На берег наступает вода

      Дверь в отсек захлопнулась. Цзянь И услышал копошенье в замке и тяжёлую поступь заржавленного, но рабочего механизма.       — Чёрта с два я буду за тебя молиться! Выпустите меня! Ачжи, открой! Открой!!!       И даже хорошо понимая, что голос его теперь был приравнен к шуму чаячьих криков или скрипу ветвей, Цзянь И всё равно сделал единственное, на что сейчас был способен — отдался бесполезному гневу, стучал и бился, как мотылёк об стекло до тех пор, пока, наконец, не выдал последний, самый звучный аккорд на железной двери. Затем он сорвал с себя форму — нетерпеливо, будто от неё чесалось всё тело, — и в полном изнеможении упал на кровать.       Очнулся Цзянь И в середине дня. Дверь по-прежнему была заперта. Солнце янтарной кислотой заливало отсек, и он спрятался от него под подушкой. Сухие губы слипались, в горле першило, всё болело так, что и лежать оказалось мучением, хотя куда мучительнее было осознавать случившееся. Что он наделал там, на крыше? Зачем опять не сдержался? Нет, нет, он всё сказал верно, ему не о чём было жалеть, не за что извиняться — только не перед этим убожеством, вообразившим себя божеством... Рука потянулась к лодыжке, обыкновенно зачесавшейся под GPS-браслетом, и тут Цзянь И осенило. Точно! Он же хотел обыскать комнату и раздавить, если придётся, все передатчики и приёмники.       Обезболенный идеей фикс, Цзянь И шустро вскочил на ноги. Он ощупывал и простукивал стены, как археолог в гробнице, двигал туда-сюда мебель, поставил стул на письменный стол и, балансируя, осмотрел потолок, под которым, от смеси пыли с извёсткой, его разобрал чих, но ничего не было. Лишь слепой и глухой периметр бетонной ячейки, где Цзянь И слонялся по кругу, всё больше теряясь в догадках.       Что же тогда получается? Должно быть, он просто не оценил свою подростковую примитивность, а лаода ткнул пальцем в небо и попал ему в глаз, предположив, чем тот занимается каждое утро. Боже, почему Цзянь И так глуп и не понял этого сразу? С другой стороны, лаода наказал ему сидеть взаперти и молиться сотне будд, но, если в отсеке не было камер, разве мог он проверить, что Цзянь И действительно молится? А главное — что вообще в представлении этого психа значит «поститься без еды и воды»? И как долго придётся поститься? Цзянь И даже не завтракал — так торопился на крышу, а время уже клонилось к ужину, на который Чхун обещал приготовить димсамы с крабовым фаршем и водоросли, укрывавшие берег после прилива, точно мокрые волосы лоб. Сладко-солёную паутину, куда попадали мелкие рыбки, обречённые сгинуть в наваристом супе с яичным белком.       Цзянь И лёг обратно, прижав ноги к груди. Облизнул шершавые губы, сглотнул горечь жалкой слюны. Он ненавидел чувство голода — эту тупую первобытную воронку в животе, куда затягивало все желания и мысли и откуда всплывали тревожные воспоминания о недолгом, но мучительном отрывке детства, когда у мамы не ладилось с работой. О том, как мама однажды вернулась с рынка, а Цзянь И, глядя, как та выкладывает на стол корневой сельдерей и соевую пасту, не сдержался и нагло спросил, почему они не могут поехать к бабушке с дедушкой и наконец поесть мяса.       — Твой дедушка сказал, что не будет нам рад, — ответила мама и с хрустом отвернула голову сельдерею.       Казалось, Цзянь И уже тогда понимал, что в этом бережном нам из уст матери всегда крылось тебе из уст деда. Тебе, сыну маргинала, бросившего тебя, как балласт, что повис теперь на шее их дочери — способной и красивой женщины, ушедшей из магистратуры и не сумевшей стать известным фитобиологом по твоей и лишь твоей вине. Впрочем, Цзянь И не обижался на дедушку. Да, родители мамы не встречали его на пороге с объятиями, но они бы не бросили своих дочку и внука на голодную смерть. Просто мама не хотела платить за их помощь достоинством, попранным и воссобранным ей по кусочкам, как собирала она и склеивала сухие, разломанные в пыль цветы в гербариях на пружинках.       Знала ли мама, что отец, оставивший их якобы по серьёзной причине, мог изменять ей направо и налево? Что он — собрание масок, наслоенных друг на друга, как резные лаки, под которыми всего-навсего забитый в темноту гвоздь? Вопросы сыпались клочками бумаги из маминых фитоальбомов, до слёз кололи глаза. Не в силах ответить, Цзянь И укрылся от их колючей метели в уютной памяти о Чжэнси, но там его ждало коварное эхо последних слов лаода.       «Для мужчины нет ничего предосудительного в том, чтобы сочетаться с разными женщинами. Предосудительно делать это с другими мужчинами».       Сейчас, спокойно вдумавшись в услышанное, Цзянь И не обозлился, а, наоборот, рассмеялся — так, что сетка-рабица на кровати залилась вместе с ним язвительным хохотом. Предосуждённый на вечное осуждение, он вдруг почувствовал себя неуязвимым, глядящим снаружи на бронзовую клетку чужого стыда, куда набились все эти люди, которые шептали когда-то про него на спиной, тыкали скрюченными от брезгливости пальцами и так страстно хотели посадить его рядом с собой, что убеждали всеми неправдами, будто за пределами клетки, как в ледяном космосе, ничего нет. А теперь к ним присоединился отец — жалкая форма непрожитой жизни. Порождение самой клетки, научившейся воспроизводить себе узников из собственных прутьев.       Смех перешёл в приступ кашля. Утихомирив его, Цзянь И приподнялся и сел у стены. На полу лежала скорченная бутылка — мутная изнутри, надрезанная и опустошённая, она напоминала не то раковину с засохшим моллюском, не то использованный презерватив, вроде тех, что сохли под окнами в тесных проулках, через которые они с Чжэнси срезали дорогу от остановки до школы. Цзянь И показывал на них с криками «Сиси, знаешь, что это?» или «Фу, здесь кто-то трахался!» и искренне веселился, когда пунцовый Чжэнси отчаянно шикал на него, озираясь, как бы кто не услышал его бесстыжего друга.       Ах, Чжэнси, его Чжань Чжэнси. Будь у Цзянь И силы, он бы подрочил снова, с тройным усилием и громогласным стоном, смотря в необнаруженную камеру отцовских глаз и думая о Чжэнси, разделяя с ним и только с ним свои шэнь, цзин и ци, пространство и время, жизнь и смерть, как пообещал однажды себе и навсегда запомнил, где и когда дал это обещание. Выпустил его наконец-то на волю, как птицу, что оперилась уже давным-давно.       Это случилось полтора года назад, в день Дуаньу. Он и Чжэнси продирались сквозь толпу на набережной Великого канала, чтобы посмотреть, как сложенные из золотого света драконьи лодки скользят под арками горбатых мостов, как дрожат отражения гирлянд на воде, как запускают фейерверки над крышами Старого города. Им повезло занять место у самых перил, но желающих встать поближе было так много, что Цзянь И то и дело теснили обратно в толпу, толкали в спину и наступали на ноги, а от разговоров и громкой речи из репродуктора вдруг закружилась голова. Он не помнил, как у него сбилось дыхание и потемнело в глазах, но помнил, как Чжань Чжэнси крепко обнял его со спины, не оставив и шанса упасть, даже если бы подкосились ноги или целая набережная обрушилась в бездну.       — Ты в порядке?       — Да.       — Уверен? Можем уйти.       — Нет, мы останемся! Правда, здесь очень громко…       Одна из рук отпустила талию Цзянь И, и он вскоре почувствовал, как наушники Чжэнси закрывают его слух мягкими амбушюрами. Как агрессивное многоголосье праздника сменяется одним-единственным голосом, поющим его любимую песню — Paradise от Coldplay.       When she was just a girl       She expected the world       But it flew away from her reach       So she ran away in her sleep       Обернувшись, Цзянь И удивлённо посмотрел на него. Он был уверен, что Чжэнси, как всегда, не удержится на обжигающей нити накаливания меж двух сердец, что он сдастся и отведёт взгляд. Только Чжэнси не отвёл, и они смотрели друг в друга дольше обычного. Дольше дозволенного. Высеченные из ночи искры фейерверков падали одна за другой в темноту карих глаз, где всё плавилось воедино — сомнения и желания, дружба и любовь, прошлое и будущее. Мир вдруг стал ослепительным, как наутро после долгого сна, и так сильно пах порохом, словно родился из пены Большого взрыва всего мгновение назад.       Расщепленный на себя до и после, но как никогда целый в объятиях Чжэнси, Цзянь И вернулся лицом к небу, на котором распускались зримые всеми цветы, грохочущие и прекрасные, но сами по себе занимавшие его куда меньше, чем их разноцветные всполохи на сплетении их с Чжэнси рук.       This could be para-, para-, paradise       This could be para-, para-, paradise       This could be para-, para-, paradise       Oh-oh-oh-oh-oh, oh-oh-oh       Взяв «Гибсон», Цзянь И повторял раз за разом припев, пока многократные «Oh-oh-oh-oh-oh» не слиплись в протяжный стон и он не согнулся над гитарой, обнимая её животом так, что изгиб деки впился под рёбра.       Теперь и ему остались только сны о рае, из которого он был выдернут.       Солнце на стенах краснело, стыл воздух в преддверии вечера. Лаода, наверно, уже покинул остров и направился в свой город Баранов. Плевать, туда ему и дорога, но неужели он не распорядился, чтобы охранники принесли его сыну хотя бы немного воды? Жажда терзала Цзянь И, мешала сосредоточиться, не давала уснуть. Застряв между дрёмой и изнурительным бодрствованием, он всё-таки помолился, но о своём — просил у небесного квадрата, чтобы его заключение скорее закончилось. Молиться об отцовском Цзянь И, разумеется, не собирался. Во всяком случае, от души и всерьёз. Но, может, чтобы выйти отсюда, ему следовало, как послушному ученику, поднять руку и учтиво соврать, что он выполнил все задания? Ведь именно послушания — тотального, каким способен похвастаться лишь дорогостоящий инструмент, — лаода ожидал от других.       Когда в коридоре раздались голоса, Цзянь И тут же сорвался к двери.       — Ачжи? Я сделал, как велел лаода! Я помолился за его успех сотне будд! Маньчи гэ? Чхун? Лесли? Вы там? Я помолился, слышите? Слышите?! Я хочу пить! Выпустите меня! Я же помру так!       Голоса удалялись, и вскоре по ту сторону наступила тишина. Белый шум отключенного канала. Абсолютное безразличие, с которым Цзянь И здесь раньше не сталкивался.       Отчаяние вдруг стиснуло горло железной кангой. Приникнув к двери плечом, Цзянь И съехал на пол. Жизнь на острове была никчёмна, планы лаода — непроницаемы, но все эти полгода он свято верил, что его безопасности ничего не грозило, ведь безопасность выдавалась за предлог для его заточения. Но что, если у его проступков, как у проступков всех, кто подчинялся лаода, был предел даже в пределах этого смехотворного театрального представления? Что, если оскорбление, которое Цзянь И нанёс лаода, оказалось из числа непростительных? В прежнее время хозяин семьи мог заморить голодом любого, кто провинился пред ним, родного или малознакомого, и никто не спросил бы с него, не прижал бы к ногтю. Ведь таким и был лаода? Фанатом неких «прежних времён», из которых он являлся на остров, словно бог из машины, только не чтобы спасти положение, а, наоборот, ухудшить его.       Почему Цзянь И вообще был уверен, что лаода в нём нуждался? Потому что лаода утверждал, что любил его маму? Потому что называл себя отцом? Потому что рассказывал Цзянь И про их будущее вместе, будто в надежде перелицевать их прошлое порознь? Или потому что Цзянь И всё это время, с самой первой минуты, когда очнулся от транквилизаторов на скользком сидении вертолета и увидел внизу бескрайний океан, боялся и на секунду подумать, что его увезли из дома, не чтобы спасти, а по иной или даже противоположной спасенью причине?       Панические мысли кишели, как мушки над падалью, застилали ум гнусной тучей. Цзянь И стал задыхаться, точно вечернее солнце выжигало последний воздух в отсеке. Оперевшись на покрытые ссадинами руки, он сел в позу лотоса и, с трудом вспомнив, чему научился сегодня — сегодня? Это правда было сегодня? — приступил к обратному дыханию.       Вдох животом. Выдох через рот. Вдох животом. Выдох через рот. Вдох животом. Выдох через рот. Вдох… животом. Выдох… через рот. Вдох… животом. Выдох… через… рот. Вдох… животом… выдох…через…р…       Когда Цзянь И вернулся в сознание, за решёткой была ночь. Сложенные в лотос ноги онемели, живот впал, рот высох так, что открывать было больно. Ему хотелось в туалет, и он разозлился на себя за то, что с утра проколол единственную бутылку ради странной забавы, при воспоминании о которой теперь воротило. Как и оттого, что пришлось сделать, зажав большим пальцем прокол на бутылке.       Зловоние разносилось по комнате, и воля Цзянь И стремительно высыхала, превращаясь в такую же зловонную лужу. Рой гадких мыслей вновь кружился над ним, выписывая тревожные фигуры погибели, и Цзянь И уже склонялся к тому, чтобы подчиниться лаода. Просто сделать, что было велено. Разве это так трудно?       Медленно приблизившись к окну, он опустился на колени. Прислонил сложенные ладони ко лбу.       «Что ты делаешь, дурачок?» — зазвучал вдруг возлюбленный голос рассудка и так явственно, словно был за спиной. — «Ты же проверил, что он не видит тебя, зачем разыгрывать спектакль? Не давай водить себя за нос!»       «Может, ты прав. Как всегда прав. Но я больше ни в чём не уверен. Что, если он, как в тайцзи, способен на нечто такое, что бы ты посчитал невозможным? Что, если ему не нужны камеры, чтобы видеть меня? И наказание не закончится, пока я не сделаю то, что он повелел? Пусть даже я не знаю имён сотни будд и как правильно им молиться».       Закрытое веко полумесяца горело на сиреневом небе. Что, если под масками лаода был вовсе не гвоздь, а золотой глаз в пустоте?       О, Будда Майтрейя, благослови моего отца и его дела на успех!       О, Будда Майтрейя, благослови моего отца и его дела на успех!       О, Будда Майтрейя, благослови…       На рассвете дверь в отсек была приоткрыта. Добравшись до кухни, Цзянь И варварски пил прямо из бака, после чего накинулся на вчерашние димсамы. Крабовый фарш кислил и хрустел на зубах, но Цзянь И съел всё подчистую, не задаваясь вопросами. Он отдыхал от раздумий, чтобы потом, когда воронка голода схлопнется, встретить готовым сокрушительный стыд. Стыд за то, как был слаб его дух и как дёшево он разменял свою гордость на пару кружек воды и тарелку вонючих димсамов. За то, что дал водить себя за нос. И за то, что до сих пор не чувствовал сердца нигде, кроме пят.       Целый день Цзянь И никто не трогал, и он тихо сидел с учебниками на крыше, где стены не давили на грудь, а двери вели только вовнутрь, когда двор сотрясла отборная ругань. Притулившись к перилам, Цзянь И посмотрел вниз, на макушки охранников, мельтешащих без толку, как потерявшие ценный груз муравьи.       — Если Сяо Хао не врёт и сделка в Гуанчжоу накрылась, мы в жопе! — орал и плевался Маньчи, которого Цзянь И не видел таким разъяренным с тех пор, как обокрал его летом.       — Зачем ему врать? Хао гэ был там, когда показывали товар. Он своими глазами видел, как у покупателей перекосило морды, когда оказалось, что вместо обещанной киновари Тигровый бальзам привёз Красному Фармацевту труху в нефритовых тушечницах!       — Лаода долетел в Гуанчжоу за четыре часа, товар был в установках, но всё равно деградировал.       — А я говорил! Говорил, что так будет, пока мы грузили товар. Хер знает, сколько заплатили лаборатории, которая делала их, но выглядели эти грёбаные установки, как холодильники для пива. Тоже мне, климат-контроль!       — И почему бы этой суке Фармацевту не прилететь прямо сюда, а? Устроили бы ему экскурсию по органическому производству, да сразу с дегустацией.       — Вот-вот! А теперь что? Блядский род! Блядская киноварь! Если Фармацевт потерял лицо по вине Бальзама, читай, по вине лаода, мы все, все-е-е-е поголовно в жопе.       — Выходит, лаода теперь нескоро за товаром вернётся? Если Бальзам вообще не откажется от идеи с киноварью. Или от самого лаода.       — Не гони, не будет Бальзам убирать лаода. Он знает, что они друг у друга на мушке, и без одного не станет второго. Не забывай — у них до сих пор общий враг.       — Да, Лесли ко, тут ты прав. Маньчи ко, Сяо Хао сказал, что будет со сделкой? Сколько нам ещё тут сидеть?       — Ага, десять тысяч раз, как будто лаода с кем-то делится планами! Он даже мне давно ничего не говорит и ни во что меня не ставит, прилетает без предупреждения, будто хочет застать нас врасплох. А мы что? Делаем свою работу, выполняем свои обещания и уже чёрте сколько на материке не были! И ради чего? Не знаю, как вас, а меня тошнит от этого острова! Днём подыхаешь с тоски, просираешь жизнь, а ночью — сны ебанутые. Может, с накурки, но я, если не накурюсь, вообще заснуть не могу.       — Я тоже хреново сплю, хотя бросил курить и с товаром в двух масках работаю. Не в накурке дело.       — Ладно вам, разнылись, как дети. Кстати, про них — что Сяо Хао сказал насчёт пацана? Он застрял вместе с нами?       — Ничего не сказал, всем посрать. А если на пацана всем посрать, на нас так тем более... Эх, а я так надеялся, что встречу Новый год в Сучжоу. Повеселюсь с проститутками, нормально пожру, но всё в жопу, всё… Всё.       Свесившись с края, Цзянь И безучастно разглядывал свои ладони: мелкие царапины от падений на шершавый пол, ушибы на костяшках пальцев, поломанные ногти. Что бы ни случилось там, в Городе Баранов, молитвы Цзянь И не помогли лаода, и на миг перед тем, как отправиться в лимб безнадёжности, он испытал бессмысленное, но глубокое удовлетворение, осознав, что лично приложил руку Будды со сложенными в лотос пальцами к отцовскому невезению.

* * *

      Дожди и туманы окутали остров. Холодное море топило прибрежные деревья, размывало тропинки и забиралось по скалам на отмеченные солью высоты. Серый пляж слоился непереваренным мусором и огненно-рыжей кедровой щепой. А потом выпал снег — мелкий, бессильный надолго остаться у берега, но всё-таки снег. Белый, как память новорождённого, и абсолютно такой же на вкус.       Время петляло и завязывалось в узлы, словно оброненная катушка ниток, и Цзянь И прекратил отслеживать его, отмечать по-зимнему короткие дни, отсчитывать лунные месяцы. Просыпаясь в темноте, он желал доброго утра Чжэнси, представляя, как тот собирается в университет: затягивает ремень на брюках, расправляет ворот рубашки над горлом жилетки, ерошит волосы фирменным взмахом расчёски. Вытащенные из ящика фотографии покоились на столе, и тёмные чернила выцветали оранжевыми пятнами вместе с надеждой Цзянь И на перемены. Со снегом пришла белая ясность в одном — он мог надеяться лишь на себя, а потому вернулся к плану побега: к карте предполагаемой местности, нарисованной по учебнику географии, к бесхозным лодкам по ту сторону скал и драконьему острову на горизонте.       Проходя мимо генераторной, Цзянь И иногда шмыгал внутрь и рассматривал дверь, ведущую в пещерный проход. Карта-ключ из журналов Маньчи поселилась в кармане спортивных штанов. Липкая от слишком частых прикосновений, белая, точно битый пиксель на телеэкране, возвращающий зрителя в реальность.       Всякий раз Цзянь И думал рискнуть и открыть электронный замок, но боялся потратить возможно единственный шанс, так что терпеливо ждал и готовился. Он стал серьёзнее относиться к тайцзи: практиковал дыхание два раза в день, выучил шестьдесят четыре формы и крепче стоял в туэйшоу — набирался смелости перед броском в неизвестность, словно скрытое в ней можно выстоять на ногах и побороть на руках, как фигуру во тьме.       — Лаогэ, ты знаешь, как обездвижить человека через точки на меридианах? — спросил однажды Цзянь И, тяжело дыша после спарринга.       — Не знаю. — Маньчи, что теперь тренировал Цзянь И с куда меньшим энтузиазмом и вечно был в поганом настроении, посмотрел с недоверием. — А знал бы, всё равно не сказал — техника опасная, можно убить, если не рассчитать силу. Или, наоборот, как следует рассчитать.       — Так ты боишься, что я разделаюсь с тобой?       — Может, и боюсь! Ты же только притворяешься пай-мальчиком. Я тебя насквозь вижу, говнюк.       — Полегче, ты говоришь с будущим шаое! — возмутился Цзянь И скорей в шутку, но Маньчи рассмеялся неожиданно громким и гнетущим смехом, так что стало не по себе.       — Да-да, истинный шаое, мать твою! — сплюнул он себе под ноги. Налитые красным глаза с усмешкой обшарили Цзянь И сверху вниз, и тот ощутил себя унизительно голым, как бывало только в разговорах с отцом. — Не спорю, ты парень исключительный, раз вышел из семени лаода. Но ты же не веришь всерьёз, что кто-то из наших пойдёт за тобой? И, главное, что ты один такой, как бы сказать, чтоб ты не расхныкался… будущий шаое?       Эти слова прогремели как выстрел, застряли в солнечном сплетении. Там, куда лаода в их последнюю встречу нежно стукнул Цзянь И самым краем ладони и отбросил на другой конец света.       — Нет, конечно не верю. Только полный дурак может верить в такое.       Cнег задержался на острове: вился над морем рваной фатой, набивался в сосновые лапы, твердел и срывался с грохотом вниз. Выйдя на берег, Цзянь И подставил снегу лицо, и оно тут же покрылось слезой — холодной и щекотливой, словно поцелуи в мороз.       — Чжань Сиси, ты любишь говорить, что я дурак. Но, может, только дурак способен на то, что я задумал? — Ветер уносил его шёпот в пучину, крутил и подбрасывал со снежинками ввысь. — Мы скоро встретимся, я чувствую это. А ты, Сиси, чувствуешь нашу встречу? Чувствуешь … меня? Дай мне знак, какой хочешь. Что угодно, лишь бы всё это снова имело хоть какой-нибудь смысл.       Буря усилилась.       Волны забили так оглушительно, что, казалось, вот-вот отколют от берега край, затем ещё один и ещё, и не остановятся, пока не расколотят весь остров, как тарелку на скомканной скатерти, молотом небесного гнева, но Цзянь И не испугался его. В груди стало жарко и сладостно, точно снег теперь не хлестал его по щекам, а морское дно не подбиралось к продрогшим в летней обуви ступням.       Его путеводная нить убегала за горизонт, и он наконец-то отчётливо видел её. Тонко-красную вену на чёрно-белом запястье всё ещё реального мира.       Недели спустя погода наладилась, пали стены воды и море вспомнило, что бывало спокойным. В небе ещё не погасла денница, когда Цзянь И с мешком припасов спустился на первый этаж. Он двигался на цыпочках, в густой темноте, как вдруг щёлкнул включатель, и хриплый голос огрел его по затылку.       — Ну и как это понимать?       Дверь в генераторную была заперта на амбарный замок. Стиснув зубы, Цзянь И повернулся — нарочито медленно, будто ему пригрозили оружием. Маньчи стоял у входа в свою комнату, щуря одичавшие без сна глаза.       — Решил прогуляться.       — С какой стати?       — Ни с какой. Решил и всё.       — Гляди, какой решительный. Ты же в курсе, что ворота ещё закрыты?       — Нет, не в курсе.       — Врёшь. Что в мешке?       — Консервы. Начался личунь, иду проведать старика. Мы здесь уже осточертели друг другу, так что не будете по мне скучать.       Маньчи напряжённо молчал, сверля Цзянь И недоверчивым взглядом, а затем прошёл мимо, опуская руку за пояс, где хранил длинный, похожий на орудие пыток ключ.       — Ну иди, раз решил, только будь начеку. Дорогу сильно размыло.       Открытые ворота загудели на ветхих петлях, и Цзянь И, до этого почти уверенный, что Маньчи или отлупит его, или отправит обратно в отсек, постарался скрыть удивление.       — С-спасибо, лаогэ.       Вырвавшись на прохладный, наполненный пробуждением воздух, он быстрым шагом, словно Маньчи мог передумать, выбежал за ворота. Конечно, он был огорчен первым провалом и тем, что охранники стали запирать генераторную. С другой стороны, он посчитал честным попрощаться с Фукамой. В этот раз уже по-настоящему.       Лес на развалинах пережидал зиму: плющ на деревьях съёжился, папоротники увяли, цитроны стояли пустые и голые. Всё было тихим и стылым. Всё отдавало кладбищенским холодом, и Цзянь И ускорился, стараясь не поскользнуться на склоне. Горная тропа ощетинилась высокой травой, так что идти было трудно.       Когда он забрался наверх, небо совсем уже выцвело и по зазубринам скал растекалось такое же бесцветное солнце. Приближаясь к поляне, Цзянь И догадался, что Фукамы здесь больше нет — дорожка к дому заросла, огород потонул в густом сорняке, парник побеждённо прогнулся, и из растворов между пластинками торчал сухостой. Стол со скамейками и крышу из тростника накрыла толстая простынь сосновых иголок. Всё выглядело диким и брошенным не дни и недели, а месяцы тому назад.       — Лаосоу? — Цзянь И настороженно постучал в дом. — Лаосоу, ты тут?       Просевшая дверь распахнулась с неприветливым скрежетом. Фукама никогда не звал Цзянь И в свою обитель, и тот не сразу переступил за порог, словно ждал приглашения от потревоженного сумрака.       Мешок с припасами остался поддерживать дверь, пока Цзянь И, ступая по земляному полу, осматривался в рассеянном свете затянутых бумагой окон. Дом излучал пыль и ту глухую, несопоставимую с жизнью тишину, от которой спирало дыхание. С потолка свисали гирлянды сушёных трав и грибов, на полках толпились коробки и банки, телевизор со встроенным видиком уснул в паутине. Лежанка старика была прибрана и заправлена, да так по-армейски ровно, что Цзянь И в который раз удивился его хозяйским привычкам. И всё же, куда он пропал? Неужели, вопреки сказанному, покинул свой остров?       Над лежанкой висел чёрно-белый снимок, где запечатлелась большая семья — загорелые и коренастые крестьяне, в плоских шляпах и светлых рубахах. Они глядели мимо камеры без всякого выражения, точно не понимали, зачем их поставили в ряд, но терпеливо ждали конца экзекуции. Детей было трое — самый маленький стоял перед женщиной, державшей его за плечо, и прижимал руку ко лбу, пряча глаза в тени. С краю над семьёй нависал мужчина в военной форме, который, в отличие от остальных, смотрел в объектив, прекрасно зная, откуда «вылетит птичка». Светлые, зачёсанные набок волосы блестели на солнце. Сухая улыбка растянула лицо, чьи ненавидимые по зеркалу черты нельзя было спутать с любыми другими. В углу был подписан год: 1933.       В горле встрял ком размером с целое яблоко. Что, если всё это время старик ненавидел Цзянь И так же, как ненавидел его отца, его праотца и всех этих людей, несущих пеплы пожаров с фискальной улыбкой на маске лица?       «Не зря говорят, если отец — грабитель, сын станет убийцей».       Насильно отвернувшись от снимка, Цзянь И шагнул к домашнему алтарю.       Статуя Личжи в доме Фукамы была вытесана из полена. Ожерелье из амаранта скрывало плоскую грудь, в круглых ушах блестели серьги из перламутровых раковин. Принесённые в жертву цитроны давно потемнели и высохли, благовонница из тёмной глины ломилась от праха. Поддавшись наитию, Цзянь И взял бурые палочки из замотанного в восковую бумагу пучка, прижал руки с ними ко лбу и закрыл глаза. Сглотнул, продавив внутрь ком — такой твёрдый, словно не был выдумкой совести.       — Прости, что обращаюсь к тебе… — Шёпот вышел жалким и хриплым, и на сей раз снежная буря не спрятала милосердно его в своём шуме. Смутившись, Цзянь И прочистил горло и продолжил уже смелее и громче. — Наверно, ты ненавидишь нас. Тех, кто пришёл когда-то на остров. Наверно, ты ненавидишь меня. Я не знаю, что я могу тебе дать взамен. Как могу искупить то, что сделали мои предки. Но, пожалуйста, если ты есть, прошу… Помоги мне вернуться домой.       Лицо Личжи — пять неглубоких зарубок на мягком дереве — выражало ещё меньше, чем лица семьи с фотографии. Подкурив палочки спичкой из алтарного коробка, Цзянь И поставил их в благовонницу и вновь сжал ладони в молитве.       Кислый дым — слишком подвижный в застывшем без хозяина пространстве, — закручивался к потолку, расползался над высокими полками, где стоял радиоприёмник. Цзянь И вспомнил, как старик любил слушать на нём пекинскую оперу, пока трудился на своей маленькой вотчине, и его захлестнуло неожиданной ностальгией по тому, что происходило уже на острове, почти год назад. Когда он смотрел за море в томительном, но полном надежд ожидании. Когда ещё верил — вот-вот, со дня на день, его заботливо ущипнут, этот затянувшийся сон наконец-то закончится и блёклые стены отсека обрастут цветными обоями из его родной комнаты.       На пороге Цзянь И оглянулся. Три слабых оранжевых огонька мерцали треугольным созвездием перед Личжи, по ободку оставленной в дар банки консервов сверкнул на прощание блик. Впрочем, мешок на плече не стал легче — Цзянь И взял приёмник с собой, и на пыльной канве, где он прежде стоял, зиял чёрный прямоугольник в свидетельство о пропаже.       Спускаться по размытой тропе было даже труднее, чем идти вверх. Цзянь И цеплялся за волосы травы и смотрел под ноги, когда что-то вдруг шевельнулось в лесу, заставив его обернуться и вглядеться в деревья. Солнце мастило верхушки руин, серебрило нанос влажной опавшей листы и выбрасывало из тени цитроны. Только не голые, какими Цзянь И ясно видел их по дороге сюда, а в ядовито-зелёной листве и с плодами, такими яркими, точно пылающими изнутри. Замерев, Цзянь И моргнул несколько раз, протёр глаза, что, уколотые радужными спицами света, кажется, подводили его на край сумасшествия. Только изображение на сетчатке никак не менялось, и оранжевые руки Майтрейи — глянцевые, ароматные, как в сезон хлебных дождей — упрямо тянулись наверх, стремясь ухватиться за холодные косые лучи.       «Ты знаешь, этого не может быть. Просто отвернись и ступай», — прозвучал возлюбленный голос рассудка, но трава ухватила за щиколотки, не давая уйти просто так, и Цзянь И, теперь боясь проморгать даже миг ниспосланного Кем-то видения, наблюдал, как в развалинах один за другим созревают цитроны. Как стволы одеваются в зелень и плоды загораются на ветвях, будто фонари-указатели на дороге к святилищу.       «ЦЗЯНЬ И».       Рот и глаза пересохли, пульс отдавался в висках эхом далёкого, но хорошо различимого зова. Вырвав из травы одну ногу, Цзянь И поскользнулся и сбежал, нелепо махая руками, со склона. Слетевший с плеча мешок остался лежать на тропе.       Лес начинался с враждебных зарослей — зонтики дудников царапали щёки, хрустели позвоночники папоротников, земля у корней была вязкой и лопалась под шагами, как скорлупа. Миновав первое чудесное дерево, Цзянь И перелез через колючую проволоку сухого вьюна, и месиво под ногами сменилось на мшистую кладку — здесь начиналась деревня. Пустая и дикая, она вырастала истлевшими домами и двориками, что были когда-то похожи на дом и на двор старика, но остров отобрал их, усыпил и задушил во сне. Дощатые стены надломились и сгорбились, на перекошенных окнах клочками висела бумага, ограду из тростника поглотил амарант. Деревня была бездыханной, но у каждого дома стояли цитроны и источали невидимый дым благовоний.       Сколько людей жило здесь во времена того снимка? И куда они делись, когда военные построили базу?       — Т-ты… — Слова вязли на онемевшем языке, клокотали в пене слюны. — Х-хочешь что-то мне показать?       Лес вздохнул ветром в ответ, и по ввалившимся крышам забарабанили шишки — гулко, точно горсть мелочи, брошенная в пересохший колодец.       Постепенно руины стали редеть, пока совсем не сравнялись с землёй. Деревня кончалась разорённой кумирней на краю большого оврага, но каменная кладка вела дальше вниз. В сырую ложбину, куда не доставало солнце.       «Не надо, иди скорее назад!», — повторял рассудок всё жалостливее, всё настойчивее, но любопытство держало Цзянь И за самые внутренности, тянуло многопалой рукой, и он безропотно спускался по ворсистым ступенькам в уютную мглу, успокаивая себя тем, что сумеет вернуться. Сразу, как только увидит, что должен.       Сосны смыкались над оврагом, как стенки вигвама, но дорогу не приходилось искать наощупь — цитроны сияли фестивальным огнём, и Цзянь И не сводил с них широко распахнутых глаз. Нечто ледяное порой касалось затылка, и по спине бежал холод, но Цзянь И знал, что нельзя оборачиваться, так же хорошо, как видел перед собой сверхъестественный путь. Так же, как ощущал боль в предплечьях, за которые щипал себя без конца с той самой секунды, как услышал приказ и подчинился ему, не прекословя.       Он стоял под огромным, каких в жизни не видел, раскидистым деревом, увитым гирляндами зрелых плодов. Глаза заслезились, обожжённые светом, но Цзянь И был не в силах закрыть их, словно ресницы пришили к бровям, и смотрел завороженно на раздутые пальцы цитронов. Все как один они с хрустом повернулись вдруг вниз, веля ему опустить голову и узреть, что росло у корней.       Ноги Цзянь И увязали в грибах.       Белые, с широкополыми шляпками, они расходились кругами, точно вода вокруг сорвавшейся с носа слёзы, от него и до самых границ мироздания. Наклонившись, Цзянь И осторожно сорвал один гриб, и на обломленной ножке проступил сок. Он был красным, как толчёная киноварь, и пах в точности, как помада. Да, верно, как помада. Как поцелуи с накрашенных на свидание маминых губ, лишь слегка касающихся его лба, когда они прощались в коридоре их тесной квартиры. Над порогом — тёплый свет абажура, за порогом — стужёная темнота, куда мама уходила всё чаще и чаще, словно готовясь однажды уйти насовсем.       «Не скучай, Сяо И. Мама скоро вернётся».       «Не скучай, Сяо И».       «Не скучай».       Опомнившись от мимолётной грезы, Цзянь И смахнул мокрое с век и вновь присмотрелся к грибнице. Что-то жуткое творилось в её недрах, что-то множилось и бурлило, и на чёрном, оголившемся лоскутке влажной земли он заметил вдруг движение неподвижного, будто сама земля шевелилась, выталкивая наружу из себя нечто. Нечто, похожее на бледно-синюю руку с ухватившими смерть, будто хрупкую бабочку, округлёнными пальцами.       В висках прекратило стучать. Сердце затихло, боясь быть услышанным. Холод заструился по венам, и прежде, чем Цзянь И признался себе, что знает, кому принадлежала рука, он принялся срывать с земли туго связанный саван, скручивать грибы и отбрасывать их, всей душой понапрасну надеясь, что он ошибается, как никогда. Надеясь ни за что не наткнуться на испачканный красным манжет суньятсеновки, на увитую прочными, как шпагат, гифами впалую грудь, на безжизненно-жёлтую муть обесточенных глаз под бессменной фуражкой.       Нет, нет, нет! Этого не могло быть! Не могло!       В ужасе Цзянь И пятился на четвереньках, глядя, как грибница выбрасывает покойного старика, а затем и десятки, десятки, десятки других, унесённых когда-то в лесную могилу, будто страшный секрет тем, кто сумел держать слово. Отдаёт их упрямо и нежно, точно море — человеческий мусор на берег, откуда он явился когда-то.       — Хватит! — Крик Цзянь И распорол тишину затупившимся лезвием. — Хватит, не показывай мне!       Он крутил и качал головой. Хотел спрятаться, отстраниться от безмолвного рождения мёртвых, но испугался своих же ладоней, истекавшим красным соком грибов, словно то были ладони убийцы. Да, всё верно, ладони убийцы. Или того, кто пожимал ему руки.       — Нет! Это не я, я не такой! Я никогда не стану таким!       Ноги будто окаменели. Грибница вцепилась Цзянь И в щиколотки, земля под ступнями шла дыбом, обнажая затылки убитых — большие и маленькие, белые и покатые, как шляпы юньли.       — Нет, нет, нет! Не показывай! Не показывай!!!       Завыв от невозможного ужаса, Цзянь И последним усилием воли отвернул себя от увиденного туда, откуда пришёл. К ледяному дыханию, обдавшему лицо снежной бурей. Шея хрустнула с неестественным оглушительным звуком, с каким мириады цитронов сорвались с ветвей, и кругом наконец-то стало темно. Темно.       Темно.       Темно.       Темно.       Только что-то единственное маячило яркой точкой вдали. Что-то тёплое. Тёплое и знакомое. Круглое, как абажур в бесконечно длинном, тёмном коридоре.       «Тук-тук-тук», — постучал кто-то с другой стороны темноты.       «Тук-тук-тук», — постучал снова.       «Тук-тук-тук».       «Тук-тук-тук».       «Тук-тук-тук».       «Цзянь И? Цзянь И, ты меня слышишь? Это я, Цзянь И, я, ................».       Тук-тук-тук.       Тук-тук-тук.       Тук-тук-тук.       Запах земли набился в нос, как трава в папиросу. Цзянь И чихнул, и незатейливый рефлекс выбросил его обратно в сознание. Тёмный провал наполнялся полуденным светом, чириканьем птиц и назойливым стуком — таким частым и гулким, будто стучали в барабан-колотушку.       У самого лица шевелились полупрозрачные, как яшмовая крошка, муравьи. Их самотёк заставил Цзянь И сфокусироваться и проследить, как они бежали рядком по ковру из забродившей листвы до бугристых корней огромного дерева, что вырастало из лона оврага, словно застывший атомный гриб. По раздутому кольцами жизни стволу прыгал обеспокоенный дятел и выколачивал туки. Они катались эхом, как бусины в пустом сундуке, под лесной крышей.       Сердце заколотилось, шею стянуло шнурком. Прерывисто задышав, Цзянь И взглянул на руки — они были чистыми, и только отбившийся от своих муравей носился в испуге, словно капелька ртути, по розовой коже.       — Я не сошёл с ума. — Собственный голос звучал незнакомо, будто Цзянь И целую вечность не говорил вслух, и это-то кто-то другой говорил из груди. Кто-то другой прорастал серебряным звуком через липкую листву под лопатками. — Скажи мне, если ты здесь, что я не сошёл с ума.       Ответ не последовал. За дрожащими пальцами, за вязью цитроновых веток, за подвижными пятнами птиц солнце било бодрящим весенним ключом. Лес был безучастным и занятым своими делами.       Тук-тук-тук.       Тук-тук-тук.       Тук-тук-тук.       Видение растворилось, не оставив следов. Даже тех, что сам Цзянь И был должен оставить, добираясь сюда по исчезнувшей дороге из камня.       — Ладно. — Цзянь И стряхнул заблудшего муравья и сжал ладони в кулаки, затем разжал и сжал снова, стараясь почувствовать каждый палец, каждый сустав, каждый нерв, ответственный за это простое движение, что стало вдруг таким увлекательным, таинственным, как неразгаданный фокус. — Пусть будет по-твоему.       Шнурок на шее ослаб. Поднявшись на ноги, Цзянь И осмотрелся и, больше не давая никому, кроме разума, решать за себя, пошёл вслед за солнцем, ползущим по-пластунски над соснами.       Кто знает, как долго он бродил по лесу сквозь заросли и буреломы, пока вдалеке не забрезжил просвет — выход к началу горной тропы. Там, под жилистым брюхом скалы, его дожидался Маньчи. С перекошенным от раздражения лицом и мешком на плече, про который Цзянь И успел позабыть.       — Быстро ты соскучился по мне.       Цзянь И миновал последний рубеж высокой травы и поравнялся с охранником.       — Надеялся, что ты уже не выйдешь, — сказал тот совсем без иронии и грубо пихнул мешок Цзянь И в руки. — Какого чёрта ты там забыл? Сколько раз говорили не сходить с тропы.       — Вы же следите за мной по браслету. Какая разница?       — Мне — никакой, но учти: я не пойду за тобой в этот лес, даже если ты будешь лежать и скулить там, помирая от укуса змеи, отравленных ягод или чего похлеще. Да и никто другой не пойдёт.       Утвердительно сплюнув в конце, Маньчи отвернулся и пошёл резвым шагом, явно желая скорее вернуться на базу.       — Хреновые из вас охранники! — Цзянь И пришлось семенить следом. — Что бы вы сказали лаода, если бы я не вернулся?       — О-о-о, поверь, у нас полно отговорок на такой случай. Как и вариантов расправиться с тобой, если продолжишь капать на нервы.       — Старик вам тоже капал на нервы?       — Не понимаю, о чём ты.       — Не притворяйся. Я знаю, что старик мёртв.       Голос Цзянь И дрогнул, и на короткий миг он пожалел о сказанном, но нарастающая под горлом лавина требовала выхода. Ему нужно было убедиться, что он не сошёл с ума. Что мир кругом — колокольчики на обочине, рыжие сосны и февральское солнце — был его миром.       — Ты надо мной не прикалывайся, — прорычал он, угрожающе уставившись на Цзянь И, но лавину уже было не остановить, и отчаянный, прерванный темнотой и стуком упавших цитронов, крик вдруг, спустя часы тишины, нашёл своё продолжение.       — Но я видел!!! Видел его тело под деревом! Я знаю, что его убили! Его убили, как и всех, кто жил раньше на острове! Закопали под огромным деревом! Там они и лежат, вместе со стариком! Это дело рук моих предков, так? Дело рук моего отца? Да? Что молчишь? Ну и ладно, молчи, сколько влезет, я и сам знаю правду! Знаю, что мой отец — убийца! Убийца невинных! И вы! Вы все убийцы! Убийцы! Убийцы!       Цзянь И не различал, что кричит. Слова вылетали сами собой, будто кто-то тянул их, как связку цветастых платков из бездонного рукава, и Цзянь И, раскрыв рот, лишь беспомощно ждал, когда они наконец-то закончатся или его наконец-то прервут. Ждал, кричал и смотрел, как Маньчи меняется в лице. Как бледнеет сквозь перезагоревшую под местным солнцем кожу. Как, в итоге, хватает его за грудки, тянет ближе и трясёт, точно зашкаливший градусник.       — Заткнись!!! Заткнись, ясно?! Без понятия, что и где ты там видел, но ты наглухо ёбнулся!       Сглотнув кашу из сбившихся слов, Цзянь И всхлипнул и затих. Глаза забегали в поисках третьего — того, кто бы мог их рассудить, привести доказательства, что Цзянь И не «наглухо ёбнулся», что он правда всё видел! Но третьего не было. Только птичья возня в зарослях дикой малины. Только ящерки в тёплых трещинах скал. Только облако, размытое ветром, на синей канве.       — Т-тогда где же старик? — Цзянь И по-прежнему не смотрел на Маньчи, который стоял отвратительно близко и, что хуже, возможно был прав. — Его дом заброшен. Куда он пропал?       Маньчи напряг лоб. Цзянь И почти слышал, как крутятся шестерёнки в его бритой башке, как он пытается состряпать ложь, но в итоге сдаётся.       — Никто не убивал твоего старика, — сказал Маньчи наконец, отпуская Цзянь И на землю. — Его забрали на материк.       — На материк? Но зачем?       — Потому что так надо! Я лично сажал его в катер с сопровождением, он был жив и здоров. Понятно тебе?       Цзянь И неохотно кивнул, поправляя вздыбленную на груди кофту. Голову опустошило истерикой, зато вернулась ясность — такая, с которой он проснулся сегодня в отсеке, а не посреди леса. Такая, что тяготила сильнее мешка на плече.       — Понятно. Значит, даже старик уже уплыл отсюда...       Остаток пути они прошли молча — Маньчи вёл, Цзянь И отставал на два шага, и лишь когда показались ворота базы, он тихонько, почти заискивающе, спросил:       — Лаогэ, если ты знал, что старика нет, почему не сказал про это мне утром?       — Хотел тебя проучить, — ответил Маньчи, не поворачиваясь, и, немного погодя, добавил: — К тому же, ты был прав. Мы все уже осточертели друг другу.       Старый масляный радиатор работал без перерыва, едва прогревая застоявшийся воздух, и по свежей штукатурке опять ползли разводы грибка, чёрные, как брызги сажи, в оранжевом свете лампочки.       Цзянь И коснулся струн «Гибсона», подёргал их, не собирая ноты в гармонию. Вернувшись на базу, он вёл себя образцово до самого вечера: подмёл во дворе, приготовил с Чхуном постную похлёбку, поужинал со всеми в постной тишине, помыл в холодной воде посуду. Он отчаянно хотел сосредоточиться на простых занятиях, но неминуемо возвращался в глубину леса. Туда, где нашёл себя днём.       И всё же, что с ним случилось? Этот вопрос нельзя было вымести гаоляновым веником, срезать острым цайдао, счистить железным скребком.       Сейчас он помнил только, как шёл вниз по тропе, как повернулся к развалинам, а потом… потом… Потом психоделический трип, как в песнях у хиппи, яркий и страшный, не сон и не явь, скорее фильм ужасов по эту сторону экрана, тускнеющий постепенно, как от разряженной батарейки: цитроны, дорога из плоского камня, руины деревни, грибы на кровавых ногах и… и… и что-то ещё. Что-то в чёрной земле. Кто-то в чёрной земле.       Рука водила по струнам туда-сюда, волновала пространство нервическим звоном. Цзянь И не услышал шаги в коридоре и вздрогнул, когда дверь открылась и на пороге показался Маньчи.       — Готовишься пытать лаода своей музыкой?       Он был прямиком из душевой и натирал полотенцем влажную лысину.       — Больно надо, — пробурчал Цзянь И, но всё же перестал мучить гитару и поставил её у изголовья. — Чего тебе, лаогэ?       Скрутив полотенце и забросив его на плечи, Маньчи принялся мерить шагами отсек, точно проводил очередной обыск. Он остановился у стола с выцветшими фотографиями, нахмурился, пытаясь рассмотреть их издалека, на миг скривил губы. Затем схватил стул, поставил напротив кровати и сел, опираясь на широко расставленные ноги.       — Даже если ты реально видел что-то в лесу, лучше не думай об этом. Было и было. А ещё лучше — вообще забудь. Не было ничего, да и всё. Я сейчас не шучу, так и сделай, а то тронешься.       Маньчи говорил тихо, беспокойно стуча ногой по полу. Даже мыло не могло перебить идущий от него крепкий дух выпивки, и Цзянь И вспомнил о мерзавчиках у него в тумбе. Неужто высосал последние припасы?       — Так у тебя тоже были видения? — Он с надежной взглянул в красные глаза Маньчи, и тот ненадолго завис, прежде чем гаркнуть в своей обычной манере.       — Ты оглох, что ли? Забудь, я тебе говорю! И больше не говори об этом ни с кем. Вообще ни с кем, даже со мной. Уяснил?       — Хм-м-м. Пока выглядит так, что это ты хочешь поговорить об этом, лаогэ.       Задетая наглостью жилка шевельнулась на лбу у Маньчи, но он с видимым усилием удержался от спора. Сунув руку в карман охотничьих брюк, он вытащил косяк жёлтой папиросной бумаги и протянул его Цзянь И.       — Будешь?       — Я не курю.       — Расслабься. Я не твой отец, ругаться не стану. И ему не скажу.       Цзянь И колебался: его кисет закончился ещё в конце осени, и он твёрдо решил, что не станет больше курить и сохранит трезвый ум, готовясь к побегу, но какой теперь, после мрачных видений на трезвую голову, был смысл воздерживаться? Да и остался ли смысл бежать?       Вложив косяк в губы, он хотел было взять зажигалку, вынутую Маньчи из другого кармана, но тот подавал её уже с огоньком. Цзянь И взглянул на него с недоумением, но огонёк продолжал бескомпромиссно гореть, так что пришлось наклониться к нему. Неубранная прядь светлых волос опасно качнулась над пламенем, и прежде чем Цзянь И успел сообразить, Маньчи подался вперёд и заправил прядь ему за ухо.       От неловкости щёлкнуло по носу током.       — С-спасибо.       Цзянь И затянулся покрепче и выдохнул целые лёгкие кислого дыма, надеясь спрятаться в нём от неприятного внимания, но Маньчи не спускал с него глаз.       — Отнекивайся сколько угодно, но я знаю, что карта-ключ у тебя. И что ты хотел сбежать сегодня утром. — Он поигрывал зажигалкой, то высекая огонь с голубой спинкой, то закупоривая его откидной крышкой. — Как твой лаогэ, я всё понимаю — тяжело ждать, когда неизвестно, сколько придётся. Думаешь, я не прикидывал, как свалить? Конечно, прикидывал, а мне ведь точно известно, где мы находимся и как всё здесь устроено. Говорю без обиняков: сбежать не выйдет, а у слабака типа тебя — тем более. Ты только себя погубишь. И нас заодно.       — Забавно, — усмехнулся Цзянь И, подменяя горечь досады во рту горечью травы. — Днём ты уверял, что у вас полно отмазок на случай, если я пропаду.       — Так какой у тебя был план?       Цзянь И отнял косяк от губ и закусил их, запечатывая на время ответ, которым захотелось вдруг поделиться. Нестерпимо, будто всю зиму он только и ждал, как кто-нибудь его спросит об этом. Хотя у него с Маньчи были сложные отношения, тот был единственным из охранников, разделявшим его тоску по дому. Единственным, способным и вправду понять.       — Я хотел взять в гавани лодку.       — Это бессмысленно. В гавани одни ржавые вёдра без рабочих моторов, а до ближайшей земли на юге два часа на скоростном катере. К тому же надо идти по фарватеру — дно здесь утыкано острыми скалами.       — Сперва я собирался доплыть до острова напротив.       — Что ещё за остров напротив?       — Да там же. С западной стороны.       — Нет там никакого острова. Или ты опять прикалываешься?       Неподдельное удивление Маньчи сбило Цзянь И с толку. Он спрятал голову между плеч, не понимая, разыгрывают его или нет, а если да, то кто именно. Пепел с зависшей руки упал на кровать, в складки ватного одеяла.       — Но я видел остров, когда был в кабинете отца, — добавил он совсем шёпотом, и даже если Маньчи расслышал его, то почему-то не стал пререкаться.       Вернув зажигалку в карман, он забрал косяк из расслабленных пальцев Цзянь И, втянул кислый жар и, откинувшись на стуле, задумчиво посмотрел на решётку, точно забыл, что в ней больше ничего не увидеть за пластиком.       — Короче, пацан, обещай, что не будешь глупить и сбегать. Договорились?       Подтянув колени ещё ближе к груди, Цзянь И опустил на них голову и прикрыл глаза. От мамучжи потеплело в затылке, будто кровь потекла из обезболенной раны вниз-вниз-вниз вдоль позвоночника, и немое тепло расходилось по телу, как расходятся ветви от прямого ствола, как расплетаются седые волокна из струйки кислого дыма. Только в груди было по-прежнему холодно. Там, в самом центре, где застряли слова, брошенные когда-то Маньчи — в злую шутку или в добрую острастку, — и с тех пор не прошло ни дня, когда бы Цзянь И не вспоминал о них. Не пытался их вытащить, выкашлять или извергнуть.       — Пообещаю, если ответишь на мой вопрос, лаогэ. Только честно.       — Ладно. Валяй.       — У отца… У лаода есть другой, настоящий преемник?       Цзянь И уставился на Маньчи сквозь упавшую чёлку, и тот застыл, не донеся огарок до скруглённого рта. Пепел упал на брюки, в складки ткани, натянутой между ног.       — Хрен его знает. — Опомнившись, Маньчи пожал плечами и бездумно пососал уже погасший хвост косяка. — Шестёрок типа меня в подобное не посвящают.       — Неужели? При этом ты посмел усомниться, что я будущий шаое.       — Разве ты хочешь им стать? А не кричишь на каждом шагу, как всех нас тут презираешь?       — Так и есть! Но я думал, что у меня нет выбора: все эти муторные разговоры про сыновий долг, обещания и шантаж. Я провёл на острове уже столько месяцев, но, если я не будущий шаое, то какой вообще толк держать меня здесь? Я просто хочу понять.       Голос Цзянь И дробился, как от плача, но глаза его были сухими, и теперь уже он не сводил их со своего собеседника, взыскивая лекарство от полуправды, которой так долго травили его в заточении. Маньчи долго сопротивлялся, храня молчание за напряжённой линией рта. Наконец, он бросил окурок на пол, устало вздохнул и, недовольно цокнув языком, принялся отвечать, подолгу подбирая слова:       — У лаода есть давние враги на севере. Лет двадцать назад они бились в открытую, но теперь времена изменились — больше никаких перестрелок на окраине, взрывов на парковке и даже киллеров, подосланных в номер отеля. Красные аристократы любят картинку внешнего благополучия и не любят мокруху, да и бабки на кону уже совсем другие, поэтому борьба ушла под ковёр. С виду чин чинарём, торжество дипломатии! Все братаются в банях и храмах, обмениваются дорогими подарками, посещают одни и те же мероприятия, даже ведут дела вместе, но сами постоянно присматриваются, разнюхивают, выискивают слабые места друг у друга. А, как известно, самое слабое место любого правителя — это наследник. Понимаешь?       — Не понимаю. Ты же сам сказал, что наследник — другой. Какое отношение эти подковерные игры имеют ко мне?       — Порой, чтобы обмануть противника, нужно поднять шум на востоке, а напасть на западе.       Маньчи подмигнул, понадеявшись, что Цзянь И сам соединит все точки на белом листе, но тот больше не собирался корпеть над ребусами. Напротив, он ощущал странную власть над ситуацией и продолжал давить на Маньчи тяжёлым немигающим взглядом, пока тот, наконец, окончательно не сломался, расплывшись в пьяной ухмылке.       — Ну хорошо! Твоя взяла, птенчик. Я всё разжую и выплюну тебе в ротик, но ты потом держи его на замке.       Подавшись вперёд, Маньчи почти коснулся лицом коленей Цзянь И, и тот вздрогнул брезгливо, но удержался, не отпрянул и смиренно кивнул в ожидании разгадки.       — Видишь ли, важно, что люди, похитившие тебя в прошлый раз, думают, что наследник — именно ты.       — А?..       Кислое, алкогольное дыхание прилипло к лицу, как пакет, и Цзянь И стало вдруг мало воздуха. Что-то зацарапало за спиной, заскрежетало в стенах, и оранжевая лампа моргнула несколько раз в такт сбившемуся сердцу, возмущая тени в отсеке.       — Долбанный разбодяженный дизель! — Выпрямившись на стуле, Маньчи огляделся по сторонам, тревожно, со звуком почесал колючий затылок. — Только заправил генераторы, а они уже еле-еле работают. Однажды здесь замкнёт так, что всё сгорит к чёртовой матери…       — Так я просто приманка? — Голос Цзянь И прозвучал слишком громко, словно уши тоже накрыло пакетом, и он плохо слышал себя, едва понимал, что вообще говорит.       — Меня не спрашивай. А, даже если приманка, то не живец, на которого ловят, а всего лишь его тень. По мне, не самый худший вариант из возможных.       Подняв голову, Цзянь И бесцельно обводил глазами углы, откуда росла темнота, потолок, с которого тёк мерцающий свет. Ему вспомнился первый разговор с лаода. Его силуэт на пирсе, когда он говорил по телефону. Как ветер трепал его брюки и гладил светлые волосы. Как уносил разговор, не предназначенный для уха Цзянь И, хотя тому и по-детски мерещилось, что все скрываемые отцом разговоры были именно про него. Что, несмотря на туман, окружающий план лаода, Цзянь И был в центре этого плана, а не на периферии.       «Если ты не мой отец, а я не твой сын, выходит, нет никакого смысла шантажировать тебя моей жизнью? Чем я вообще тогда важен?»       «Для меня — ничем».       У тени тигра сын — тень живца? Как иронично…       Пальцы Цзянь И сжимались в кулаки и разжимались, сжимались и разжимались, и он чувствовал теперь, что не плоть и электричество, не суставы и нервы порождают это движение. Нет, его порождал чистый гнев — белый, как кожа на костяшках. Как искрящий вольфрам в лампе накаливания. Как летящая с моря, с периферии, с конца мироздания снежная буря.       — Но это же полный бред! С чего похитители вообще решили, что я наследник? Я до острова никогда не видел отца! Он ни разу не приходил ко мне! Я даже не знал, жив он или мёртв!       — Эй, угомонись, пацан! — перекрикнул его Маньчи. — Я обещал ответить только на один вопрос. Думаешь, я в курсе всего? Думаешь, лаода спрашивает у меня совета, как поступать со своими отпрысками? Нет, он не спрашивает, и я тоже не спрашиваю его ни о чём, потому что, если лаода что-то решил, значит, так надо…       — О-о-о, перестань, я знаю, ты не веришь в это! — Цзянь И перебил надоевшую мантру охранника холодным безжалостным смехом. Вытянув ноги, он склонился вперёд и опять заглянул в помутневшие от пьянства, травы и растерянности глаза. — Я знаю, что ты тоже презираешь его! Раньше он брал тебя с собой на материк, а теперь ты стал ещё хуже шестёрки. Гниёшь здесь, со мной, и терпишь его самодурство, типа в благодарность, за какое-то там спасение…       — Молчи, сопляк, ты не понимаешь, что несёшь!       — Нет, лаогэ, это ты не понимаешь! — Цзянь И ткнул его в грудь под затасканной майкой «Прада» — точь-в-точь такой же, какую Маньчи приволок ему в коробке с гостинцами. — Не понимаешь, почему лаода перестал тебе доверять и почему ты, в таком случае, должен быть верен ему…       Хлоп! Маньчи схватил Цзянь И за руку, и кожу на запястье прижгло, как крапивой. Шутки кончились.       — Даю тебе последний шанс заткнуться самому, — прозвучало сквозь зубы. — Воспользуйся им и не испытывай меня, сопляк.       Маньчи сдавил его запястье так, что затрещали кости, но гнев Цзянь И был сильнее боли, громче шума в висках.       — А то — что? Наорёшь на меня? Снова разобьёшь что-нибудь? Может, ударишь? Только попробуй, и я расскажу отцу всё про тебя!       —  И что же? Что же ты расскажешь ему?! — Потрясал Маньчи его собственной побледневшей рукой, брызгая крапинками ядовитой слюны.       — О, мне есть, что рассказать! — улыбался Цзянь И ещё более ядовито, так, словно ядовитое растение полоснули ножом, и оно истекало ядом в отместку, зарубцовывалось им, как белоснежным каучуком, от щеки до щеки. — Как ты выбалтываешь мне его планы. Как развращаешь меня куревом. И как именно ты говоришь про него с остальными.       Запястье взорвалось болью, но Цзянь И держался болезнетворной улыбки, не отводя от Маньчи острых глаз. Он знал, что попал в цель, хотя ещё минуту назад не дерзнул бы рискнуть и так ошибиться, но теперь всё было выпалено как на духу, и припёртый к стенке Маньчи постепенно поник, будто у него вытащили позвоночник.       — Я был добр к тебе, — наконец сказал он надтреснутым голосом. — Я хотел с тобой по-хорошему. Значит, лаода был прав на твой счёт. А он ведь всерьёз думал, что из тебя может выйти толк…       — Тебе откуда знать, что он думал? — Цзянь И глянул на Маньчи исподлобья, но тот смотрел куда-то поверх и говорил медленно, по слогам, точно забивал гвозди.       — Знаешь, почему за тобой бы никто не пошёл? Твоя мать — красавица, способная погубить страну. Она красавица, но у неё дурные гены. Иначе как у лаода мог вырасти педик?       — П-педик? — Цзянь И не поверил своим ушам, но смех уже горел в груди и во рту, как бензин. — Ха-ха-ха! Надо же! Я? Педик? Да ты же сам только что пожирал меня глазами, Маньчи гэ! Или, по-твоему, я слепой и не заметил, как ты пялишься на меня?       Кровь отлила от задранной руки, и Цзянь И уже почти не чувствовал её, но зато чувствовал, как вскипел воздух в комнате, наблюдал, как меняется лицо Маньчи. Как свирепеет его тупой взгляд, как сбивается дыхание, как снова вылезает жилка на лбу, по которой носится топливо ярости.       — Что, разве не так, лаогэ? Разве я не прав? — Человек перед ним превращался в дикого зверя, сидевшего в бронзовой клетке, но Цзянь И, раззадоренный и позабывший про страх, совал голую руку тому прямо в пасть. — Я тебя тоже насквозь вижу. И я видел журналы в твоей вонючей комнате. У тебя тоже все мысли про это — как бы твоя мужская энергия не стухла, точно побитые яйца! Как бы трахнуть кого-то — смазливую проститутку, любовницу главаря или даже меня…       — Заткнись, сучонок! Заткнись!       Всё случилось так быстро, что Цзянь И не успел увернуться. Не успел даже заметить, когда прутья клетки распались и Маньчи набросился на него. Удар откинул его на кровать, и он стукнулся об стену так, что в глазах потемнело на несколько долгих мгновений, словно дёрганная лампа наконец-то погасла с концами, но потом всё-таки передумала и загорелась опять, мигая и треская.       — АХ ТЫ УРОД…       Истошный крик провалился в подушку — Маньчи накрутил его отросшие волосы себе на руку и давил лицом вниз. Не в силах повернуть голову, Цзянь И извивался и дрыгался, когда верзила сел на него сверху и вжал всем своим отвратительным весом в матрас. Железные спирали предательски воткнулись в живот, и теперь уже стало по-настоящему нечем дышать.       Капкан с лязгом захлопнулся.       — Я тебе покажу мужскую энергию, сопляк! Я тебе покажу!       Цзянь И несогласно, отчаянно взвыл, но звук ушёл в перья и пух, в пропахшие ночным пóтом глубины его сновидений и грёз. Хотя обе руки его были свободны, он размахивал ими бестолково и тщетно, пытаясь вслепую попасть по обидчику. Но даже те удары, что находили как будто бы цель, только смешили Маньчи и распаляли его, как безобидная дробь разъярённого хищника.       — Я отделаю тебя на сырую! Будешь знать у меня! — Его ругань стала весёлой и мстительной, точно он играл в мацзян на большой куш и ему хорошо подфартило. — Посмотрим, что ты расскажешь об этом своему папочке!       Забившись, как бабочка в кулаке, Цзянь И завыл ещё громче. Он брыкал и сучил ногами, и старая кровать ходила ходуном, скрипела и булькала, как слюна в горле, но капкан никак не разжимался, и никакие усилия Цзянь И не могли сдвинуть Маньчи с его места. Только паника била по медным тарелкам в уме. Только воздух кончался в груди.       Блядь! Блядь! Блядь! Он столько раз боролся с Маньчи на сраных толкающих руках, столько раз думал, что становится лучше, что может дать упор — ему, отцу, кому угодно! — но сейчас, когда этот мудак высвободил свою медвежью силу и больше не сдерживался, всё превратилось в пшик, в глупую сказку, которую Цзянь И рассказывал сам себе, воображая, что он уже не так слаб. Что способен на что-то. Хотя бы на что-то…       Его вой становился всё тише и тише. Теряя сознание, он ощутил, как грубые пальцы шарят по его шее. Как они ищут те самые волшебные точки на меридианах жизни, что лаода нашёл так легко. Ищут, ищут и всё не могут найти, словно те ускользают всё глубже под кожу. Сворачиваются, как цветы-недотроги.       «Так он и правда не знает, где эти точки», — прозвучало откуда-то из далёкой наружности, и Цзянь И вдруг увидел себя и происходящее как будто со стороны. Вот он лежал покорившийся, жалкий, и обмякшая рука свисала с кровати, точно мокрое полотенце. Вот нависающий над ним Маньчи замер, прислушиваясь к тихому биению его жизни, вытащил из-под обмершего лица подушку и положил её ему под живот. Вот Маньчи грубо стянул с него штаны, сразу вместе с трусами, и липкое тепло загребущих ладоней обожгло голые ляжки Цзянь И. Невыносимо, до самых костей, как обжигает только бесчестье.       Шевельнув головой, Цзянь И сделал спасительный вдох и медленно, незаметно потянулся к изголовью. Нащупал шершавую стену за ним, а рядом — гладкую деку, два ровных ряда колков и дрожь натянутых струн. Он взял гитару над пяткой, согнул локоть, чтоб подтащить её тихо к себе, а затем решительно, не взвешивая и не прицеливаясь, не думая ни сердцем, ни разумом, ударил в слепоту за спиной острым кончиком грифа. Ударил и не промахнулся.       — А-а-а-а!!! Сука!       Маньчи страшно, нутряно заскулил. Не чувствуя больше на себе гадких рук, Цзянь И ловким змеиным движением выкрутился из-под ревущей, как водопад, пошатнувшейся тяжести, и свалился с кровати. Пульс гремел, как свихнувшаяся барабанная дробь.       — Иди сюда, гадёныш!       Маньчи нырнул следом на пол, щуря раненый глаз, ухватил отползающего на коленях Цзянь И за лодыжку, и, зловеще рыча, потащил обратно к себе в саблезубый капкан. Перевернувшись на спину, Цзянь И взял гитару в обе руки и, размахнувшись, обрушил её изо всех сил Маньчи на голову.       Время вдруг растянулось вдоль порожков на грифе. Повисло над ними — длинное, тонкое и прямое, — а потом резко сжалось и лопнуло с визгом металлических струн. Треснуло с цельным корпусом из палисандра. Брызнуло с бордовой кровью на синий, как небо над морем, лак «Гибсона». Рухнуло, как рухнул Маньчи с тёмной воронкой на лысом темени.       Рухнуло и осталось лежать неподвижно, застреленное навзничь.       Пальцы наконец-то разжались, и единственный дар отца, который Цзянь И искренне радовал, упал на бетон, издав посмертный расстроенный звон. В стенах коротко загудело. Лампочка выдала искру и щёлкнула. Оранжевая спираль погасла под потолком, словно его затянуло чёрными тучами.       Сглотнув ком, Цзянь И поднялся, натянул дрожащей рукой обратно штаны и испуганно отступил от ползущей к ногам чёрной лужи содеянного. В сером сумраке стены отсека казались картонными, вещи — рисованными и лишь лужа была настоящей. Она текла всё быстрее, будто специально тянулась к нему. Будто надумала забрать его тоже.       Боже, что он наделал? И что ему делать теперь?       Беспокойные руки рыскали по карманам, наперёд разума зная, что в них и хранился ответ, но прежде чем Цзянь И нашёл белую, как закатившиеся глаза, ключ-карту, дверь в отсек приоткрылась со скрипом и по земле повеяло холодом.       «ЦЗЯНЬ И».       Никто не стоял на пороге, но Цзянь И узнал это присутствие — знакомое и ледяное, как дыхание смерти в затылок. Отколотившееся в ужасе сердце хотело вернуться на место, но его больше не было.       Только зов.       Только дверь в потустороннюю мглу.       Только секунда на выбор. На то, чтобы обернуться и проводить глазами отсек. Разбитое тело гитары. Истекающего кровью охранника. Решётку под пластиком. Фотографии на столе.       Только секунда…       «ЦЗЯНЬ И».       Света не было на всей базе: на лестнице, в коридорах, на кухне. Он бесшумно спустился на первый этаж — так, будто знал каждую ступеньку наощупь или кто-то вёл его за руки. Генераторная была открыта, в ней было тихо, как в усыпальнице, и лишь электронный замок не спал и ждал импульса. Ждал, когда к нему поднесут карту-ключ, и он сможет расслабиться на мгновение — вздрогнуть и отпереть заветную дверцу в пещерный проход, где сейчас не горели диодные ленты, и влажный плесневый воздух пах, как дорога к свободе.       «ЦЗЯНЬ И».       Он бежал со всех ног, чувствуя темноту всеми фибрами, словно она была светом, но, по правде, единственным светом в пещере была красная точка браслета под задравшейся резинкой штанины, и это она неслась неумолимо вперёд. Рассекала коридор, как комета, сбежавшая из равнодушного космоса.       «ЦЗЯНЬ И».       Когда он вылетел из прохода наружу, его ослепила луна. Безукоризненно круглая, она разливалась в гладком зеркале моря, и выбитая в скалах лестница сияла, словно умытая золотом. Ветер ласкал Цзянь И по лицу, когда он парил с лестницы вниз, скользя ладонью по шатким железным перилам. Он не оглядывался — не хотел и отчетливо знал, что нельзя, даже когда ему померещилось, что кто-то бежал за ним вслед, что чьи-то шаги отскакивали от ступенек, как золотые монеты, и они были явно не его собственные. Нет, всё внимание Цзянь И было приковано к горизонту — к ровной линии, на которой являлся остров, огромный и пылающий таким ярким светом, точно все звёзды Восточного полушария сорвались с небес и облепили его драконий хребет. Он висел над водой и был близко-близко, будто можно было коснуться рукой, и, усмехнувшись, Цзянь И на мгновение подумал, что ему не нужна даже лодка, чтобы доплыть до него. Ни простая, что качалась устало в тени, ни скоростной катер, что белел призрачно у самой пристани.       «ЦЗЯНЬ И».       Галька постукивала, как побрякушки. Волны едва находили на берег, и вода была чистой слезой, обнажающей каждый камешек, каждую щепку и пучки сладких водорослей в её колыбели. Цзянь И скинул носки и штаны, чтобы вода — ледяная и нежная, как таявший на губах снег — прикоснулась в его голым ступням. К его голым лодыжкам, коленям, ягодицам, животу и груди.       Остров напротив сверкал и переливался, как застывший фейерверк, и Цзянь И словно видел бы каждое дерево, испускавшее свет горящего пороха. Видел окна чудесных домов, видел сады, и дорожки, и фигуры людей. Они были в красном, и стояли у берега с фонарями в руках, будто всё это время ждали только его. Ждали и махали ему, отчего фонари танцевали над берегом, как влюблённые светлячки.       — Цзянь И!       Он сделал ещё один шаг навстречу желанному, и вода затекла ему в рот. Он оттолкнулся от острого камня и принялся плыть, и, казалось, проплыл половину пути, пока тело вдруг стало неметь в холодном стекле. Руки не слушались и не гребли, но остров по-прежнему был уже совсем рядом, и люди махали без устали, мигали, как семафоры, над безграничной кромкой воды.       А потом растворились, как растворился весь остров.       И только пузырьки воздуха мерцали над головой у Цзянь И. Мелкие и блестящие, они сыпались, как алмазы из носа и рта, и Цзянь И, опускаясь всё ниже, мог только смотреть, как море забирает их в никуда.       Как море забирает его самого, и золотой глаз луны наблюдает печально за его погружением через кромку воды.       Наблюдает оттуда, куда больше никогда не вернуться.