, а человеков голуби по идее должны бояться. Вот снова прыгают по комнате, растаскивают со стола какие-то бумаги, запрыгивают на кровать, скачут совсем рядом с ней. Слишком её раздражают эти надоедливые птицы, а они с каждым днём подкрадываются всё ближе. Наверное, всё-таки слишком её квартира стала похожа на свалку за эти пару дней, вот они и чувствуют себя как дома. Воздух спертый и затхлый, хоть окна и открыты, за стеной ругаются соседи, изо дня в день ничего не меняется, очень даже похоже на свалку или помойку. На столе залежи бумаг и ещё какого-то хламья, полки покрыты слоем пыли, как будто тут никого никогда и не было, хоть она не выходила из комнаты уже несколько дней. Снова звон разбитого стекла. Очередная глупая птица уронила одну из бутылок. Их же всего штук шесть стоит около кровати, будто специально. На кухне ничего больше не осталось, придётся в магазин идти. Слишком она привыкла за это время к постоянному и не покидающему состоянию алкогольного опьянения, надо будет купить ещё. Только алкоголь помогает забыть о том, что в квартире не двое человек, как обычно, а только она одна. Под действием алкоголя она буквально чувствует, что Саша сидит рядом, только не говорит ничего. Хоть чуть-чуть полегче становится. Сколько она уже не выходит из дома? Дня три или вообще четыре, может быть, немногочисленные друзья потеряли. Или хотя-бы фанаты в соцсетях тревогу забили. Алкоголь кажется не такой уж плохой компанией в коротании дней до скорой смерти её возлюбленной, с которой они, казалось бы, ещё недавно валялись на этой кровати вместе, ублажали друг друга, болтали по душам, а теперь она лежит тут лицом в подушку, чувствуя себя буквально жидкой пьяной лужей, не способной ни на что. Увидела бы её Сашка в таком состоянии, как минимум разочаровалась бы. Но Сашка лежит в больнице в другом конце города, без сознания ещё и с умирающим сердцем в груди, она её не видит. Если бы была живой, можно было бы и постыдиться, а так не страшно. Только ради того, чтобы не думать о её близящейся смерти. Снова надоедливый звук телефонного рингтона, снова кто-то звонит и не может оставить её в покое. Возможно родители волнуются, возможно даже родители Александры, но пусть побудут в игноре, ей сейчас вообще не до них. Что они скажут? Что не надо расстраиваться, всё будет хорошо, и что Саша как в каких-то сопливых драмах воскреснет в самый последний момент? Устала она от этих дебильных успокоений, приятно, конечно, что о ней заботятся, но это только раздражает и напоминает о том, что совсем скоро она останется одна. Пускай отстанут и дадут ей побыть одной, хоть скоро это станет привычным состоянием. Но нет, у этих людей совсем отсутствует чувство такта, всё трезвонят и трезвонят. Хотя… что-то изменилось. Теперь трезвонит дверной звонок. Это даже не дверью ошиблись, слишком настойчиво звонят. Швец, всё так же утыкающаяся лицом в подушку, лениво откатилась в сторону, потирая опухшие глаза. Перед глазами всё тот же потрескавшийся потолок, а в ушах неприятно звенит, жаль, что нельзя отключить дверной звонок как телефон. Единственный способ отключить его — пойти и дать этому совершенно незваному гостю по лицу, чтоб не ломился так настырно. Ноги не слушаются, голова кружится, руки трясутся, а надо идти долгие десять шагов к прихожей, ещё и ловчиться не упасть по дороге. Это получалось плохо, опираясь о стену она кое как всё-таки доползла до двери, и, всё ещё жмурясь из-за громкого звука, повернула плохо двигающийся затвор. Неожиданно вместо родителей, или какого-то незнакомца за дверью стояла подруга, недавно переехавшая в Питер, видимо напуганная долгим отсутствием голубоглазой и в жизни и в медийном пространстве. — Ёпта… Тёть, че с тобой? — Девушка с кудрявящимися рыжими волосами испуганно отпрянула назад, испугавшись заплывших красноватых глаз напротив и бледного как у смерти цвета кожи. — Ты… только не говори, что на иглу подсела или что-то типо того. — Юль… бля, что ты тут делаешь? — Севшим и будто прокуренным голосом прохрипела Швец, опираясь о косяк, дабы снова не завалиться назад. — Не знаю даже, я звонила тебе раз двадцать, ты даже в сети не появилась, а после приезда с моря обещала мне рассказать вообще-то. Вдруг ты сдохла? Хотя… мне кажется, ты близка. Что случилось? Чего это… вы обе так резко пропали? И где Сашка кстати? Вы вроде как вместе и вместе всё время. Швец, всё ещё не разобравшись в том, трезва она сейчас или не совсем, пару секунд потупила взгляд в стену и скривилась в уже привычной гримасе отчаяния, за которой всегда следовали слёзы, даже если после продолжительных истерик их оставалось мало. Только-только она сумела отогнать от себя мысли о скором приходе смерти в эту квартиру, и вот опять ей так беспардонно напоминают. — Воу, воу, тихо, что я такого сказала? — Гостье особое приглашение не требовалось, она быстро скинула с плеча сумку и уже по-хозяйски кинула её на тумбу, закрывая за собой дверь. — Так, не падать, пойдём, пойдём, и ты мне всё расскажешь. Красноволосая снова начала валиться с ослабевших ног и в комнату её пришлось буквально нести на руках. Вид комнаты девушку удивил ещё больше, чем её единственная на данный момент обитательница, хоть выглядели они примерно одинаково. На чистоплотную и аккуратную Швец это вообще было не похоже, в квартире всегда был идеальный порядок, а тут такой бардак будто бомж поселился, не говоря уже о коллекции бутылок из-под вина и коньяка у кровати и паре голубей, беспокойно скачущих по подоконнику. — Что, мать твою, тут происходит? — Усадив подругу на кровать, ошарашенно пробормотала Юля, случайно задев ногой стопку книг, почему-то стоящих на полу. — Говори давай, иначе я решу, что вас ограбили, а Сашку в заложники взяли. — Она… врачи сказали, что у неё сердцу скоро пизда и надо новое, а нового нету блять… — Запинаясь, выдавила из себя девочка, утыкаясь влажным от слёз носом в собственные колени. — Я пыталась деньги найти, а они сказали, что пока сердце новое не найдётся, это всё бесполезно… — Ебать… не это я рассчитывала услышать. Ладно, если тут всё плюс минус понятно, то что с комнатой произошло? Хотя… в принципе всё понятно. У тебя на лице написано, что ты с жутким запоем теперь на «ты». — Я не знаю… я не знаю, как жить дальше… Я не знаю, что буду делать после того, как она умрёт. — Ну, чего раскисла-то совсем? Я так понимаю, ещё не вечер, может быть, и наладится всё. Так, ну-ка не плакать снова, а то мне глаза твои жалко становится. Иди сюда, и прекращай думать о плохом, базарю, всё будет нормально. А я тебе хоть когда-нибудь пиздела? Ну, кроме того случая с ментами пару месяцев назад? Не сумев больше смотреть на заплаканную моську подруги, рыжая уселась на кровать рядом и прижала её к себе, гладя по спутавшимся волосам. Голубоглазая, выплакавшая уже весь запас слёз, бессильно прижалась к чужой груди, поневоле снова вспоминая её, её объятия и бешено бившееся в такие моменты сердце. Вдруг покрасневшие глаза резко распахнулись и, будто задумавшись о чем-то, уставились в стену. Тук-тук. Тоже что-то бьётся. Стук абсолютно здорового и сильного сердца. У неё такое же. У всех людей рядом есть сердце. И у неё, и у её подруги, у всех. Они буквально повсюду. Оно есть у каждого, но для операции почему-то никак не находится. Просто никто не хочет отдавать. А что, если для крайней нужды, для любимого человека, его просто… забрать? Это не так сложно, все знают, с какой стороны в груди расположено сердце. Ей же для благого дела, для любимой девушки, ради неё же можно? Да и врачам же наверняка всё равно, чьё сердце и откуда. Главное, чтобы было. — Так, не хочется тебя тут одну оставлять, тем более если у тебя запас вина ещё не иссяк. Давай попиздим о чём-нибудь, а я хотя-бы попытаюсь тут убраться, а то как-то это совсем плохо выглядит. У меня дома парень, а мы с ним посрались, так что надеюсь, ты будешь не против, если я останусь на ночь. Это ещё будет хорошо, если я до ночи успею закончить. Когда-то Юле уже говорили, что она обладает даром психолога, ну или просто пиздабола, способного заговорить и уболтать абсолютно любого. Сейчас этот навык был как нельзя кстати, Алёна даже чуть отвлеклась от тяжких мучений и даже позволила себе посмеяться и порадоваться, неизвестно только, по-настоящему или нет. Беспорядок был достаточно быстро устранён, бутылки вынесены в подъезд, голуби выпущены, незваная гостья даже в магазин успела сбегать, найдя в холодильнике из еды крепкое ничего. К парню в тот вечер она и правда не вернулась, осталась с чуть успокоившейся подругой смотреть какой-то новый сериал и снова болтать о всяком. День и вечер пролетели быстро, на тёмном небе за окном повис диск луны, а город притих, погрузившись в сумерки белой ночи. Алёна за пару дней безутешных страданий выспалась на год вперёд и теперь уже в одиночестве досматривала серию, лежа на заправленной кровати рядом с дремлющей подругой. Одной смотреть дальше было скучно, да и на утро её скорее всего завалят вопросами о том, что было в тех пропущенных сериях, так что было решено лечь рядом и попытаться поспать, чтобы не мешать спать другим. Захотелось пить, Швец неслышно слезла с кровати и на цыпочках прокралась к двери. В дверном проёме взгляд случайно зацепился за неподвижно лежащее на спине тело, за медленно вздымающуюся грудь, прикрытую чужой домашней футболкой. Тук-тук. Тук-тук. Бросив на подругу какой-то странный взгляд, голубоглазая неслышными шагами скользнула на кухню, ориентируясь в слабой темноте и без света ламп. Сушняк мучал весь день, даже чай особо не спас, только вода смогла прогнать неприятную сухость и лёгкое жжение из горла. Выпив чуть ли не литр спасительной жидкости, девочка опустила кружку на стол и перевела взгляд с окна на столешницу, на которой Юля каким-то чудом тоже успела прибраться. Всё на своих местах, грязная посуда больше не громоздится в раковине, ложки и вилки не раскиданы то тут, то там, все тряпки и губки на своём месте, а сбоку, в углу, в слабом свете луны поблёскивает несколько ножей, оставленных в специальной предназначенной для них стойке. Ножи. Острые. Чем-то похожие на медицинские скальпели, которыми орудуют хирурги. Интересно, ими можно вскрыть грудную клетку? Потупив на опасные столовые приборы минут пять, красноволосая, повинуясь каким-то мутным и непонятным поручениям в голове, медленно протянула к ним руку и с тихим лязгом вытащила один небольшой, но острый, недавно купленный, нож, бегая по нему расчетливым, голодным взглядом. Не став, а может просто не сумев, думать дальше, она той же кошачьей походкой направилась обратно, сжимая во вспотевшей ладошке деревянную рукоять. Рыжая по-прежнему безмятежно сопела, доверчиво развалившись на середине кровати животом вверх. Внутри боролись противоречивые чувства. Более сильный и громкий голос твердил о том, что это всё для благого дела, это не просто убийство, а умертвление с целью спасения чужой жизни. А другой, слабый и тихий, тонущий в рокоте первого, блеял о том, что убийство ради другого человека — всё равно убийство, что этим проблему нельзя будет решить. Что нельзя потерять подругу ради спасения девушки. Но ведь… ведь её Сашка так не заслуживает смерти, разве это справедливо? Юля тоже смерти ничем не заслужила, и как тут сделать выбор? Поступить справедливо? Или хотя-бы так, чтобы было менее больно. К черту это всё, справедливости не существует, а больно будет всё равно. Но лучше справляться с этой болью рядом с любимой девушкой, с которой у вас одинаковые кольца на пальцах, разве не так? Швец подкралась вплотную к кровати и, ещё раз жалостливо оглядев подругу, занесла опасно блестящий нож над головой, прицеливаясь. Это всё ради неё, это всё во имя любви. Это только ради любви.