Связаны

Но, я чувствую себя разбитым и грязным.

Мои руки связаны моими же руками.

Стоя на краю, я вспоминаю о

маме.

Думаю, я бы её огорчил,

      Киса запирает дверь и падает безжизненно на кровать. Очередная тусовка, очередной косяк, не приносящий ничего кроме тысячи и одной мысли. Что он делает со своей жизнью? В какую пропасть несётся с улыбкой во всё ебло.       Кудри падают на лицо, закрывая глаза, и погружают в темноту, так что не спасает приглушённый свет фонаря, пробивающийся сквозь полупрозрачные шторы. Он же Киса. Такие не знают понятий: грусть, страдание. Злость, агрессия и шило в заднице — вот основные составляющие его личности. На всём остальном Ваня ставит крест, прогоняет и пытается выскрести из головы за ненадобностью.       Руки ослабевают так, что сжать кулаки не получается. Он садится, сгорбившись и рассматривает ладони, пересчитывая пальцы. 7-1-3. Перед глазами плыть начинает давно, но сейчас особенно сильно, так что Киса наконец закрывает их и трясёт головой из стороны в сторону, пытаясь хоть на секунду прийти в себя. Какого из?       Комната ходуном ходит и Ваня снова откидывается назад, цепляясь за одеяло. В дверь стучаться настойчиво-оглушительно, так что он всё же выдавливает достаточно громкое: «Съеби нахуй». — Это Хэнк, Кис, открой. — Нахуй я сказал, — Ваня надеется, что это получилось достаточно агрессивно, и парень уйдёт по собственной воле. Вышвырнуть его все равно не получится. — Блять, я щас дверь выломаю, — Хэнк продолжает стучать и дёргать ручку. Киса рывком поднимается, отчего в глазах резко темнеет, и он чуть ли не падает, успевая в последний момент опереться на шкаф. Плетётся к двери на ватных ногах и наконец проворачивает ключ в замочной скважине. — Доволен? — Ваня возвращается к кровати и снова падает на неё, цепляясь за одеяло. — Закрой обратно.       В комнате все ещё слышно долбящую с колонок музыку, но это не раздражает, а скорее лишь сильнее затягивает в сладкий дивный мир. По ту сторону двери жизнь бьет ключом, здесь кажется, что её никогда и не существовало вовсе. — Кис, всё ок? — Хэнк садится рядом и трясёт за плечо. — Ахуенно, — мямлит Ваня в ответ. — Ты так сбежал, я подумал, может, случилось чё. — Всё ахуеннно, — повторяет Киса чётче и злее. Не хватало ещё Хэнка в это всё посвящать. В сердце своё впускать, слабость лишний раз показывать. И так искрит между ними постоянно, но каждый чётко проводит черту, за которую заходить нельзя, даже если очень тянет.       Переступать её не хочется. Не первым, по крайней мере. — Чё ты пристал ко мне? Нечем заняться больше, всё заебись, видишь же. — Не вижу. — Ментёныш, давно не прилетало? Хуйню какую-то начинаешь, сказал же, нормально мне, — Ване становится не по себе от этого взгляда и чужой руки на запястье. Хэнк гладит его нежно и молчит, так что внутри всё трещит по швам. Одним движением стирает мысли, лезущие в голову, чувства, неприятно скребущие под рёбрами. Одно движение закапывает остатки гордости глубоко внтурь и удерживает в клетке внутренного демона, норовящего сорваться. Кису разрывает на куски от противоречий. От «я так долго этого ждал» до «выметайся отсюда нахуй». Сказать нечего, поэтому он молчит.       Мысли всплывают неожиданно и уносят к матери, терпящую каждую выходку, новую зависимость и дрянные привычки. Обнимает хрупко, будто боится, что Ваня в воздухе растворится или вырвется, чтобы сбежать куда подальше и не вернуться. Хочется ощущать её руки на теле, сжимающие слегка, видеть тёплую улыбку, после которой мама обязательно потреплет по голове, а Ваня вырвется, недовольно ворча и постарается пригладить волосы. Хочется домой. — Я заебался, просто заебался, понимаешь? — слова сами рвутся наружу так, что сдержать их не выйдет, сколько ни старайся. — Всё одно и то же по кругу, ёбанный день сурка.       Киса поднимается, чтобы сесть поудобнее и рука Хэнка пропадает с запястья. Пропадает так же как и желание цепляться за жизнь и дальше собирать по осколкам настоящее. — Руку обратно положил, — Киса злится, Киса говорит то, что думает, и это ощущается странно, будто бы никогда не делал так. Будто бы не каждый день плюётся правдой в лицо.       С Хэнком это впервые. Впервые за долгое время он говорит ему, что хочет по-настоящему. В своей хамской, быдловатой манере, но говорит же.       Хэнк слушается, продолжая гладить руку большим пальцем, а по мере рассказа и вовсе смелеет. Тянет ладонь на себя, проходясь аккуратно по подушечкам пальцев. — Скажи, я плохой человек? Даже не так, я хуёвый? Хуевый друг, хуёвый сын — это я? — Нет, ты просто сложный, — Хэнк отрывается от изучения Ваниной руки и заглядывает в глаза. — Нихуя понятнее не стало, — Киса падает на кровать и пялит в потолок. Выговорился и так много, чёрт побери, сказал. Вырвалось даже то сокровенное, в чем самому себе признаться страшно, а самое ужасное легче от этого не стало. Петля лишь сильнее шею обвивает, перекрывая дыхание и стягивает-стягивает. Хэнк ложится рядом, толкая вбок, чтоб подвинулся слегка. Их ноги, руки соприкасаются, и эти места огнём горят.       Хэнку не нужно говорить, Ваня и так понимает, ловя взгляды, неловкие движения. Слова будут казаться лишними сейчас. Они разрушат магию момента и вернут в серую реальность, где всё так же, как всегда. А сейчас есть что-то большее. Сейчас спокойно, сейчас наконец-то легко.