кривоватые звёзды

Кира бросила спорт из-за своей тупости. Бросила то, что доставляло ей удовольствие и заставляло жить. Плюнула на любимое дело с высокой колокольни, потому что ей показалось, что она не справится. Медведева испугалась разочарования от проигрыша, хотя могла бы выиграть. Она испугалась не оправдать свои ожидания. И сдалась. Опустила руки, опустила голову, словно уже готовая к распятию, но её не тронули. Оставили жить и жалеть о своём выборе каждое мгновение, каждый вздох. Кира любила свое тело. Любила ровно до того самого момента, когда в нем не осталось, как ей показалось, мышц. Не осталось ничего красивого, только жир. Любовь к себе превратилась в ненависть, от которой хотелось рвать волосы на голове и выть волком. Каждый раз, когда девушка видела себя в зеркало, ей казалось, что оно кривое. Потому что кривой была сама Кира. Сгорбленная, бледная, с болью в глазах, больше не подающая надежды спортсменка, нет… Жалкая девчонка, которая ничего не добьётся. Сопьется, если повезёт, а если нет — сядет. После окончания своей карьеры Медведева поняла, что у неё не только в спорте не выйдет — у неё не выйдет и с людьми. Каждый раз, когда она пыталась построить нормальные отношения, происходило одно и тоже. Люди уставали от её загонов, уставали от мрачных мыслей, уставали от неё самой. И Кира это понимала. Понимала и, сидя на полу своей спальни, проводила лезвием из бритвы по коже. Кровь почему-то успокаивала. «Так надо. Только так и надо», — убеждала себя девушка, разглядывая покрытые кровавой корочкой порезы, а также белые и розовые шрамы. На руках не было места, а она все резала и резала по огрубевшей коже, почти не чувствуя боли от привычки. Кире казалось, что она мертва. Что умерла ещё тогда, когда со слезами на глазах бежала из центра, в котором занималась. Когда под машину броситься хотела, но от чего-то передумала. Сейчас то решение казалось глупым. «Лучше бы я решилась. Даже умереть не смогла, слабачка ебаная», — Медведевой казалось, словно она в дне сурка. Словно каждый день один и тот же, словно её страдания никогда не закончатся. А потом она встретила её, Лизу. Девушку, что выглядела как богиня и покупала пять шоколадок. Лиза была красивой. Стройная, высокая, с карими глазами и татуировками, с тёмными короткими волосами и действительно потрясающая. Не то, что Кира. Кира ей завидовала. Завидовала тонким запястьям, торчащим рёбрами, длинным худым ногам, которые оставались при этом красивыми и женственными. Каждый раз, когда Медведева видела Андрющенко, ей хотелось плакать. Плакать от ничтожности, от того, насколько же убога разница между ними. «Ей стыдно, наверное, с такой как я показываться», — подумала блондинка однажды, когда Индиго позвала её в кафе. Кира не была умной, часто запиналась, часто не знала, что сказать. А Лиза, словно ангел какой-то, говорила иногда за неё или выслушивала. Улыбалась мягко и Медведевой казалось, что это было из жалости. От этого хотелось вырвать себе сердце. — Кирюш, что будешь? Андрющенко вырвала Киру из раздумий. Блондинка пожала плечами, а потом, облизав губы, ответила, пытаясь улыбаться так, словно ей не стремно от выбора еды, от того, что она станет ещё больше, ведь Лиза по сравнению с ней тростинка: — Чай. А Индиго вдруг нахмурилась. Посмотрела на неё внимательно, а потом кивнула. Заказала ягодный чай и, когда официант отошёл, спросила мягко: — Ты на диете? Кире стало жарко. Она судорожно втянула воздух носом, моргнула, а потом сипло ответила: — Нет. А потом спросила, стараясь делать так, чтобы голос не дрожал, потому что хотелось плакать до жути: — А стоит? Андрющенко покачала головой, выглядя задумчивой. Промолчала, потому что действительно думала о своём. А у Медведевой внутри все сжалось — Лиза тоже считала её толстой. *** Пот стекал по лицу, пока Кира очищала желудок. Руки дрожали, на пальцах правой руки были слюни и слезы. Хотелось умереть прямо сейчас и наплевать, что она в туалете. «Я не умру в туалете», — вспомнила прикол Медведева и головой покачала, опуская её на стульчак. Сил встать не было, ничего не было. А желудок болел ужасно, потому что еды нормально давно не получал. Зато Кира худела. Худела быстро, потому что либо голодала, либо блевала до черноты перед глазами. Одежда стала велика за какой-то месяц, кожа уже была сухой. Но, смотря на себя в зеркало, девушка понимала, что поступает правильно. Худеет быстро, как может, чтобы почувстовать себя лучше, почувстовать себя красивой и желанной, потому что кому нужны толстухи? Кому нужны такие, как она? Разломленные своими же руками, несчастные и даже не красивые. Поднявшись на ноги, девушка хватается за дверь, чтобы не упасть. Едва глаз себе не выкалывает, потому что ноги дрожат. Смывает то, чем нагадила. Дышит тяжело и со лба пот стирает чистой рукой, а стоять тяжело безумно. «Лучше бы сексом занималась так, чтобы дрожали ноги», — хмыкнула Кира, открывая дверь и выходя к зеркалу и раковинам. А потом дёргается, едва не падая. Перед ней Лиза стоит, у которой в тёмных глазах беспокойство плещется, а ещё губы сжаты и руки на груди сложены. «Она слышала?», — это единственное, о чем думает светловолосая, пока взгляд Индиго бегает от её лица к рукам, по которым все видно, только дурак и счастливый человек не поймёт. Медведева храбрится. Идёт, сдерживая слезы, понимая, что стала в последнее время очень ранимой. Руки моет, пока Андрющенко смотрит на неё и молчит. Не выдержав, Кира спрашивает, резко повернувшись, а голова кружится так, словно они на карусели: — Что? Брюнетка отмирает. Подходит близко, лицом к лицу встаёт и за руки хватает. Сжимает прохладными пальцами и спрашивает: — Зачем ты это делаешь? А большой палец нежно гладит костяшки, пытаясь успокоить. Кира слезы смаргивает, взгляд отводит, а Лиза продолжает. Гладит и гладит, то ли себя успокаивая, то ли плачущую Медведеву. Вверх скользит, под рукава белой рубашки, которую блондинка испачкала. Касается кончиками пальцев шрамов и порезов. Выдыхает: — Боже, блять. А Кира шепчет, глотая ком, что застрял в горле и душил ужасно: — Я просто хочу быть красивой. И ломается. Трескается, как старая краска на стенах, как кружка любимая. А Андрющенко не верит. Качает головой, в глазах испуг. Прижимает к себе дрожащую девушку, которая плачет бесшумно почти, только всхлипывает оглушающе громко. Гладит по спине, смотрит на чужую спину в зеркале и на себя. Выдыхает. Понимает, что пора. *** — Ты самая красивая у меня. Самая замечательная, Кирюш. Люблю твои глаза, твои шрамы на бровях, твои губы, твои волосы, которые мы вместе красили. Лиза шепчет это, покрывая поцелуями щеки и шею Медведевой. Та лежит под ней, в футболке, шортах и белье, тяжело дышит, уже возбужденная, потому что давно её никто так не трогал, давно никто не хотел сделать ей приятно. Ладони Индиго скользят по её бёдрам, поднимаются вверх, к груди, пока сама брюнетка сидит на ней, мягко придавливая к кровати. Сжатие мягких полушарий через ткань. Стон. Кира прогибается в спине, потому что ей хорошо. Тело так давно жаждало ласки, так давно просило заботы, а теперь рядом есть Андрющенко. Андрющенко, которая готова обласкать каждый кусочек прекрасного тела, которая готова раз за разом доказывать, что Медведева самая прекрасная, что тело у неё красивое и что Лиза любит Киру. — У тебя такая грудь прекрасная, так хорошо ощущается, когда я сжимаю её. Такие красивые сосочки, дорогая. Я так люблю облизывать их, потому что тогда ты стонешь так прекрасно для меня. Индиго разговорчивая. Она говорит много, говорит так, что мокро становится без прикосновений. А потом всегда подкрепляет слова действиями. Склоняется к полушарию, что только что сжимала в ладони, мокро лижет, заставляя дернуться и всхлипнуть, голову в подушку сильнее вдавить и приподняться. Вбирает в рот сосок, катает его, как леденец, а потом дует. Кира покрывается мурашками, цепляется за худые плечи и больше не завидует. Потому что Лиза её теперь. Её прекрасная девочка. Андрющенко сжимает вторую грудь, пока целует первую. Меняет действия, заставляя царапаться и сбивать ногами простынь. Шепчет, спускаясь по животу вниз, туда, где хочется больше всего, где так мокро, что стыдно: — Ты так хорошо смотришься без одежды. Ты как самая прекрасная картина, честно. Так жаждешь меня, такая блестящая и влажная, такая открытая для меня. Самая красивая. Сжимает в ладони левую грудь, целует влажно низ живота, спускается к гладкому лобку. Трется носом и мило, и пошло до ужаса, а потом говорит мягко, свободной рукой поглаживая внутреннюю сторону бедра: — Так пахнешь… Как самое лучшее лакомство, как самое прекрасное, что есть на этой планете. И языком скользит между половых губ, собирая смазку, пробуя, словно дегустирует дорогое вино. Кира стонет, бедра вскидывает, а потом лицо изгибом логтя прикрывает, потому что неловко. Неловко от того, что Лиза с ней делает. А Индиго проходится языком между складок, клитор обводит, всасывает, причмокивая так, что кружится голова. Говорит, заставляя опустить голову и посмотреть в шальные карие глаза и на мокрые губы и щеки: — Посмотри на меня. Да, вот так, умничка. Ты самая вкусная. Самая сладкая, самая замечательная. Ты как солёная карамель. Люблю тебя пробовать каждый раз. И вновь высовывает язык. Медведева пару секунд смотрит на то, как двигается тёмная макушка, видит розовый язык, который скользит по половым губам и между все быстрее, а потом гнется в спине так, что кажется, будто и не было перерыва в спорте. Лиза чувствует дрожь, чувствует то, что осталось немного совсем до падения Киры. Посасывает клитор, чуть прикусывает, в пальцах сжимая сосок. Медведева глаза распахивает и, дернув Индиго за волосы, словно на секунду умирает. Зажимает голову Андрющенко коленками, дышит громко и сипло, живот вздымается. Брюнетка поднимается, улыбаясь и стирая со щёк влагу, а потом рядом ложится. И скользит к мокрой промежности снова, заставляя Киру удивлённо посмотреть на неё. Поясняет, почти незаметно поглаживая половые губы: — Хочу проверить твою выносливость, во вторник же собеседование. Медведева губы облизывает и понимает. Кивает, не дождавшись вопроса, а Индиго улыбается нежно и, пододвинувшись, целует в шею. Гладит клитор, который снова пульсирует от желания, а потом, спустившись, двумя пальцами внутрь скользит. Там мокро настолько, что не нужна долгая растяжка. — Всегда такая горячая внутри, такая ждущая меня, словно отпускать не хочешь. Хорошая. Обычно Лиза молчаливая, но не в сексе. Это Киру поражает. — Блять… Блондинка хватается за ласкающую руку, прогибаясь в спине, ноги снова дёргаются. Брюнетка понимает. Пару секунд ждёт, а потом, когда девушка кивает, сглатывая вязкие слюни, вновь толкается. Медленно иногда, а иногда быстро. То грубо входит и медленно выходит, то наоборот. Оглаживает большим пальцем чувствительный бугорок, целуя в шею, а потом в губы. И ускоряется, сцеловывая стоны. Мышцы судорожно сжимаются. Лиза отодвигается, осматривая Киру, у которой взгляд непонимающий будто. Улыбнувшись, Индиго шепчет: — Можешь не переживать больше, Кирюш, у тебя все в порядке с выносливостью. И смеётся, когда Кира подушку в неё кидает, на которой сама же и лежала. *** — Тебе действительно не противно? Кира сидит в одной белой футболке, у неё мокрые волосы и грустный взгляд. Снова загоны, снова комплексы. Она на свои руки смотрит, на которых старые шрамы, глубокие местами, а местами нет. Белые и розовые, поперёк и вдоль. Лиза, сидевшая на корточках перед своей девушкой, только что прибежавшая с магазина и тяжело дышащая после звонка, в котором Медведева плакала, рычит. За руки хватает и начинает целовать каждый шрам, каждое напоминание о боли. Кира шмыгает носом, смотря на чёрные растрепанные волосы, а Индиго произносит: — Ты прекрасна. Они прекрасны. Всё в тебе идеально. Пытается вбить губами, заставить поверить. А потом тянется к фломастеру фиолетовому и, смотря в глаза Медведвой, шепчет: — Ты как небо. Я зажгу в тебе звезды. И рисует поверх рубцов разных размеров звёздочки. А Кира вдруг выдыхает. Теперь она понимает, что такое счастье. И понимает, что не сможет перечеркнуть кривоватые звезды.