Безмолвие

Обычно это всегда происходило совершенно спонтанно. Накопившиеся чувства неудержимым смехом вырывались наружу, а после заставляли делать его разные вещи. А он и не был против. Он любил зажимать его в каких-то трущобах, где им нередкий раз приходилось проходить. Ему нравилось, как безупречно и стойко стоит Достоевский, как будто бы его это дело не касалось. Он обожал этот пустой взгляд, направленный на него, когда насильно целовал его, поднимая руки над головой или проникая атласовыми перчатками под ткань рубашки, изучая худое и болезненное тело, пересчитывая смело выступающие ребра. Ему нравилась эта безразличная покорность его друга, который ни звука не издавал, не отвечал ему взаимностью, но не отталкивал и не ругал. И он, конечно же, любил, как после этого они спокойно могли идти дальше, в то время как он болтал обо всем на свете, а Дос-кун вяло кивал, отводя взгляд, редкий раз заинтересованный его глупыми словами. Ему обычно даже дела не было до Гоголя. Да ему вообще особо дела ни до кого не было. Иногда он читал, сидя в своём кабинете, не желая быть потревоженным. И редкий раз Гоголь слушался его: он с ноги влетал в его дверь, высоким своим голосом тянул его любимое «Дос-куу-ун», а после по-лисьи подходил к креслу, ставя руки на оба подлокотника, пытаясь перенять внимание на себя. И Достоевский понимал: вот, снова это начинается. Гоголь бережно вытягивал книгу из рук, кладя на стол, а после поднимал его за подбородок и заставлял смотреть в глаза. Этим мужчина был как никогда нелепо удручен: снова этот дурак лезет к нему. Что это, несчастная имитация лупцовки? Чего он добивается всем этим каждый раз? Зачем он постоянно лезет к его губам, шее, еле приоткрытому в немом вопросе рту, как будто бы желая выучить все это наизусть? Но он никогда не порывался спросить его об этом. Кажется, что не было во всем этом влажном процессе ничего такого, что повредило бы ему. Поэтому он каждый раз покорно, неподвижно ждал, когда Гоголь закончит кусать и лизать его кожу, чтобы продолжить заниматься своими делами. Один раз он увидел себя в зеркале, когда переодевался. Вся его шея была в каких-то синяках. Он мысленно сводил тонкую полоску бровей, лениво напрягая память. Конечно, никто и никогда не лез к нему. Конечно же, те, кто его знал. А некоторые прохожие кидали любопытные и долгие взгляды, и была в этих глазах какая-то особенная заинтересованность, которая практически не была знакома Достоевскому. Редкий раз, когда к нему осмеливались подойти и в лицо сказать, что он красив, он молча смерял их пустым и безразличным взглядом, и слушал, как шипел на этих Гоголь, и как они испуганно пятились назад. Да, определённо, этот парень в какой-то момент жизнью стал частью его быта. И не то чтобы Достоевский был против: он просто не любил, когда его отвлекали по мельчайшим пустякам, коими считал действия Гоголя. А после долгих мыслей приходило озарение: ведь это Гоголь его... усыпал печатями? Кангами? Тёмными фиолетовыми синяками, что так яро бросались в встречные глаза, где ворохом птиц поднимались немые и смущенные вопросы. Смущенные лишь от того, что они не понимали: как, во-первых, этот человек мог позволить трогать себя, и кто, во-вторых, это вообще мог быть. И тем не менее, это продолжалось. Один раз он пришёл к нему глубокой ночью, когда темноволосый готовился ко сну. На нем была непривычно длинная и жёсткая рубаха, доходящая ему до бёдер, из под которой Гоголь мог видеть тонкие, худые ноги, что свойственны лишь молодым парням. Достоевский щурил глаза, не задая вопросов, и просто ложился в кровать, тупо глядя в потолок. И совершенно ново было видеть, как Гоголь стаскивает с себя шутовские сапоги, и прыгает к нему же на кровать, змеею заползая под одеяло. Но Дост молчал, и крепкие руки обвивали его тонкую талию, притягивая к себе, и он чувствовал себя игрушкой в его руках. Он даже мог чувствовать тепло, исходящее от тела Гоголя, и только поэтому он не был против, позволяя в охапку сгребать себя, дыша запахом чужого тела. А Гоголь вновь лез к нему, но уже совершенно тихо и спокойно: он прикасался к его вискам, щекам и жаловался, что Дос-кун пора бы помыть голову. Но в один день, когда он вновь заползал на кровать, при этом хитро улыбаясь, Гоголь уселся прямо сверху на мужчину, лучезарно ему улыбаясь. И это было чем-то новым, чего они ещё не делали. Он начал с того, что обеими руками сжал его талию, как будто ею наслаждаясь, а после грубо полез к губам, пытаясь их разомкнуть. И Дост сначала думал: «ну, начинается», лениво их же размыкая. Но начиналось все совсем не так. Гоголь расстегивал пуговицы на его рубахе, касаясь белоснежной груди и с упоением к ней же спускаясь. Сначала он покусывал кожу почти невесомо, а после оставлял новые отметины. Ему нравилось то, как розовела кожа Достоевского спустя какое-то время после прикосновений. Но он и ненавидел это его малокровие, из-за которого тот так и норовил упасть в обморок. После особенно приятно было прикоснуться к соскам: он сминал их двумя пальцами, лаская языком. Великим наслаждением было видеть, как Достоевский щурил глаза в потолок, приоткрывая рот, пытаясь успокоить неровное дыхание. Ему нравилось как тот постепенно млеет в его руках, одними руками сжимая простыни неловко около себя, но все ещё не говоря ни слова. Поэтому Гоголь шёл дальше: выцеловывал нетерпеливо мокрую дорожку вниз, наконец-то доходя до органа. Касался тихо, с интересом, с любопытством. Поднимал глаза, как будто бы его реально волновало, даст ли второй согласие, но тот лишь, стискивая зубы, тяжело дышал, и Гоголь как-то тихо хмыкал самому себе, ударяясь о такое безразличие. Он водил рукой вверх-вниз, губами изучая подрагивающее тело, и только ждал момента, когда бы мог начать вколачивать тело в эту кроватку. И тогда он, наконец, входил в него, рванно дыша и тихо шепча «Дос... Дос-кун... Я сейчас...», и кончал, убирал руки из-под его спины и падал на грудь, тяжело дыша. Он определённо любил слушать, как чуть быстрее бьётся сердце Достоевского, как он восстанавливает дыхание и как тёплый свет играет на его розоватых щеках. Пожалуй, это было все, и Гоголь вытирал живот своего партнёра, застегивал пуговицы на рубашке, а после уходил к себе, оставляя того в тишине. Тот продолжал лежать с сомкнутыми руками, втыкая в потолок, не понимая. Да, он никогда не понимал, но продолжал нести в себе безмолвные вопросы.