Сказка о...

      Алексей щелкнул зажигалкой и закурил. Долгой затяжкой, протяжным выдохом. Свободной рукой потер свое усталое и измученное лицо в попытке сбросить осевшую на веках усталость, после чего уставился невидящим взглядом в облупленную стену больницы. В голове крутились мысли про то, что надо бы выбить финансирование на ремонт больницы, а где-то под ребрами копошился, расцеловывал все нутро холодными губами липкий, противный страх, заставляя пробегать по хребту колючие мурашки ужаса.       Сашка наблюдал за другом недолго. Опустился рядом на влажную после дождя лавочку, снял с себя форменную полицейскую фуражку и похлопал по карманам в поисках сигарет, решив молча поддержать друга.       — Это ужасно. Я много всякого видел, сам знаешь. И изнасилования, и суицид, и сумасшедших. Мы всякое с тобой видали, но такое… — Алексей стряхнул с сигареты пепел и, казалось, попытался вздохнуть, но то ли поперхнулся, то ли дыхание у него перехватило не вовремя. Сашка решил не заострять внимание, когда расслышал со стороны друга что-то похожее на подавленный всхлип или стон.       — Можно ли что-то сделать, Леха?       Леха обернулся. Перевел опустошенный взгляд серых глаз на друга и скривил губы.       — Я не знаю. Такого в моей практике никогда не было. Сомневаюсь, что вообще хоть у кого-то было. Это же даже болезнью в полной мере не назвать. Понимаешь?       Сашка и сам об этом знал. Он вообще до последнего не верил, что такое возможно, но тем не менее. Папка с забавным названием «Дело о похищенном детстве» лежала у него на столе и вызывала холодок под ребрами.       Сам же маньяк, которого СМИ быстро окрестили «Похититель детства», сидел сейчас в камере в ожидании очередного допроса, зачастую не дававшего ответов, а лишь только больше вопросов.       — Как вообще можно похитить детство? — вопрос, которым задавались многие и многие люди на протяжении уже нескольких месяцев.       — Он так и не сказал?       — Нет.       Всего жертв маньяка было сто сорок три. Все — дети от трех до семи лет. Дети, которые совсем недавно шалили, веселились, радовались и творили глупости. Дети, которые сейчас стали… взрослыми. Если то, что с ними произошло, можно было так назвать.       Сначала многие родители были рады, что их неугомонные шалопаи внезапно успокоились, начали послушно выполнять все их поручения, смирно сидели над книгами и учебниками и говорили слишком здравомыслящие вещи для маленьких детей. Маленькие гении-вундеркинды, которые к всеобщему ужасу разучились радоваться. Родители пострадавших не сразу спохватились. А потом уже было поздно.       Детей не интересовали ни игрушки, ни забавы. Им стали неинтересны мороженое и конфеты. Перестали радовать солнечные дни и друзья, с которыми они носились по всем дворам. В один миг пропала вся искренность, непосредственность, и вместо солнечных, пускай капризных и непослушных детей появились… взрослые. Скучные, серые, черствые. Страшные в своей серости и циничности.       Они уж не были детьми. И от этого становилось не по себе.       Три месяца понадобилось, чтобы поймать «чудака с детской площадки», после встречи с которым дети переставали быть детьми.       Николай Сухарев. Тридцать три года. Жены нет, детей нет. Бывший наркоман и пациент психбольницы. Все соседи отзывались о нем как о добром пареньке, который был «словно ребенок». Наталья Сорокова, соседка по лестничной площадке в доме, в котором проживал Николай, со слезами на глазах рассказывала о том, что «Коля был таким ребенком! Наивный! Славный! Знаете, блаженное божье дитя!».       Дети рассказывали о том, что он приходил на детские площадки и предлагал им обменять детство на взрослую жизнь. И вроде звучит как бред, а на самом деле на бред походить уже давно перестало.       — Я не понимаю. Не понимаю, Сань. Зачем он это сделал? Мне даже плевать уже как, только зачем?       — Он сказал, что это его лекарство.       — От чего? — смешок, сорвавшийся с губ врача, звучит немного истерично.       — От жизни взрослого человека. От здравого смысла, — полицейский тушит сигарету, трет пальцами лоб и вздыхает. — Этот псих утверждает, что только дети и их детство способны сделать человека счастливым. Что только детское счастье, видение мира может приоткрыть все тайны бытия.       — Господи, — Алексей закрывает лицо руками и, кажется, вздрагивает. — Господи Иисусе.       — Леха, — окликает Александр друга.       — Я детский врач, Сашка. И дети… ты знаешь. Они ведь действительно видят мир иначе. Совсем не так, как мы. Они верят, перекраивают эту чертову реальность так, как сами того желают. Искренность и наивность, радость. Легко забываемые обиды. Дети могут быть невероятно жестоки, но так же и невероятно добры. То, что для нас бесценно, для них цены не имеет. Что им золотая монета, если стеклянный камушек на свету гораздо красивее? То, что для нас невозможно, для них иначе. Если ребенок верит, что сможет полететь, то стоит только сказать ему прыгнуть с крыши, и он спрыгнет, искренне веря в это.       — Но он не полетит.       — Вот видишь. Ты мыслишь как взрослый, в то время как ребенок мыслит… совсем иначе. Даже если предположить. Всего лишь предположить, что он действительно обменял их детство на взрослый взгляд… Что для ребенка детство и что оно для него стоит? Ничего, Сань. Оно ничего не стоит, в то время как…       — В то время как для взрослого человека оно бесценно. Вот только как? Как он это сделал?       — Во многих сказках говорилось, что если искренне верить в то, что твое желание сбудется, то так оно и произойдет.       — Хочешь сказать, что он настолько сильно уверовал, что его желание сбылось? — недоверчиво хмыкнул Сашка.       — Нет ничего сильнее, чем детская вера.       — Но мы не в сказке. В нашей жизни нет домовых, барабашек, леших, чертов, ведьм, магии и всего этого…       — Ты в этом уверен? — перебил Алексей. Посмотрел на него больными глазами. — Я — нет. А ты?       Он ничего ему не ответил.       Сумерки опустились на улицы города неспешно. Накрапывал мелкий дождь. Сашка шел по дороге, и взгляд то и дело цеплялся за мрачные проходы переулков, в которых мерещилось что-то темное и злое. Не то барабашки, не то кто-то иной.       — Все это чушь. Никто при наличии здравого смысла никогда не… — он запнулся, остановился прямо под фонарем и вздохнул. Устало и измученно привалился спиной к фонарному столбу и поднял тоскливый взгляд к темному, усыпанному звездами небу.       Никто при наличии здравого смысла. Вот именно. Здравый смысл. Лекарство от здравого смысла. Детская вера в чудеса. Детство. Детский взгляд ребенка на мир. Чертова «Алиса в стране чудес».       Мысли хаотично скакали в голове, вызывая тупую боль. Вспомнился воображаемый друг из детства, путешествия в космос во снах и мечтах, истории о том, что он видел в реке настоящего водяного. Постоянно ворчащий отец, что говорил это раздражающее «Повзрослей!». А, быть может, он хотел быть Питером Пэном, что никогда не повзрослеет.       Вспомнился Николай Сухарев, и ностальгическая улыбка угасла. Вот тебе и Питер Пэн, который умеет летать.       Чушь.       «Дети могут быть невероятно жестоки, но так же и невероятно добры. То, что для нас бесценно, для них цены не имеет», — вспомнил он слова своего друга. И отмахнулся от них.       А утром стало известно, что преступник сбежал. Один из очевидцев рассказывал, что он ночью вылетел из окна их отделения и улетел куда-то на север.       — К Деду Морозу, — хохотнул кто-то.