Возьми моё сердце

Такое странное ощущение. Как будто пробуждение после долгого-долгого сна, при чем дневного, а не ночного, когда ещё даже не осознаёшь, что просыпаешься, но уже находишься в сознании. Веки такие тяжелые, поднять их так трудно, что кажется, что нужно просто продолжать спать, а не пытаться вырваться из объятий сна. Снаружи слышаться чьи-то приглушенные голоса, неприятный писк, и тихий шелест ветра. Значит точно проснулась, нужно как-то открывать глаза и подниматься, спать больше не хочется, шея как-то ноет, лежать больше не хочется. Веки дрогнули и медленно приоткрылись. Перед глазами появилась расплывчатая белая комната, залитая солнечным светом. Слева стоит какой-то странный страшный неведомый аппарат, от которого и исходят эти неприятные звуки, какой-то ритмичный писк. Руки вытянуты по швам, в левую воткнута какая-то игла, к которой присоединена какая-то тонкая прозрачная трубка, идущая к капельнице, стоящей рядом с не особо мягкой кроватью, на которой она сейчас, судя по всему, и лежит. Как она тут оказалась? Что происходит? Что было до того, как она сюда попала? Она одна? И как тогда она сюда попала? Светловолосая слабо помотала головой, оглядываясь по сторонам и изучая местность. В комнате никого, только аппарат пищит. Что произошло и почему ей поставили капельницу? А где Алёна? Она точно должна знать о том, что она в больнице. Как позвать её? Как позвать хоть кого-то? Состояние было какое-то странное. Вроде как всё прекрасно, а вроде какая-то еле ощутимая ломота во всем теле чувствуется. Девушка приподнялась на локтях и несколько испуганно огляделась по сторонам, надеясь найти где-то в углу или у себя за спиной свою возлюбленную, ну или на худой конец свой телефон, с которого можно будет ей позвонить. Внизу, около кровати, стояла её походная сумка, которую она возила с собой на Мальдивы, наверное, гаджет лежит где-то там, но, даже если она отцепит катетер от руки, до пола не дотянется. В горле почему-то неприятно саднило, позвать кого-то тоже не получится, остаётся только ждать, ждать, когда кто-нибудь придёт. Ждать пришлось не долго, за дверью затопали чьи-то шаги, и в следующую секунду дверь отворилась, впуская внутрь до боли знакомого человека в белом халате. — О, уже очнулась? Быстро, обычно после такого на несколько часов дольше валяются. — Как обычно по-доброму улыбнулся Евгений Алексеевич, оглядывая явно обеспокоенную своим положением пациентку, похожую на недавно вылупившегося из яйца цыплёнка, такого же растрёпанного и испуганного. — А… здрасте, а где я? — Пробормотала Саша, всё не переставая оглядывать себя и искать причины своего пребывания в госпитале. — Не волнуйся, всё хорошо, ты в больнице. Мы тут над твоим сердцем немного поколдовали, ты, наверное, ничего не помнишь и, по сути, правильно делаешь. — А Алёна здесь? Она же была со мной? — После этого вопроса мужчина как-то странно потупил взгляд в пол и несколько неловко прокашлялся, будто не желая шокировать или пугать девушку ответом. — Кхм… да, она была тут, но тебя нельзя было тревожить, поэтому сейчас она дома, всё хорошо. — Желая сделать вид, что всё хорошо, продолжил говорить Евгений Алексеевич, проверяя какие-то крутилки на страшном аппарате и отодвигая тюль от окна. — А… а можно она придёт? — Наконец-то расслабившись, пробормотала Саша. — Тебе… сейчас нужно отдохнуть, лучше, чтобы тебя не беспокоили. Я знаю, что вы близки, но тебе лучше побыть одной. Она, кстати… недавно тут была, пока ты лежала без сознания, и попросила передать тебе, что её до твоей выписки тут не будет, потому что она сюрприз тебе сделать хочет. Всё-таки такое важное событие, можно и отпраздновать. — А почему я здесь? Какое важное событие? Почему я вообще в таком положении? Опять приступ был? — Да, но не обычный на этот раз. Понимаешь… ты не волнуйся только. Ишемическая болезнь переросла в сердечную недостаточность, и нужна была пересадка. Твоё родное сердце было уже совсем непригодным, и нам пришлось его заменить. Зато у тебя теперь хоть и не родное, зато сильное и здоровое сердце. Можно даже Милдронат не пить теперь. В принципе с этим недугом мучаться больше не придётся, мы, может быть, больше даже не увидимся, только нужно будет полежать ещё пару дней, а потом около месяца приходить раз в неделю сюда, операция прошла хорошо, но мало ли что может произойти. — А… то есть… — Саша неверяще забегала глазами по комнате и подняла свободную правую руку выше, оттягивая ворот белой больничной рубахи в сторону. На груди, чуть левее середины, красовалась пара воспалённых швов, совсем недавно появившихся. — Оно… не моё? — Нет, твоё уже совсем перестало справляться со своей задачей, но буквально в самый последний момент нашлась замена. Скажи спасибо своей Алёне, это она помогла, если бы не она, ты бы сейчас скорее всего лежала в морге. — Снова какая-то грустная улыбка. Будто Швец не спасла ей жизнь, а только продлила мучения. Но девушку такие противоречивые эмоции не смутили, она расплылась в слабой, подрагивающей, улыбке, вспоминая свою любимую девочку. Неизвестно, сколько она тут лежит, а её возлюбленная за это время успела за это время собрать деньги на операцию и отыскать донора, готового пожертвовать ей такой важный орган. Слова о том, что девочка просто хочет сделать сюрприз, поэтому не придёт, выглядели несколько неправдоподобно, но голубоглазая и правда любила делать неожиданные подарки. Странным кажется только то, что из-за этого сюрприза она даже не придёт её проверить. Она наверняка так соскучилась, одна встреча ничего бы не изменила. Но если уж так хочет сохранить интригу, то пусть будет так, успеют пообниматься дома. — Ладно и… сколько мне тут лежать? — Трёх дней хватит. Ты и так около месяца уже тут лежишь. — Около месяца? — Ну, а как ты думала? Сердце на пересадку и деньги на операцию в короткие сроки найти нереально. Ладно, ты отдыхай, после операции прошло только три дня, тебе нужно ещё полежать. По подружке своей не скучай, скоро встретитесь. Мужчина снова как-то странно насупился и, чтобы девушка этого не заметила, поспешил удалиться, снова оставляя её в одиночестве. Саша расслабленно распласталась по кровати, невесомо прикасаясь к свежим швам подушечками пальцев. Сквозь кожу чувствовалось энергичное биение чужого сердца, не обременённого коварной болезнью, абсолютно здорового, которому по силам обеспечить ей спокойную и долгую жизнь. Нужно будет всё-таки узнать, кто согласился отдать его. Спасибо сказать, конечно, уже не получится, но хотя-бы знать хотелось бы. Так странно. Больше не нужно пить таблетки и бояться падения где-то посреди улицы. Алёна наконец-то перестанет нервно кусать губы, когда в продолжительное время отсутствия приступов не будет ничего страшного. Они смогут спокойно жить, забыв о том, что одна из них может внезапно умереть, жизнь наконец-то наладится. С этими светлыми мыслями пролежать три дня в одиночестве удалось можно сказать легко, по крайней мере не так уж сложно, как она изначально себе представляла. От Швец и правда ни слуху ни духу не было, даже в сети не появлялась. Последнее было крайне странным, но светловолосая старательно убеждала себя в том, что она просто не даёт себе повода для того, чтобы написать возлюбленной, хоть и звучала эта теория крайне неубедительно и абсурдно. Пару раз звонили родители, большую часть созвона проливали слёзы счастья и благодарили Швец, не давая дочери и слова вставить. Но на вопросы о том, кто хозяин сердца и почему красноволосая так скрывается, молчали и утверждали, что девушка сама обо всём узнает чуть позже. Только её мать при их личном созвоне проболталась о том, что это сама Швец попросила их не рассказывать. Не портить сюрприз. И вот наконец-то день выписки. Евгений Алексеевич весь день ходил туда-сюда постоянно что-то проверяя, хоть сам недавно и говорил, что беспокоиться не о чем, сердце здоровое и подводить не будет. По телу бегали мурашки, а мандраж не отпускал почти весь день, сегодня она наконец-то увидит свою любимую девочку, наконец-то сможет прикоснуться к ней и задушить объятиями, как и мечтала всю эту неделю. Только осознание того, что внутри теперь находится чьё-то чужое сердце, а не своё, родное, не давало спокойно ходить, ощущение собственного тела куда-то пропало. Выходить из палаты в полном одиночестве было как-то грустно, особенно после длительного общения только с медработниками. Это в принципе продолжалось не долго; на выходе её встретили родители, снова не старающиеся сдерживать слёзы счастья. — О боже… я уж думала не доживу… — Не дав дочери даже отпустить тяжелую стеклянную дверь, набросилась на неё женщина с заплаканными покрасневшими глазами. — Мам… щас я не доживу, если ты так душить будешь. — Захрипела светловолосая, слабо обнимая мать в ответ. — Благослови бог нашу Алёночку… — Да… чертовски сильная девушка. — Подал голос особенно хмурый и насупившийся глава семейства, судя по всему, услышавший новость, перекрывшую всю радость от спасения жизни дочери. — А… вы тоже обо всём знаете? Почему мне никто не говорит об этом? — Она сама тебе всё расскажет, как домой придёшь. Держи вот ключи, тебе, наверное, интересно, иди. — Подожди, дай хоть посмотреть на тебя… — Свет, не мешай, у человека всё-таки личная жизнь есть, пускай идёт, ей нужно знать. — Э… ладно… я тогда пойду, наверное. — Отойдя чуть в сторону от рыдающей матери и держащего её за плечи отца, пробормотала Саша, уже начиная думать, что Швец достала это сердце из самого защищённого места на планете, если даже её родители так её благодарят. Всё-таки желание увидеть любимую трепетало в груди с самого утра, как бы не хотелось успокоить встревоженных родителей, больше сейчас хотелось вернуться домой и обнять своего любимого человечка, который успешно скрывался от неё уже несколько дней. Странно только, что все, кто упоминает красноволосую, делает до ужаса печальное лицо, будто сочувствуя ей. Скорее всего найти новое сердце на пересадку было непросто, девочка бегала как заведённая, но не настолько же, чтобы так сильно соболезновать. В прочем сейчас она сама у неё спросит, и всё скорее всего станет понятно. Чуть не упав на ступенях пару раз, она взобралась на нужный этаж, так и норовя выронить ключи из трясущихся от предвкушения рук. Всё внутри сжалось, включая, наверное, и новое сердце, ускорившее темп ударов. Ключ наконец-то дважды провернулся, и дверь медленно отъехала в сторону, открывая вид на привычную прихожую привычной квартиры, в которой даже ощущения чьего-либо присутствия не было. Абсолютно пусто, как-то холодно и дико неуютно как никогда раньше. Такое ощущение, будто тут кто-то умер, будто никого не было тут около месяца. Атмосфера стояла несколько жуткая, тяжёлая и мрачная, тишина позволяла услышать даже скрип половиц под ногами соседей снизу. Даже когда они вместе со Швец уезжали в туры на несколько месяцев и возвращались в долгое время пустовавшую квартиру в ней было не так неуютно, как сейчас. Саша удивлённо оглядела прихожую, по-прежнему стоя в подъезде, и всё-таки шагнула внутрь, продолжая выискивать за углами признаки жизни. — Алён? Я дома. Ау? Светловолосая скинула с плеч олимпийку и оставила сумку прямо на полу около двери, решив всё-таки отыскать свою возлюбленную в их же квартире. В то, что в ней есть что-то живое она уже сильно начала сомневаться, не выглядят так места, в которых кто-то живёт, даже заброшенные дома, в которых ютятся только бомжи, выглядят более живо. На кухне идеальная чистота, а на столе скопился слой пыли, они с голубоглазой хоть и любили есть в спальне, так забыто даже стол, предназначенный непосредственно для готовки, не выглядел никогда. Что было совсем странно: вода и газ были отключены, а отключали их только на время долгих отъездов на всякий случай. Гостиная такая же пустая и безлюдная, пара маленьких подушек на диване лежала аккуратно в ряд, а не валялась в кресле или не была разбросана по всему дивану, как обычно это было, шторы плотно завешены. — Лёль, не смешно уже, честно. — Ещё раз растерянно оглядевшись, крикнула Саша, оставляя пальцем чистую дорожку среди слоя пыли. — Алён, ты тут? Ответа снова не последовало, голос только быстро унёсся куда-то вглубь квартиры и окончательно затерялся там. Оставалась только спальня, если Швец не окажется там, то это будет казаться как-то слишком странно. Все говорят, что она хотела устроить ей какой-то сюрприз, и если он заключался в том, чтобы свалить из квартиры и расстроить её этим — у неё вполне получилось. Они не виделись около месяца, старшая была уже одной ногой в гробу, но в итоге всё чудесным образом обошлось, а она даже встретить её не хочет. Да и куда она могла уйти? Дело даже не в работе или чем-то таком, квартира выглядит так, будто тут не было кого-либо относительно живого уже долгое время, где Швец всё это время находилась и, судя по всему, ещё находится? Спальня, как уже и ожидалось, оказалась такой же безлюдной и безжизненной, кровать идеально заправлена, шторы занавешены, вещи разложены по местам, как не лежали, наверное, никогда. Однако не всё было так печально — перед кроватью стоял кофейный столик, стоявший раньше около дивана в зале, на котором лежал ноутбук младшей. Это показалось странным, и Саша подошла ближе. На крышке ноутбука лежала бумажка для закладок, на которой была нарисована одна единственная стрелка и больше ничего. На душе стало чуть легче, на Швец это, конечно, не похоже, но может быть она просто ни с того ни с сего решила сделать для неё что-то типо квеста? Странно, но как ещё это объяснить? Интерес пересилил и девушка, даже не притащив в комнату сумку и толком не переодевшись, забралась на кровать перед ноутбуком и аккуратно подняла крышку. Он оказался не выключенным, интересно, сколько он тут стоял и ждал её прихода? Послышался шелест каких-то механизмов и экран вспыхнул, выставив экран с вводом пароля. Его никогда не было, ноутбук стен квартиры не покидал, возлюбленной Алёна доверяла, так что скоро перед глазами появился какой-то тёмный экран, не похожий на рабочий стол. А через пару секунд до светловолосой всё-таки дошло, что это видео. Треугольный значок с середины экрана пропал и послышались какие-то шорохи. Наконец-то на экране появилась любимая мордашка, видимо уронившая телефон, на который и снималось это видео. Швец наконец-то устойчиво установила гаджет и неловко заулыбалась, вызывая улыбку и у старшей. — Эм… а… фу, блять, надеюсь, что съёмка идёт, потому что я уже заебалась перезаписывать. — Голубоглазая отсела чуть подальше и нервно вытерла руки о домашнюю футболку, видимо готовясь говорить и собираясь с силами. — Короче, Саш, надеюсь, что это смотришь ты, а не кто-нибудь… я специально для тебя это записываю. В общем… тебе, наверное, сказали, что твоё сердце не спасла любовь ко мне и после того, как мы прилетели, у тебя случился приступ и мы еле-еле до больницы доехали. Болезнь прогрессировала, и Евгений Алексеевич сказал, что нужна пересадка, нужно было в короткий срок найти пару миллионов и хорошее, здоровое сердце. Я старалась найти что-нибудь, но сердце один из самых сложных и для пересадки, и для лечения органов, поэтому возникли определённые проблемы… Времени оставалось мало, а если бы мы ничего так и не нашли, то ты бы умерла уже через две недели. И… мне пришлось пойти на крайние меры… я… надеюсь, что ты поймёшь меня… — Красноволосая отчего-то всхлипнула, видимо пытаясь остановить поток слёз, подступавших к покрасневшим глазам, и отвела взгляд в сторону, поджимая губы. — Я… сначала думала, что уже всё, а потом вспомнила, сколько всего ты для меня сделала, и… я поняла, что ты… ты заслуживаешь жизни больше меня, ты должна жить, даже если без меня. Ты делала мою жизнь похожей на один большой сон, я уже переставала понимать, что бы делала, если бы ты ушла или просто не случилась. И… ты знаешь, что мне всегда казалось, что я ничего для тебя не делаю, не отвечаю тебе как подобает, мне всегда казалось, что ты думаешь, что я не люблю тебя и просто пользуюсь. А когда всё это случилось… мне стало казаться, что это всё из-за меня и если бы я не предложила эту… дурацкую поездку, это можно было бы предотвратить, и все остались бы живы и счастливы… а из-за меня ты теперь можешь умереть. И… я… я, блять, хотела зарезать лучшую подругу для того, чтобы спасти тебя… но… если уж это всё из-за меня, то решать это надо мне… — По щеке покатилась первая слеза, девочка только в очередной раз всхлипнула и шумно вздохнула, пока что контролируя собственный голос. — Я люблю тебя, я хочу, чтоб ты жила, хочу, чтоб ты жила, даже если ради этого придётся умереть мне самой. Надеюсь, что ты не расстроишься и не будешь винить себя, я это сделала, потому что знаю, что если бы ты всё-таки умерла тогда, я бы всё равно не смогла жить дальше, по крайней мере так, как раньше. И… моё сердце всегда было твоим, ты владела им даже лучше, чем я и… — Слова уже стали трудно разборчивыми из-за покатившихся по лицу слёз и какого-то комка, застрявшего в горле. — И ничего особо не изменится, если оно теперь в прямом смысле будет твоим… может быть ты найдёшь кого-нибудь мне на замену, зато частичка меня всегда будет с тобой. В общем будь счастлива и… люби и береги его… прощай. Последние слова Алёна буквально выдавила из себя, стараясь смотреть в камеру, хоть солёная пелена слёз горчила и заставляла часто моргать. Не сказав ещё много чего в благодарность и на прощание, голубоглазая окончательно разрыдалась и прикрыла лицо рукой, второй останавливая съёмку. Видео закончилось, экран стал тёмным, а Саша ещё минут пять пустыми глазами таращилась куда-то вперёд, затаив дыхание. Суть сказанного никак не доходила, а может она сама не хотела вникать, не могла понять, не могла принять, что возлюбленную она больше не увидит. По крайней мере живой. Но… но это же не может быть правдой? Она жива, она сейчас придёт, они обязательно будут вместе, будут счастливы, правда? Не усидев на месте, светловолосая поднялась на дико трясущиеся ноги и шагнула в сторону, но всё-таки не устояла и сразу же плашмя упала на пол, беспомощно хватаясь за него руками и пытаясь оттолкнуться. Перевернувшись на спину, она трясущейся рукой вытащила телефон из кармана джинс, стараясь унять частое дыхание и правильно набрать номер. — Ало? — Это правда? — Срывающимся голосом прохрипела Саша в трубку, пугая стоящую по ту сторону провода мать. — Саш… — Та видимо сразу поняла, о ком речь. — Это правда?! Что с ней? — Она… просила не говорить тебе, чтоб попрощаться нормально. Н-но ты не расстраивайся, она… она хотела, чтоб ты жила… — Так это правда… почему вы её не остановили?! — Уже перейдя на дикий крик, завопила светловолосая. — Дочь, ну как же- — Зачем вы ей позволили?! Зачем, зачем? И… и где она сейчас? — Послезавтра на Пискарёвском кладбище будет… ты успокойся, хочешь, я приеду? Только не делай ничего с собой! Женщина продолжала что-то говорить, но слова растворялись и превращались в неразборчивую и непонятную кашу, не долетавшую даже до головы. Телефон выскользнул из вспотевшей ладони и со звоном ударился о пол, приземлившись прямо экраном вниз. Из груди наружу вырывался громкий гортанный крик, но грудь сковало спазмом и вырвался только отрывистый тихий скулёж, булькающий будто из-за воды в горле. Тело пробило такой же обрывистой дрожью, девушка отползла в угол, скользя по полу и вжимаясь в стену как испуганный котёнок. Стены, когда-то бывшие защитой, отделяющей их маленький и уютный мирок от огромного жестокого мира, в момент стали казаться стенами коробками, прутьями клетки, съезжавшимися к центру, душа и сжимая. Так и сожмутся, задушив и оставив её в полнейшем одиночестве, больше некому защитить и огородить её от этого. Она больше никогда не придёт, никогда поманит пальцем, зовя на кровать к себе, никогда не разбудит аккуратными поцелуями в нос, никогда не сядет рядом, чтобы успокоить, даже сейчас не придёт попрощаться, обняться в последний раз. Отныне она совершенно одна. Она даже попрощаться нормально не успела, не успела сказать важных слов напоследок, ей же сейчас, наверное, так холодно, одиноко и грустно где-то там, в царстве мёртвых. Так же одиноко, как и ей, даже несмотря на то, что с ней навсегда осталось её сердце, так громко и оглушающе стучащее где-то внутри.

***

Даже странно ненавидеть долгожданное питерское солнце ещё и летом, вроде бы все его так ждали, а тут хочется облить его холодной водой из лужи и затушить навсегда, чтоб не мешало хотя-бы сейчас. В этот день хотелось бы хоть каким-то неведомым образом сделать себе чуть легче, впервые за долгое время согреться, почувствовать что-то кроме надоевшего озноба, но этот большой огненный шар сейчас только раздражал, да и не к месту был его свет. Сейчас бы лучше блеклое сероватое небо ранней весны, а не это беспощадно палящее солнце посреди ярко-голубого свода без единого облака. Лучше бы на деревья сейчас мелкие молодые листики и маленькие белые цветы, как было пару месяцев назад, а не сплошной зелёный беспорядок, сливающийся в одну большую кучу. Ей это сейчас не подходило, она была похожа на ледяную статуэтку, покрытую тонким слоем инея, а вокруг жаркое лето, будто её принесли в это жаркое и душное место из какого-то холодного, промёрзшего ледника, в котором та медленно и оцепенела, застыв навсегда. Красные волосы отчего-то стали тускнее и кое где покрылись каким-то белым налётом, будто сединой или серебром. Лёгкое белое платье до самых стоп слабо колыхалось из-за редких порывов слабого ветра, делая её похожей на спящего ангела, которого зачем-то положили в белый лакированный гроб, а в паре метров рядом выкопали глубокую яму. Непривычно было не видеть на любимых щечках обыденный румянец, а только ровную белую кожу, истончившуюся и отливавшую уже каким-то серовато-прозрачным, а не бежевым. — …чтоб проводить в последний путь… — Какой-то мужчина во всём черном, как и все присутствующие здесь, уже минут пятнадцать бормотал нудную заупокойную речь, которую не слушал никто, все витали в облаках, безотрывно смотря на окоченевший труп посередине. — Ну тише, тише, видишь, вот она рядом. — Снова родители неумело пытаются её поддержать и успокоить, но как вообще можно стоять перед бездыханным телом, которое ты ещё недавно носила на руках, зацеловывая до смерти, и держать такое ровное и безэмоциональное лицо, как у всех вокруг. Она рядом, только она уже не дышит, и через пару минут её опустят на дно глубокой ямы и оставят там навсегда. Только родители покойной вполне её понимали и так же, как и она продолжали тихо сдержанно всхлипывать и стирать с лица никак не кончающиеся слёзы. Эта традиция или порядок целовать покойного перед прощанием тоже весьма странная авантюра. Но обезумевшие от горя близкие из последних сил хватаются и за эту возможность в последний раз по-настоящему попрощаться и прикоснуться к холодному телу. Покойной на это, наверное, уже все равно, она уже не здесь, это всего лишь её физическая оболочка, не способная самостоятельно что-то ответить или даже почувствовать. — Попрощаешься? — Руки матери наконец-то отпустили плечи, позволяя подойти и оставить на теле возлюбленной последний поцелуй, который она так и не успела подарить ей при жизни. Кто-то из людей уже ушел в сторону, кто-то выжидающе смотрел на них, как на самых тяжело переживающих эту смерть, но на них было всё равно, они не знают, как близко друг к другу они были и как для обеих это важно. Светловолосая еле-еле совладала с ватными ногами и, пошатываясь, поплелась к гробу, заплывшими от слёз глазами таращась на бездыханное тело. Гроб стоял слишком высоко, пришлось вставать на носочки, чтоб дотянуться губами до холодной и твердой трупной кожи, некогда бывшей мягкой и тёплой, тогда её целовать было заметно приятнее. — Прощай, моя любовь. — Только волосы оставались такими же мягкими и шелковистыми, потому прядь из-за ветра упала на лоб. На секунду показалось, что веки приподнялись, и из-под них показалась тусклая серовато-голубая радужка без слов улыбающаяся ей, но стоило проморгаться и стереть лишние слёзы, всё оказалось по прежнему, глаза уже давно закрылись навсегда. Поперхнувшись спертым воздухом, девушка отшатнулась обратно, не смея больше смотреть на неё. Правая рука как-то не осознанно потянулась к груди и сильно вжалась в теплую кожу, слушая биение чужого сердца, единственной её частички, оставшейся с ней до конца. Но оно только застучало чаще, из-за чего в ушах послышался стук крови, бегавшей без устали туда-сюда. Так странно, вроде смерть диагностировали почти неделю назад, а сердце всё ещё бьётся, всё ещё живёт. Только она успела чуть успокоиться и перестать трястись как осиновый лист на ветру, остатки людей потянулись к яме. Видимо снова прощаются или в последний путь провожают, берут из кучи земли, которую лопатой выгребли наружу, горсти и бросают вниз, на гроб. Она, конечно, хотела попрощаться и похоронить возлюбленную так, как надо, но самолично её закапывать рука просто не поднимется. — Пойдём, в последний раз. — Взрослые будто специально хотят довести её до крайней степени истерики, снова тащат к гробу, хоть она и слабо упирается ногами в землю и падает на ходу. Руки не гнулись, а ноги гнулись через чур, но её как инвалида дотащили до ямы и подтолкнули к земле. Она не хочет её закапывать, хочет достать из ямы и оставить здесь, под солнцем, а не в холодной земле, а её будто специально хотят довести до истерики, всё толкают и толкают ближе. Какая-то неведомая сила сдавила горло, и она просто безвольно встала на месте, опустевшими глазами глядя вниз и захлёбываясь в слезах. Отец решил сделать всё за неё, вложил в трясущуюся ладонь горсть рыхлой земли и вытянул её вперёд, осталось только разжать кулак. Но ладонь оцепенела и никак не разжималась, Саша только по-прежнему пошатывалась и норовила свалиться на дно ямы, держа над ней вытянутую руку. Всё-таки надо отпустить, девочку уже не вернуть, можно только принять произошедшее и смириться с тем, что увидится они отныне только здесь, около красивой мраморной могилы и невысокой плиты с её выгравированным портретом. Уже слишком поздно что-то делать, о чем-то думать и печалиться, остаётся только отпустить и кинуть вниз эту дурацкую землю, отдав голубоглазую ей на сохранение. Внизу ей будет лучше, а с ней навсегда останется её сердце, она предпочла умереть, чтобы она осталась жить, доверила ей такой важный орган, осталось только безмолвно поблагодарить её и оставить здесь, довольствуясь только стуком её сердца. Ладонь разжалась и на глянцевую белую поверхность с тихим грохотом упала скудная горстка земли. Теперь она одна. Навсегда.