Остров. Толкающие руки
5 мая 2025 г., 23:35
Под утро Цзянь И привиделась гостиная в квартире Хэ Тяня. Пропасть за высокими окнами. Одинокий плот дивана, на котором они лежали с Чжэнси, привязанные тонкими белыми руками друг к другу. Мерный дрейф их поцелуя, что слегка отдавал перегаром, но этот резкий ацетоновый запах с губ Чжэнси Цзянь И даже нравился. Запах жидкости для розжига священных костров в обряде инициации. Запах зрелости, витавший над переговорным столом, в ресторанах, клубах и караоке с табличкой «18+» над запертой дверью.
Шумно выдохнув, Цзянь И поднялся на лопатки, спустил бельё до колен и перевернулся на бок. Возбуждение плескалось в теле горящим бензином, обжигало ступни со стянутыми внутрь пальцами, и хотя транскрипция случившегося той ночью обрывалась на одном лишь поцелуе, Цзянь И мысленно продолжил её, совместив свою ладонь с призрачной ладонью Чжэнси и опустив их на немыслимо изнывающий член. Скользкие от слюны пальцы другой руки массировали анус, подбивая многоточия вздохов в ритмический рисунок транскрипции, и, когда под веками полыхнуло так ярко, что призрак Чжэнси растворился в залпе огня, Цзянь И замер, беззвучно захныкав в подушку.
Какое-то время он не открывал глаз, даже не вдыхал глубоко, чтобы воздух моря не вытеснил воздух фантазии — такой же солёный и влажный, но такой безразличный. И, по сути, если отбросить абстракции, разве не море прежде всего удерживало Цзянь И в несвободе? Разве не смог бы он убежать, расступись оно в стороны и обнажи для него склизкое дно с затонувшими городами и проглоченными кораблями? Верно, море было его самым главным тюремщиком, чьи бугрящиеся мышцы и пенная слюна вызывали теперь только апатию. Цзянь И не плавал в нём с тех пор, как лаода чужими руками передал ему фотографии матери и Чжэнси, а море — этот молчаливый свидетель, этот мафиозный подпевала, — с показным сочувствием ползало у самых ног, но так и не смиловалось.
Прохлада легла на остывающие плечи Цзянь И колючим полотенцем, отчего он вздрогнул и наконец-то вдохнул, всё же впуская море в себя. Сезон чушу кончился. Началась осень.
На счёт "три" Цзянь И поднялся на ноги, вытер руки об несвежую футболку на стуле и промочил горло из бутылки с водой, наблюдая за тем, как заря проступает на побеленных стенах жёлтыми пятнами. До того, как солнце покажется над горизонтом, было ещё полчаса. Отбросив на кровать допитую бутылку, Цзянь И подошёл к письменному столу, снял нижний ящик с рельсы и вынул плоский свёрток из ниши. В этом свёртке из страницы учебника по органической химии он хранил свой доспех равнодушия — кисет с мамучжи, кухонные спички и фольгу. Осталось собрать его из отдельных частей, следуя хитрости, украденной из комнаты Маньчи вместе с другими ценностями, и облачиться прежде, чем очередной утомительный день распахнёт дверь без замка.
Помучившись с фольгой, Цзянь И соорудил из бутылки курительную трубку, пусть не такую изящную, как у Фукамы, и постепенно отсек заполнился мутной средой, от которой больше не щипало глаза и не заходилось в кашле, точно Цзянь И отрастил жабры, чтобы в ней обитать. Сцедив из раны сбоку бутылки, он выпустил в потолок бледный дым, что закружился под разгорающимся солнцем и, выцветши, упорхнул со сквозняком из окна. Ах, если бы только Цзянь И мог стать дымом! Он отправился бы по морю к Чжэнси в прозрачной бутылке, а когда тот бы снял крышку, Цзянь И окутал бы его улыбками, поцелуями и объятиями, и это было бы хорошо! Так хорошо!
Каждый день он молил об их встрече хотя бы во снах, ведь в последнее время Чжэнси снился всё реже и реже, и его безмятежное лицо неумолимо размывалось в памяти, как бы Цзянь И ни протестовал, подновляя его тусклыми красками с трёх фотографий, спрятанных в стол от губительного ультрафиолета. И вот в сегодняшнем сне — словно кто-то снаружи внял, наконец, бессчётным мольбам — Чжэнси снова налился ароматом и кровью, и каждая его поблёкшая черта была обведена жирной кистью, обмакнутой в чернила, какими рисуют лишь тех, по кому страшно тоскуют — из перетёртого, но горячего сердца.
Помнил ли Чжэнси Цзянь И так же явственно? Снился ли он ему, а если снился, как глубоко ранили эти сны? Цзянь И тоскливо поцеловался с бутылкой, и дым воспоминаний поплыл с треснутых губ жёлтыми бусинами.
А ведь в ту ночь с маотаем случилась не только их первая настоящая близость с Чжэнси, но и последний разговор с Хэ Тянем. Странный, едва ли не пророческий разговор.
Проснувшись тогда от жажды, Цзянь И осторожно снял с себя руку Чжэнси, присел и заметил, как ворвавшийся ветер шевелил занавески по периметру зала. Он оглянулся на Чжэнси, что расслабленно обнимал остывающую пустоту, нежно перебрал волосы у того на виске, тихо поднялся и скользнул в приоткрытую дверь на балкон.
— Ты чего в трусах вытащился? — спросила тень в капюшоне у самых перил.
— А ты чего здесь стоишь?
Цзянь И подошёл к Хэ Тяню. Мерцающий в рваном тумане Ханчжоу захватил дух, смахнув с ресниц остатки сна.
— Я у себя дома. Могу стоять, где хочу.
— И толстовка у тебя наизнанку тоже потому, что ты дома, и можешь носить её, как хочешь.
Взглянув равнодушно на шов рукава, Хэ Тянь продолжил созерцать лежащий под балконом проспект: зелёное пламя платанов, шеренги сгорбленных фонарей, дискретный поток ночного такси. В руке у него был кубик для игры в шайцзы, который он сжимал и разжимал с такой силой, что мог загнать себе под кожу, будь грани кубика хоть немного острее.
— Ты какой-то понурый, — Цзянь И по-дружески боднул его плечом, но Хэ Тянь не шелохнулся. Только глаза его бегали по горизонтали, считая без счёта сжавшиеся до фар автомобили. — Голова с похмелья болит? Или кошмар приснился? Бабушка говорила, что кошмар нужно обязательно рассказать, чтобы он не сбылся, а ещё лучше по четырём углам дома рассыпать соль…
— Начинай рассыпать прямо сейчас и не забудь прочесть сутру очищения от злых духов. Жаль, мне это не поможет. Будущее беспокоит меня больше любых кошмаров.
— Пф-ф-ф, вот уж кому не о чем переживать! Ты же самый настоящий цветочный принц с золотой фамилией и золотой кредиткой, к тому же не бестолочь, и чуть ли не единственный во всей школе, кто готов хоть сейчас сдавать гаокао. Жизнь, конечно, сраная гонка, но у тебя фора, Хэ гэ. И с Рыжиком наконец всё наладилось, чего ещё желать?
— Да уж, наладилось, — усмехнувшись, Хэ Тянь облокотился на перила. — Не спорю, я удачливее многих, только вся моя удача дана мне в кредит. Я не могу свободно ей распоряжаться. Как и собственной жизнью.
— Любишь ты драматизировать.
— По-твоему, я драматизирую? Тогда представь себя на моём месте. Представь, что твоя семья владеет вон той фармацевтической компанией. И вон тем городским медиа. И вон тем ночным клубом. И даже той сетью ресторанов хо-го, куда вы ходите с Чжэнси. — Рука Хэ Тяня с зажатым кубиком указывала то на одну высотку с красной именной надписью на верхушке, то на другую, отчего целый город представал сборищем чиновников в шапках лянмао, пришедших на поклон к императору. — Всё это, как говорит брат, «добродетели наших предков».
— Пока что мне нравится на твоём месте.
— А теперь представь, что у семьи на тебя есть план, под которым твоя печать в виде бирки новорождённого. По этому плану у тебя нет и не может быть ничего, что не одобряет семья. Ни занятия по душе. Ни человека, что ты для себя выбрал. — Хэ Тянь обернулся на Цзянь И, и глаза его блеснули самым близким, что было к слезам, но всё же не могло ими назваться. — Думаешь, они позволят мне остаться в Ханчжоу? Позволят быть с Гуаньшанем?
Поражённый этим яростным блеском, Цзянь И отвернулся и, лишь оставшись в неловком молчании, почувствовал, каким холодным был кафель под босыми ступнями.
— Но ведь они всё ещё твоя семья... Наверняка они желают тебе лучшего. Ты пытался поговорить с ними?
— У нас не принято объясняться словами, но да, я пытался. На днях мы с братом ездили к отцу, и тот сообщил, что меня переводят на учёбу заграницу.
— Что?.. Когда?
— Скоро. Слишком скоро.
Хэ Тянь затих — должно быть, ярость, скопившаяся на кайме его век, перешла в новое агрегатное состояние, — и Цзянь И решил пока не оборачиваться. Не становиться свидетелем превращения, которому Хэ Тянь даже в мире друзей не захотел бы дать места.
— Я отпирался как мог. Трудный выдался разговор. Пришлось расколотить одну из парных ваз, чтобы отец наконец услышал меня, и не моя вина, что ничего не затыкает его так же быстро, как дребезг фамильного фарфора. После этого отец предложил мне сыграть в кости. Сказал, если я выброшу больше него, то останусь в Ханчжоу. Честно, это удивило меня — да, он не захотел оставлять решение за мной, но даже отдать его на волю случая… Это походило на компромисс, на который отец никогда прежде не шёл. Я согласился, мне дали кубик. Самый обычный. Я бросил его три раза и выбросил пятнадцать. «Есть шанс!» — подумал я, но затем отец выбросил восемнадцать. Только он не смог бы выбросить меньше, ведь на гранях его кубика были одни шестерки.
— Чего? Это же просто нечестно! — глубоко возмутился Цзянь И, нахмурив лоб и поджав губы, и, глядя на его по-детски серьёзную мину, Хэ Тянь наконец-то расслабился и рассмеялся.
— Вот что значит для мафии компромисс. Никогда не играй с этими гондонами в кости.
— Хм, мы как раз играли с тобой вчера вечером.
— Эй, я никогда не стану таким, как они! К тому же, в отличие от некоторых, мне не хватает ловкости рук, чтобы мухлевать. Не подскажешь, почему Чжань Чжэнси так напился? Он же еле стоял на ногах.
— А этого от него и не требовалось, — улыбнулся Цзянь И и тут же смутился откровенности. Не то своей собственной, не то ещё исходивших паром воспоминаний.
Переминаясь на мерзнущих ногах, он посмотрел на Хэ Тяня новым, полным безрадостного знания взглядом и тихо, чувствуя, как подступает к горлу, спросил:
— Что ты собираешься делать?
Тот ответил погодя, когда в отвердевшем голосе не осталось и малейшего признака хрупкости. Кубик лежал на его открытой ладони красным кругом наверх — магической единицей, что, по правилам шайцзы, могла превращаться в какое угодно число.
— Сопротивляться. Выгрызать свободу зубам, но сперва я должен их отрастить. Стать по-настоящему сильным. Так что мне всё же придётся уехать, но я вернусь. Точно вернусь. И больше не стану играть по их правилам.
На этих словах Хэ Тянь резко сжал кубик и, что было дури, швырнул его вдаль. Проследив за броском, Цзянь И посмотрел прямо вниз, и оттого, как неожиданно далёко оказалась тонкая полоса тротуара, голова закружилась так, что пришлось вцепиться в перила и уставиться ввысь.
Ему вдруг представился вид на них сверху, из как никогда прежде близкого неба, за которым никого не могло быть, кроме ослеплённых туманом самолётов и спутников, кроме звёзд и радужных завихрений, но у последних, как известно, не было глаз — только глазницы, излучавшие их одинокое прошлое. Но если там вправду был кто-нибудь зрящий, что бы он видел? Крошечного, почти голого человека и его друга с единственно оголённым лицом, стоявших на бетонном выступе над бескрайними полями электрического света. Они сошли бы за королей, оглядывающих свои владения, но только одному из них это было хоть сколько-нибудь предначертано и не тому, кто был раздет. Ведь, как известно, настоящий король не может быть голым.
— Ты уже сказал Рыжику? — К горлу всё-таки подступило, и Цзянь И смахнул крупную слезу со щеки, отправив её за канувшим в пустоту кубиком. — Сказал, что уезжаешь?
— Нет. Хотел сегодня, но он был такой спокойный, такой уверенный во мне... Я просто не смог. — Хэ Тянь поднял голову к оранжевому небу, и капюшон медленно съехал с макушки, старательно растрёпанной чужими руками в порыве того же чувства, из-за которого на его бледной шее проявлялись свежие следы поцелуев. — Он ведь снова возненавидит меня?
И хотя Цзянь И понимал, что этот вопрос не был адресован ему или кому-то конкретному, он всё равно ответил:
— Да, наверняка возненавидит, но не перестанет любить. Если ты, конечно, точно вернёшься.
Хэ Тянь посмотрел на него долгим выразительным взглядом. Затем стащил с себя надетую на голое тело толстовку и, набросив её на плечи Цзянь И, растянул лицо в фирменной победоносной улыбке.
— Ну конечно я вернусь. Иначе Рыжик меня убьёт.
Забравшись обратно под руку Чжэнси, Цзянь И уткнулся ему в шею. Щёки уже не горели от слёз, но в груди до сих пор клокотало. Он грустил, и что Хэ Тянь уезжает, и что он уезжает вот так, но куда больше его печалила неизбежность расставаний и крутых перемен. Дорога их школьных дней подходила к концу, обрываясь над пропастью с белым, как чистый лист, туманом манящей, но пугающей взрослости.
— Не бросай меня, Сиси, — прошептал Цзянь И сухими, так и не испившими воды губами. — Я не прощу тебя, если ты исчезнешь и не вернёшься.
Он не надеялся, что Чжэнси услышал что-нибудь, но спустя тринадцать убаюкивающих ударов сердца под ухом, тот вдруг тихо и едва разборчиво, будто бы не выходя из полудрёмы, ответил:
— Знаю. Я тоже тебя не прощу, если ты исчезнешь.
* * *
Когда Цзянь И столкнулся с Маньчи возле умывальной, тот, вместо обычного «через десять минут во дворе», бросил: «Тебя ждут наверху», и это безличное, лишённое рамок времени предложение значило только одно — свидание с лаода, на передвижения которого с острова и на острове Цзянь И теперь обращал куда меньше внимания. Всё равно ему не давали видеться с ним, пока лаода не изъявит желание первым, так в чём смысл прислушиваться к звуку мотора в парящем мече этого грёбаного небожителя? С тех пор, как лаода поставил Цзянь И ультиматум — или, как сказал бы Хэ Тянь, «пошёл на компромисс», — они говорили всего раз. В то утро лаода почтил его визитом прямо в отсек — явился на пороге, одетый в дорожный льняной костюм, и Цзянь И сквозь слабый сон ощутил тяжесть его присутствия. Фигуру, налитую темнотой, от которой веяло холодом, как из замочной скважины в человеческий рост. — Что ты решил, Сяо И? Что он решил? Сопротивляться. Саботировать и мухлевать, и если у лаода припрятан кубик со всеми шестёрками, у Цзянь И должен быть с единицами. Поднявшись с кровати, он повернулся к лаода и, глядя в солнечные очки, висевшие в нагрудном кармане льняного костюма, произнёс отточенный за ночь ответ: — Общество держится на трёх основах: чиновник предан государю, сын почитает отца, а жена покоряется мужу. Я почтительный сын, но растила меня мать, и сыновий долг обязывает меня быть рядом с ней. Уверен, я научусь всему необходимому на земле, что породила таких великих мужей, как Хэ Чжичжан, Хун Шэн и Шэнь Ко. Прошу вас подумать об этом. Цзянь И был готов к любой реакции: к тому, что лаода разозлится из-за упоминания матери, что с издёвкой попросит его прочесть стих Хэ Чжижаня, написанный в имении Юань, или, скорее всего, просто уйдёт. Однако лаода воспринял слова Цзянь И на удивление серьёзно. — Хорошо, я подумаю над твоей просьбой, но и тебе следует подумать над тем, что трое мужей, которых ты перечислил, стали известны не потому, что родились в Чжэцзяне, а потому, что однажды покинули его. Вытащив из кармана очки, лаода надел их на переносицу, и Цзянь И пришлось взглянуть ему в лицо. Запомнить выданную на прощание полу-улыбку. — Увидимся, Сяо И. — Когда? В этот раз лаода не обманул его ожиданий — растворился в дверном проёме, не оставив даже эха в пустом коридоре. Как всегда, время существовало лишь для него и лишь он мог попрекать остальных за его легкомысленную растрату. Впрочем, Цзянь И уже не волновался, когда лаода появится снова — когда-нибудь точно появится, и Цзянь И подготовится к этому дню. Надев спортивный костюм и подвязав волосы, он вышел из отсека и буквально вспорхнул вверх по лестнице — из-за травы тело казалось полым, как птичья кость. Стоявший на входе Ачжи открыл перед ним массивную дверь, и, когда Цзянь И влетел на крышу, он тут же застыл от увиденного. Лаода, в тёплом свете зари, выполнял двадцать четыре формы стиля Ян. Выпад влево и стойка на одной ноге. Выпад вправо и стойка на другой ноге. Челнок, снующий туда-сюда. Игла, воткнутая в дно моря. Маньчи, обучавший Цзянь И, был хорош в своём деле — гораздо лучше их физрука, который напрасно пытался склонить к ушу скучающих старшеклассников, но лаода превосходил Маньчи на голову, а то и на две. Двигался он плавно, как луна по небесным пунктирам, сшивая формы в бесшовное полотно древнего танца с такой безупречностью, что Цзянь И даже на миг позабыл, кто именно стоит перед ним и что сам он всей душой ненавидел тайцзи. Впрочем, когда лаода закончил и обратился сперва не к Цзянь И, а к телохранителю у того за спиной, наваждение тут же развеялось. — Ачжи, отправь секретарю господина Тигрового Бальзама сообщение, что я буду в Городе Пяти Баранов завтра к полудню. Поклонившись, телохранитель ушёл. Только затем лаода удостоил Цзянь И видящим взглядом и уже входившим в привычку приветствием. — Вот и ты, Сяо И. Цзянь И кивнул и, наступив себе на гордость, сказал то, что много раз репетировал в отсеке перед треснувшим зеркалом и смысл чего перестал различать, как бывало с любыми словами, повторёнными сто раз подряд. — Рад вас видеть, отец. Вы подумали над моей просьбой? Взгляд золотых глаз упал под ноги Цзянь И, задержался на завязанном в комок шнурке кроссовка, побежал вверх и остановился на его шее. Рука Цзянь И дёрнулась, повинуясь рефлексу проверить, не замялся ли воротник, но он пресёк это самоуправство. — Подумал, — наконец произнёс лаода, — и обсудил это с твоей матерью. Ей приятно, что ты так печёшься о ней, и, безусловно, она разделяет твою привязанность к малой родине. Но она также считает, что твои жизненные перспективы, а, главное, твоя безопасность стоят превыше всего. Ей бы хотелось, чтобы ты смог увидеть мир, понять, как он многогранен, научился самостоятельности и развил свои врождённые качества. Мы пришли к соглашению, что лучше всего тебе подойдёт учёба заграницей. — Разве до этого мама не говорила, что я сам должен решить, каким будет моё будущее? — Я лишь передаю тебе её слова. У неё тоже было время подумать. По правде, ничего другого Цзянь И и не ждал. За очередные полтора месяца отцовского пренебрежения он разуверился в том, что лаода причинит Чжэнси и уж тем более маме хоть какой-нибудь вред. Нет, лаода просто хотел убедить его в своей роли — или, как он выразился, в принадлежности к некой масти в маджонге, — и Цзянь И был действительно убеждён. Убеждён, что не хочет быть узником непредсказуемого самодура, что любой ценой ему нужно пересечь море. В конце концов, каким бы ни было место, куда лаода сошлёт его дальше, это будет не заброшенный остров, не пустыня Гоби и не поверхность Луны. Там будет обычная жизнь, средства связи и люди. Там Цзянь И разберётся, как ему быть. — Что ж, тогда мне остаётся лишь усердно готовиться, — выдавил он улыбку на всё согласного. — Только май инглиш из вэри бэд, а нынешние, кхм, учителя недостаточно компетентны. — Ничего. Подтянешь английский в среде. — И когда я в ней окажусь? — Я уже дал указания юристам, чтобы они занялись поиском пансионата, но потребуется время, чтобы организовать твой перевод за рубеж. Ты знаешь, я делаю всё, что в моих силах, верно? Цзянь И промолчал. Да, он знал. Знал целое ничего с дурным запахом недомолвок и давно просроченной правды, при долгом взгляде в которое начинало казаться, что он участник нелепого научного эксперимента или реалити-шоу, как в том старом кино «Шоу Трумана»; что его окружали вышедшие в тираж актёры, которые просто-напросто имитировали некую кипучую деятельность — паковали нечто на складе, увозили нечто на катерах, обсуждали нечто на выдуманном диалекте под фонарём во дворе, — хотя на самом деле всё это было так же бессмысленно, как и смотрелось со стороны, и вся эта тоскливая возня на трёх квадратных километрах суши требовалась лишь для того, чтобы добиться от Цзянь И чего-то, о чём он не имел никакого понятия, и что медленно, но, кажется, верно сводило его с ума. Может, и человек перед ним был ему никакой не отец, а звезда женских сериалов, в которых нет ничего пошлее и в то же время увлекательнее, чем слезливое воссоединение с утраченным отцом. Может, и море было искусственной лужей, и горизонт — гигантским экраном, а тот остров напротив — замаскированной рубкой, где сидел режиссёр, что и сбросил Цзянь И сюда с вертолёта… — Ты здесь, Сяо И? Голос лаода звучал почти обеспокоенно. Возвращённый в чувство Цзянь И осознал, что стоял не шевелясь, крепко стиснув кулаки и, похоже, совсем не моргая, отчего пересохло в глазах. Он потёр их тыльной стороной ладони, куда оттиснулись следы от ногтей. — Да. Я знаю, как вы стараетесь. И буду молиться, чтобы ваша встреча с господином Тигровым Бальзамом прошла успешно. Прищурившись на Цзянь И с подозрением, лаода убрал руки за спину и двинулся на середину крыши. — Кому будешь молиться? — Будде Амитабхе, — ответил Цзянь И первое, что подвернулось. — Почему не Будде Будущего — Будде Майтрейе? — Ему я тоже помолюсь, как и остальной сотне будд. Кто-нибудь да услышит. — Есть поговорка: лучше разбить голову об золотой колокол, чем бить в цимбалы тысячу раз. Это не значит, что ты должен расшибить лоб, когда молишься. Напротив, если ты искренен в своей молитве, достаточно попросить всего раз, чтобы самый могущественный из Будд услышал тебя. Остановившись, лаода прочертил босым носком полукруг, будто проверяя на гладкость бетон, затем повернулся и улыбнулся Цзянь И неожиданно широкой улыбкой. — Не правда ли занятия тайцзи похожи на занятия музыкой? Оба этих дела требуют самопознания и самоконтроля. Как три сокровища — семя цзин, дух шэнь и энергия ци — порождают и регулируют ток земной жизни, так желания, мысли и движения определяют самих нас. Лишь содержа тело и ум в чистоте можно достичь гармонии с миром. Или сыграть идеальную гармонию на обыкновенном, а не музыкальном камне. — Лаода сделал паузу, предоставляя Цзянь И эфирное время, но тому было нечего добавить. — Думаю, ты уже догадался, что сегодня я буду практиковаться с тобой. Хотя ты опоздал на демонстрацию двадцати четырёх форм, уверен, Маньчи давно им тебя обучил. Начнём с них. — Просто показать формы? — Да. Покажи, что умеешь. Как и в прошлый раз, когда лаода велел сыграть на «Гибсоне», Цзянь И тут же почувствовал себя закованным в его придирчивый взгляд. Но, в отличие от прихотливой гитары, чьи струны жили собственной жизнью, формы тайцзи давались Цзянь И куда лучше, и он свято верил, что овладел ими полностью, даже если придурок Маньчи, иногда лупивший Цзянь И по спине, по локтям и лодыжкам бамбуковой палкой, так не считал. Слегка присев, Цзянь И выставил перед собой руки, отвёл правую ногу и развернулся, чтобы дикая лошадь смогла встряхнуть гривой. Потом отклонился назад и расправил в стороны руки, подражая белому журавлю, что взмахнул крыльями. Окуренное мамучжи тело было послушным, как подтаявший воск, но окуренный ум был рассеян, и Цзянь И никак не мог собрать его воедино, в точке фокуса на кончиках пальцев, за которыми то возвышалась глухая скала, то разгоралось болезненно солнце, то возникал лаода в кипенно-белом ифу из такого тонкого шёлка, будто он облачился в неупокоенную душу. До самой последней формы Цзянь И старался не сталкиваться с ним глазами, не ставить себе нарочно подножку на без того шершавом бетоне. Только закончив, он неуверенно повернулся к нему, и лаода — разве могло быть иначе? — не выглядел впечатлённым. — Как думаешь, в чём твоя главная ошибка? — спросил он, на что Цзянь И растерянно промолчал. — Дыхание. Именно оно связывает ум и тело в единое целое. Ты дышишь неправильно, твои мышцы напряжены, поэтому в формах нет ни плавности, ни чёткости, как бы ты ни концентрировался на технике. Я покажу, как надо. Лаода двинулся навстречу Цзянь И, и тот едва не сорвался бежать. Нет, он не мог вновь позволить недостойному страху, что этот человек с дробью шрамов на бесстрастном лице не научит дыханию, а, напротив, отберёт его и запрячет в чёрную лаковую шкатулку, управлять собой. Но, видно, испуг успел промелькнуть во взгляде Цзянь И, и лаода остановился в двух милосердных шагах от него. — Дыхание ци рождается здесь, в верхнем поле киновари. — Он указал Цзянь И на его макушку. — Когда вдыхаешь, надувая живот, сосредоточь внимание в этом месте. Следи, как ци опускается по переднему меридиану, в среднее поле киновари. Почувствуй, как разливается тепло в груди. — Рука лаода замерла напротив сердца Цзянь И, полоска нефрита блеснула на указательном пальце. — Наконец, ци опускается к гениталиям, в нижнее поле киновари. Взгляд лаода упал на поясной шнурок спортивных штанов, отчего Цзянь И вдруг смутился, как смущаются на приёме у доктора, приказавшего властным тоном раздеться. Следом накатил липкий обезоруживающий стыд. Когда они занимались с Маньчи, тот говорил то же самое, даже советовал «сокращать анус на вдохе, будто хочешь подышать задницей», над чем Цзянь И постоянно смеялся, но ничего из действий Маньчи не вызывало такого неправильного и густого смущения, как один этот взгляд лаода. Да что с ним такое? — Выдыхать нужно резко, обязательно через рот. — Лаода не замечал развернувшейся в Цзянь И внутренней борьбы. — Ты должен ощутить, как ци поднимается вдоль позвоночника по заднему меридиану, обратно к голове. Сейчас встань в начальную позицию и сделай девять циклов обратного дыхания. Послушавшись, Цзянь И вытянул перед собой руки, прикрыл глаза и сделал вдох животом. Откровенно говоря, он терпеть не мог упражнения на дыхание. Всякий раз голова вскоре шла кругом, в висках начинало стучать, в лёгких — неприятно саднить, словно воздуха становилось не больше, а меньше, а реальность, её роговой, осязаемый слой — голос птиц, сладость прелой листвы, поцелуи восточного ветра — рассыпался беспомощно, как сырая кора, и то, что обнажалось под ним — эта пульсирующая сердцевина, это глухонемое и бесформенное пространство, — отчего-то страшило Цзянь И так же сильно, как в детстве непроглядная тьма по углам в оставленной мамой квартире; он обращался к той тьме загнанным шёпотом и малодушно надеялся, что никто не ответит оттуда. «Кто здесь?» «А кого бы ты хотел здесь найти?» Тяжёлая ладонь легла Цзянь И на плечо. Отшатнувшись, он запутался в своих же ногах и едва не ушёл в унизительное пике на глазах у лаода, который медленно терял терпение. — Ты явно увлёкся. Никогда не следует увлекаться, особенно во время практики. Если ты увлёкся, значит, упустил цель упражнения. Я велел сделать всего девять раз. — Я хотел почувствовать тепло в груди, как вы сказали, — соврал Цзянь И, стараясь подавить чудовищный зевок. — Девять раз было мало. — Мера не даётся просто так: всё, что ниже меры, не приносит результата, а всё, что сверх, может идти во вред… — Лаода осёкся и, дождавшись, когда Цзянь И закончит зевать так, что у него наворачивались слёзы, продолжил с нарастающим раздражением: — Ты сделал больше двадцати циклов, допустим, энергия ци напитала твои органы, но ты перестал её контролировать. Когда твоё тело окрепнет, ты сможешь накапливать больше энергии в полях киновари и даже себя исцелять. До той поры не делай, чего не следует, если намерен учиться. В чём я всё меньше уверен. Закончив, лаода окинул Цзянь И разочарованным, призывающим к угрызениям совести взглядом. Хотел ли Цзянь И научиться тому, чем его набивали, как рисом — бесправную тушку гуся? Может, и правда хотел, только действительно не понимал, о чём толковал лаода: все эти поля, потоки энергии и меридианы. Наверное, будь ушу не обычной гимнастикой с несбыточными обещаниями, и смоги Цзянь И научиться парить над деревьями или отбрасывать неприятеля кончиком пальца, он бы с радостью верил в древние сказки про киноварь, серебро и пилюли бессмертия. С другой стороны, прежде Цзянь И и представить не мог — а если и да, Чжэнси разубедил бы его метко построенным аргументом, — что нажатием пары точек на шее можно превратить человека в акупунктурную куклу. Какое оружие — бескровное, гуманное, но эффективное! Не это ли сила, о которой Хэ Тянь говорил с придыханием, вознамерившись стать «по-настоящему сильным»? — Я хочу учиться у вас, — сказал Цзянь И громким голосом, чтобы в первую очередь убедить себя самого. — Пожалуйста, давайте продолжим. Лаода посмотрел Цзянь И в глаза, как будто оценивая его решимость, после чего немного смягчился. — Хорошо. Тогда приступим к туэйшоу. Поклонившись, они встали напротив друг друга, и лаода выставил руки. Его левую ладонь пересекал длинный шрам, деля линию жизни на два неравных отрезка. По спине Цзянь И пробежал холодок. Готовый к худшему, он сделал шаг вперёд и принялся отталкивать лаода. Поединки с Маньчи заканчивались для Цзянь И всегда одинаково: насмешками, валянием в пыли и болью в суставах. Но, стоя напротив Маньчи, Цзянь И хотя бы чувствовал, что борется с живым человеком, чьи ладони скользили от пота в тропической духоте и подрагивали от напряжения. Сейчас же Цзянь И казалось, что он толкает храмовую статую, укоренённую в каменном лотосе. Руки лаода были твёрдыми и на удивление тёплыми, если не сказать, что горячими, и при этом сухими. Золотые глаза не мигали, губы не шевелились — всё в нём стало неподвижным, словно он и впрямь окаменел. Даже шёлк его ифу перестал колыхаться мелкой волной. Ну давай, сдвинься ты хоть на волос, чёрт тебя подери! Цзянь И так отчаянно давил на чужие ладони, что не заметил, как его собственное дыхание превратилось в пыхтение, как скорчилось покрасневшее лицо и как предательски тихо заскользили кроссовки. Тут лаода улыбнулся. Вывернув руки, он шагнул в сторону, и лишь мгновением позже Цзянь И осознал, что летит вниз. Бетон ушёл из-под ног, качнулся перед глазами, зовя в свои безжалостные объятия, и вдруг остановился у Цзянь И перед носом, близко-близко, так что он видел каждую пору и каждую трещинку на бетоне как на ладони. Как на горячей сухой ладони, схватившей Цзянь И под локоть за миг до падения. Отдёрнув локоть, Цзянь И сел на колени и начал откашливаться — в горле застрял комок то ли воздуха, то ли сотрясавшей всё тело досады. — Нужно было дать мне упасть, — прохрипел он, поднимаясь на ватных ногах. — Ты мог разбить себе лицо. Мне бы этого не хотелось. — Потому что я бы перестал походить на вас с матерью? — бросил он раздражённо и пожалел, что не удержал вопрос за зубами, когда лаода обжигающе холодно взглянул на него. — В тебе ещё много злости, Сяо И. Злостью не победить, как ни пытайся. Ты можешь оттолкнуть мои руки с разбегу, но, боюсь, только переломаешь свои. Впрочем, вдруг это пойдёт тебе на пользу? Поживешь немного без рук и станешь ценить то, что есть у тебя от рождения. Цзянь И обиженно отвернулся. Как бы он ни хотел возразить, что лаода не имел никакого отношения к тому, что «есть у него от рождения», тот оставался прав в главном: злость только мешала. Разъедала глаза, словно пот, которым Цзянь И обливался, как после долгой пробежки, а не всего-навсего жалкого спарринга, где лаода не повёл даже бровью. — Повторим ещё раз. Не забывай про дыхание и попробуй направить энергию ци в ноги. Представь, что врастаешь в пол, будто дерево. Держи поясницу ровно, не наклоняйся и не опускай лицо вниз, если не хочешь сломать нос при падении. Как ты просил, больше я тебя ловить не буду. После этого раза был третий, затем четвертый и пятый. Падал Цзянь И теперь руками вперёд, награждая себя синяками и ссадинами за самоотверженность, с которой бросался на противника. Когда он в шестой раз зачерпнул бетонную крошку, лаода, будто сжалившись, произнёс: — Надеюсь, ты заметил, что я не толкаю тебя в ответ. Сейчас ты борешься с самим собой. И сам себе проигрываешь. Встряхнув уставшие руки и выпрямив плечи, Цзянь И сделал вдох и выкрутил все регуляторы воображения, пытаясь представить, как энергия ци движется вдоль его тела разноцветным потоком, как утекает в землю сквозь ступни, как возвращается обратно, и как ладони его становятся крепкими, взгляд — ясным, а дух — непоколебимым. Хорошо. На сей раз он воспользуется подсказкой лаода. Коснувшись его ладоней — расслабленных и по-монашески чистых, — Цзянь И замер в бездействии. Лаода смотрел на него испытующе, но Цзянь И не поддался, и, бог знает, как долго они простояли вот так в ожидании, кто из них начнёт давить первым, пока лаода наконец не сдержался и не оттолкнул Цзянь И от себя. Играючи, не кончиками пальцев, а пяткой ладони. Цзянь И даже не ощутил удара, словно невидимый крюк зацепил его под лопатки и протащил на несколько метров назад, после чего он запнулся и потерял равновесие. Лаода медленно опустил руки. Удивительно, но вопреки унижению и ушибленной заднице, Цзянь И как будто бы больше не злился. Напротив, он был восхищён, как восхищаются дети, узнав, что невероятное существует, и не где-то далеко, а прямо под носом. Ничего себе! Оказывается, лаода умел и такое. Нет-нет, его отец умел и такое! — Это было круто! — С лица Цзянь И не сходила улыбка, даже когда он ойкнул, схватившись за ягодицу. — Где вы учились ушу? — Тебе и правда интересно? — лаода поднял брови. — Ещё бы! Я думал, такие трюки бывают только в кино. Хмыкнув, лаода вновь завёл за спину руки и направился к парапету. Заговорил он не сразу. Наверно, взял время, чтобы подвергнуть цензуре первоначальную версию, непригодную для уха Цзянь И, с трудом доковылявшего до края крыши. — Мой бофу был последователем одного знаменитого мастера из Хэнаня. Он никогда не церемонился со мной, даже в детстве. Любое проявление лени наказывалось троекратным трудом, так что, бывало, на утро я не мог не то, что ходить, но и пошевелить пальцем. Именно бофу поставил мне мозги на место. Научил, что нельзя перешагнуть за пределы физической слабости, увязая в постоянной жалости к себе. Когда-то бофу взял меня с собой на этот остров на полгода. Здесь мне открылось многое. — Лаода замолчал и прикрыл глаза. Его руки сцепились в замок, и он поигрывал большими пальцами, вращая их друг вокруг друга, как будто нервничал. — Ты ещё будешь скучать по этому месту. Я скучаю по нему каждый раз, когда возвращаюсь на материк. Скучаю по тому, что нельзя забрать с собой. Скучаю по тому, кем могу быть только тут. Что-то затрепетало в ветках над крышей. Подняв голову, лаода с интересом учёного наблюдал, как мечутся и беседуют птицы за ширмой сосновых иголок. Его слова прозвучали для Цзянь И очень странно, но ещё более странной была неподдельная искренность, с которой лаода отзывался об острове. Даже про маму тогда в кабинете он говорил с совсем иным чувством. Считай, почти без него. — Не знаю, — ответил Цзянь И, пожимая плечами, будто вообще был какой-то вопрос. — Не понимаю я тяги у взрослых держаться подальше от того, что им нравится. Если вам так хорошо на острове, вы могли бы его не покидать. — Ты бы хотел этого, Сяо И? Чтобы я остался здесь, с тобой? С криками выпорхнув, птицы растворились в утреннем небе. Цзянь И взглянул на горизонт. На зелень деревьев, ещё не тронутых осенью. На мерцающий треугольник синего моря. На облака вокруг солнца, с тлеющими, как у зажжённой бумаги, краями. Он мог бы сказать что угодно, но решился быть откровенным, пускай лаода совершенно не заслуживал этого. — Да. Мне было бы не так одиноко. Но больше всего я хочу, чтобы мы вернулись домой. Вместе. Тишина затянулась. Цзянь И пытался угадать, задел ли что-нибудь своим ответом, но лаода уже закрылся от него, стал непроницаемым и молча осматривал так любимую им панораму, словно это не его сын произнёс по-настоящему важные для любого отца слова, а ветер шепнул что-то в ухо. — Пока закончим на этом, — наконец сказал он. — Мне пора идти. — И это всё? — возмутился Цзянь И. Он только-только стал получать удовольствие от тренировки и, страшно признаться, их разговора. — Маньчи занимается со мной гораздо дольше. — Ты можешь продолжить практику сам. — Могу, но заниматься тайцзи одному так скучно… — Скучно? — Лаода сощурился на Цзянь И, и по его суровому тону стало понятно, что грядёт проповедь. — В этом всё дело, в твоей несерьёзности. Ушу — это не то, чем ты занимаешься пару часов, как математикой, а потом забываешь о нём и продолжаешь вести свою «нескучную» жизнь. Если ты встаёшь на путь ушу, дисциплина и сдержанность должны касаться всего, в том числе твоих повседневных поступков. Где есть ушу, там нет места праздности и беспорядку. Схватив Цзянь И за правое запястье — так резко, что тот не успел воспротивиться, — лаода надавил большим пальцем на лучевую артерию и покачал головой. — Твой пульс рассеянный и торопливый, а ладони холодные, как у женщины. Всё из-за дурных привычек. Чем ты занимался утром, Сяо И? Удивлённый вопросом, Цзянь И так растерялся, что забыл убрать руку. Неужели, от него так несло травкой, что лаода догадался? Значит, вот как бывает, когда родители тебя ловят с поличным. Цзянь И часто слышал от одноклассников, как отцы заставляли выкуривать их целую пачку за раз, чтобы спасти от вредного пристрастия. Если метод рабочий, не поставит же лаода перед ним целый мешок мамучжи? В любом случае, Цзянь И не собирался давать показаний и подставлять этим самым Фукаму. — Ничем. Я проснулся, умылся и поднялся на крышу. — Можешь не сознаваться мне, если при этом ты честен с собой. — Отпустив запястье, лаода дотронулся до волос Цзянь И, убрал их с влажного лба, и тот сглотнул от волнения. — «Кто покоряется желаниям ушей и глаз, тот повреждает гармонию крови и пульса». Семя цзин — наше духовное начало. Ты должен копить семя, когда оно в недостатке, и тратить, лишь когда оно в избытке. Тогда иньская и яньская ци придут в равновесие, дух шэнь будет в целости, и тебе откроется настоящая сила. Ты ведь уже встречаешься с девушками, Сяо И? А?.. Цзянь И отшатнулся и, посмотрев с недоумением, на всякий случай повторил про себя всю ту чушь, которую только что услышал. — Чего, блин?.. Я… Я не…Я не хочу об этом говорить! — Скрестив руки, он стал топтаться на месте в надежде успокоиться и вернуть себе нормальную речь. — Да и какая разница? Где я сейчас должен взять девушек, чтобы встречаться с ними? Что-то я не вижу здесь толпы прекрасных фей! — Ты видишь только то, что хочешь увидеть. Открою секрет: наши души связаны с потусторонним миром, и мы способны попасть туда, когда спим. Если рядом нет девушки, с ней можно сочетаться во сне. Но, чтобы всё прошло как следует, ты должен практиковать «нефритовое запирание» и другие техники сбережения семени цзин. А не онанировать, когда приспичит, как похотливая обезьяна. Цзянь И остолбенел. Он вспомнил лицо Чжэнси из утреннего полусна — глаза, затуманенные алкоголем, блестящие слюной губы, а потом — жар между ног, скользкий член в горячей ладони и это растворяющее до пятна на простыни ощущение мимолетного, но такого реального, живительного счастья. Единственного, что было доступно Цзянь И в этой поганой дыре. Доспех равнодушия, что еле держался на тоненькой ниточке, развалился под стыдливыми ударами сердца. Может, не только Цзянь И пришёл на крышу накуренным? Иначе как ещё объяснить весь тот фантастический и омерзительный бред, который нёс лаода с таким же напыщенным видом, с каким разглагольствовал про Ли Цяо, горькую пищу и музыкантов. Но, даже если лаода был под кайфом, откуда он всё-таки знал? В отсеке же не было камер? Или интуиция не обманула Цзянь И, и он действительно всё это время жил в грёбаном тв-шоу? — Что ж, вам и правда пора, — тихо сказал он, не оборачиваясь на лаода, чтобы не подавиться от ярости и не начать опять выкашливать слоги. — Благодарю за урок. Вот так, вот так. Он почти справился. Теперь нужно было просто уйти, вернуться в отсек и переворошить там всё сверху донизу, повыдёргивать пустые глаза и бросить их на стол во дворе или утопить в умывальной. Да-да, утопить, как жуков-паразитов. — Сяо И, обещаю, мы вместе вернёмся домой. — Голос лаода настиг Цзянь И на середине крыши, и тот невольно замедлил шаг. — Тогда я расскажу тебе о тайных методах внутренней алхимии, которые мой бофу постигал в Хэнане. Как правильно смешивать янскую ртуть с иньской серой. Как близость с разными женщинами поможет укрепить тело и дух. Я передам тебе эти древние знания. Если, конечно, ты не соврал мне, что хочешь учиться. Остановившись, Цзянь И глубоко вздохнул. Потом снова, ещё раз, ещё и ещё, пока не почувствовал то самое головокружение и ту самую тесноту в груди, словно воздух обернулся водою. И хотя он не мог похвастаться ясностью мысли, всё, что касалось отца, стало вдруг очевидным. Обозримым от края до края, точно Цзянь И оказался на высоте птичьего полёта, откуда было видно не только остров, но и весь материк. Не только настоящее, но и прошлое. Прошлое, где Цзянь И становился свидетелем маминой боли и не понимал, чем ей помочь. Где иногда, вернувшись с работы в потёмках, она засиживалась на кухне, и оттуда доносились фруктовый дым и песни Терезы Тенг, пронзительные и нежные. Зайдя однажды на кухню, Цзянь И увидел, как мама сидит у окна, смотрит на полную луну и подпевает одними губами: Ты спросил, как сильно я тебя люблю? Мои чувства настоящие. Моя любовь настоящая. И моё сердце — полная луна. «Мама, ты что, плачешь?» «Ты.. Ты чего не спишь, Сяо И?» «Что-то случилось?» «Нет-нет, малыш. Всё хорошо. Просто… просто у этой женщины такая печальная судьба, и мне её жаль». «У той женщины, которая поёт?» «Да… У той, которая поёт». «Расскажешь мне?» «Ох, это долгая история. Все, кого она любила, покидали её». «Но почему? Потому что не любили её по-настоящему?» «У взрослых всё сложно, Сяо И. Хотя, наверное, ты прав. Потому что не любили её по-настоящему». — Надо же. — Цзянь И повернулся на лаода. Губы дрожали, в глазах кололо. — Теперь я понял, чем ты занимался, когда годами не показывался маме, делая вид, что отгораживаешь нас от какой-то беды. «Укреплял тело и дух». Лаода долго молчал, и Цзянь И успел ощутить горькую радость, что прижал его к стенке, принудил к раскаянию, но, разумеется, ему опять померещилось. Померещилось, что лаода не только услышал и понял Цзянь И, но и был способен хоть на какие-то нормальные чувства. — Для мужчины нет ничего предосудительного в том, чтобы сочетаться с другими женщинами. Предосудительно делать это с мужчинами. Болезненно усмехнувшись, Цзянь И агрессивно замотал головой. Ну уж нет, этот урод не заставит его поверить в то, что это он, Цзянь И, был не в порядке! Что это с ним всё, блядь, не так. Что это он достоин осуждения и поэтому его нужно переделать, перелепить, но сначала, конечно же, растоптать. Разложить до материй, субстанций и пневмы, до гармонии пульса и несущей в себе гены морального уродства крови. Цзянь И это больше не интересно. Пусть лаода строит на него какие угодно планы. Пусть угрожает, манипулирует, дрочит на себя не кончая, как один из пьяных бессмертных, или чем он там занимается в высокой башне над морем, над Шанхаем, в городе Пяти баранов или где-то ещё. Пусть делает всё, что ему, нахуй, заблагорассудится. Отныне Цзянь И не собирался участвовать в этом посмешище даже под страхом собственной смерти. — Ты такой жалкий. Ясно, почему тебе так нравится моя преданность. У тебя нет ни грамма её. Добравшись до выхода, Цзянь И решительно толкнул дверь и, конечно же, встретился нос к носу с телохранителем. — С дороги. Он попытался его обойти, но Ачжи преграждал путь снова и снова. Тогда Цзянь И попробовал его оттолкнуть, но тот не шелохнулся. О, замечательно! Ещё одна бессердечная растущая из бетона статуя, познавшая все законы внутренней алхимии! Может, и его научили, как правильно трахаться со всеми подряд? — Ачжи! Крик лаода раздался как будто над ухом, хотя тот по-прежнему стоял вдали у парапета. Вняв приказу, телохранитель скрутил руки Цзянь И одной ладонью, а другой зажал ему рот с нераздавшимся отчаянным криком. — Отведи моего сына в отсек и запри там. Пусть постится без еды и воды, пока молится сотням будд за успех завтрашней встречи, как обещал.
