Возьми моё сердце

Сигаретный дым разъедает, кажется, даже глаза, высохшие из-за долгих гляделок в компьютер. В окно светят надоедливые неоновые вывески каких-то баров и забегаловок, стоящих слишком близко к балкону и окнам. Снова лето, снова слабый ветер колышет лёгкие занавески, только гуляет этот ветер уже не по их любимой просторной квартире в многоэтажке в середине Питера, а по маленькой однушке, в которую она сбежала подальше от городской суеты и воспоминаний о своей геройски погибшей любви. В стенах, всем напоминавших о ней, находиться более было невозможно, и без того было тяжело, а там, рядом с её вещами, с её фотографиями на стенах, с её гирляндами под потолком, с витающим в воздухе ароматом её духов хотелось повеситься. Не было того, ради чего хотелось бы жить, работать и развиваться, жизнь превратилась в пустое и бессмысленное существование, не хотелось как-то из этого выбираться, хотелось только прекратить эти мучения и уединиться с ней где-то там, в небытие. Но она почему-то продолжает влачить жалкое существование, неделями не вылезая на улицу. Музыку забросила, телефон валяется где-то за залежами стеклянных бутылок, родители наверняка обыскались, наверное, абсолютно все уже забыли о ней, да и пусть. Если бы её сейчас ещё и раздражали всякие небезразличные особы, она бы все свои гаджеты уже давно разбила или выбросила. Физических и умственных сил хватало только на то, чтобы лежать целыми днями на каком-то старом диване и пустыми глазами таращиться в потолок. Раньше она постоянно вспоминала её, их прежнюю счастливую жизнь, разглядывала кольцо, которое она оставила рядом со всеми своими вещами, а сейчас даже это уже не давало какой-то отдушины, только пустота и пугающее ничего, вытесняющее из головы всё остальное. Возможно, она до сих пор не прикончила себя только потому, что на это тоже не было сил. — И долго ты будешь вот так лежать? — Снова послышался любимый голос из угла, который не захватывал угол обзора. — Угу. — Безразлично буркнула в ту сторону Саша, вяло приоткрывая глаза. — И не надоело моё сердце мучать? — Из-за спинки показался силуэт явно недовольной Алёны, вернее только полупрозрачная проекция, которую Саша обзывала глюком или привидением. Может быть крыша окончательно поехала, может быть это всё алкоголь, может игра воображения, неважно. Сначала она радовалась и поливала пол слезами счастья, а теперь эта галлюцинация только раздражала, хотелось её прогнать, чтоб не делала больнее своей ненастоящей тенью, только вот, в прочем, как и реальная Швец, оказалась слишком настырной и бродила по комнате до последнего, пока светловолосая не начинала в истерике рвать на себе волосы или просто бессильно засыпала. — Что тебе снова надо? — А ты не рада меня видеть? Разве не из-за меня ты тут лежишь неподвижно уже неделю? Разве не из-за меня тебе грустно? — Ты не настоящая. — С силой стиснув зубы, рыкнула светловолосая, даже не оборачиваясь на возлюбленную, укоризненно глядящую на неё сверху-вниз. — Ты умерла, а зачем-то до сих пор о себе напоминаешь. Мне только херовее от этого становится, если ты думаешь подбодрить меня или вытащить из этого дерьма. — Я и не надеюсь как-то помочь тебе. Помочь можно тому, кто этого хочет, а тебе по-моему уже ничего не нужно. — Вот именно. Так что уйди и не заставляй меня снова плакать. — А я не могу смотреть на то, как ты убиваешь моё сердце всем… этим. — Девочка вышла на середину комнаты и махнула призрачной ногой в сторону гор стеклянных бутылок, которые не двинулись из-за её движения. — Я отдала его тебе, чтоб ты продолжала жить, нормально жить, а не лежать целыми днями и бухать. — Так не надо было мне его отдавать! Я же говорила, что это только моя проблема, зачем ты это сделала? Что мне теперь делать без тебя? — Жить дальше, только без меня. — Легко сказать. Почему ты тогда предпочла умереть, чтобы я жила? Швец замолкла и отвела взгляд в стену, видимо не найдя, что сказать. Саша как-то грустно хмыкнула и повернула голову в сторону, прикрывая глаза в надежде уснуть и забыться хоть на какое-то время. — Всё равно, если ты меня любишь, то перестань так плохо с ним обращаться. Ты же вроде знаешь, как хреново жить с больным сердцем, а сейчас будто хочешь всё вернуть и жить с проблемами. Тебе совсем меня не жалко? — Это всего лишь сердце. Мне жалко тебя только потому, что ты отдала такой долбоёбке как я своё, блять, сердце. Надо было дать мне сдохнуть и жить дальше, а не так… — Я сделала это потому, что люблю тебя, почему хотя-бы из-за этого не попробовать вылезти из этого дерьма? — Да мне легче сдохнуть, а не пытаться забыть тебя. — Ну тогда давай. Убей себя, если тебе так легче, не мучай меня тогда. Я вообще жалею, что пожертвовала собой ради тебя. Можно было хотя-бы из благодарности постараться жить дальше, а ты не хочешь даже перестать калечить моё сердце, не то, чтобы что-то делать с собой и своей жизнью. Я даже видеть тебя теперь не хочу, делай, что думаешь. Но если бы у меня был второй шанс, я бы не стала тебя спасать. Сашу впервые за долгое время даже задели слова, она хоть и правда плохо относится к сердцу, тем более не своему, но так грубо и беззастенчиво голубоглазая ей об этом ещё не говорила. Девушка приподнялась на локтях и оглядела тёмную комнату, освещаемую только светом красной неоновой вывески около окон. Полупрозрачного силуэта нигде не было, видимо и правда обиделась, как бы странно это не звучало. Обычно выгнать её было тяжело, а тут она так сильно её обидела, что та сама ушла, ещё и так быстро. Теперь ещё и её выдуманной формы рядом нет, наверное, она больше не вернётся. А вот правда, смысл ей жить дальше? Всё равно она скатилась на самое дно, ниже уже некуда, просто так валяться с каждым днём всё труднее, не легче ли уже закончить это всё? Рядом с диваном стояла пара недавно опустошенных бутылок, вставать сил не было, девушка только опустила руку вниз и взяла её за горлышко. В следующую секунду послышался звон разбитого стекла, мелкие осколки рассыпались по полу, а в руке осталась острая стеклянная розочка. Уставшие глаза пробежались по сколам, знакомясь с орудием, удостоившимся чести лишить её жизни. Прощаться ей не с кем, даже призрак её покойной возлюбленной её покинул, обидевшись. Ждать чего-то смысла нет, ничего не поменяется, никто о ней не вспомнит, не появится новый повод жить, главный из них уже давно лежит в могиле, так что держаться за эту жизнь смысла уже нет. Не став даже извиняться перед любимой за халатное отношение к её сердцу и нарушение просьбы ничего с собой не делать, светловолосая выдохнула и снова упала на спину, устремляя взгляд в потрескавшийся потолок, в который пялилась уже около пары месяцев. В грудную клетку, прикрытую тонкой футболкой, впилось сразу несколько острых сколов, не вызвав даже сдавленного хрипа или тем более крика. По коже ощутимо разлилось что-то тёплое, а внутри мгновенно стянулся комок острой боли, пробиравшийся всё глубже, под рёбра. Можно было на этом остановиться, но она хотела не просто поцарапаться, а целилась острыми сколами прямо во всё ещё стучащее сердце. Хочется остановить его, а не просто истечь кровью и умереть из-за этого. Болезненный крик застревал где-то в горле, давя на его стенки всё сильнее по мере погружения стекла в мягкую плоть. Когда картинка перед глазами сильно поплыла, а руки обмякли и уже не могли давить на горлышко, самый длинный и острый край наконец-то впился слишком глубоко и кольнул что-то особенно чувствительное. Наружу наконец-то вырвался резкий обрывистый вскрик и сразу же стих, с булькающим звуком исчезая там, откуда появился. Дыхание резко оборвалось, лёгкие будто резко сжались и выпустили весь остаток кислорода. Рука совсем обмякла и свисла вниз, пачкая пол кровавыми мазками. Глаза заволокла белёсая плёнка, и те закатились, голова упала на бок, и волосы прикрыли застывшую на лице гримасу боли. Голубоглазой и правда не стоило отдавать ей это несчастное сердце и свою жизнь к нему в придачу. За своё родное она готова была сражаться, лежать в больницах, пить таблетки, терпеть частые приступы, потому что оно хранило в себе столько любви, сколько найти нельзя было больше нигде. А это новое хоть и принадлежало её возлюбленной, так и осталось одиноким и несчастным, оно стучало просто так, потому что так надо. За него не хотелось бороться, его не хотелось пропитывать любовью к кому-то другому. Поэтому его и не жалко было остановить.