Грани смерти

Пробуждение – самое приятное в ее жизни. Пробуждение... Это, как новый этап открытий нового. Это обещание теплых объятий Джека. Ника всегда любила просыпаться. Она улыбнулась, плавно выходя из дремоты, попутно вспоминая самый счастливый миг в ее жизни – предложение руки и сердца. Ей снился какой-то дурной сон... она чуть нахмурилась, пытаясь вспомнить... Точно, ей приснилось, будто она стала парнем, оказалась в чьем-то чужом теле, и ей пришлось шататься по незнакомым улицам, чувствуя себя просто ужасно. Никакие дурацкие сны не смогли бы разрушить их радость. Она повернула голову, пытаясь среди складок сбившегося одеяла найти любимое лицо, но, не обнаружив желаемого, решила, что Джек встал раньше и ушел приводить себя в порядок. С улыбкой она перевернулась на живот, отметив, что сон был слишком явственный – она еще не до конца отошла от него, до сих пор чувствует неестественность движений. Потянулась, замычав от удовольствия... Слишком низко. Несильные вибрации чужого голоса защекотали горло. Ника резко вскинула голову, тут же окончательно разгулявшись. Невозможно. Это просто невозможно. Так не бывает. Это же был просто сон... – Нет-нет-нет, только не это... Она перевернулась на спину, чувствуя уже знакомую со вчера боль в боку. Но ведь это просто авария. А слишком низкий голос в противовес ее женственному, девчачьему – всего лишь плод ее тревожного воображения. Ника подняла руки, пристально их рассматривая. Нет, это не ее руки – мягкие, с маленькими ладошками, которые так любил прятать в своих карманах от холода Джек, – это жесткие, сильные, мужские руки с соответствующим волосяным покровом. Она, простонав от обреченности, уронила их себе на лицо. Это уже точно не сон. Никаким боком. Но так же не может быть... Она же девушка, изящная, мягкая, ранимая... Бок и ключицу пронзила боль настолько сильная, настолько резко переключив ее внимание, что она решила разобраться с этим вопросом позже. Ника, кряхтя, как старпер, встала и, шатаясь, направилась в ванную. Не сразу нашла ее. В голове пронеслась мысль о том, что надо будет позже изучить всю квартиру. Замерев перед зеркалом, Ника изучала чужое, незнакомое лицо. Красивое, несомненно. Угольные волосы. Прямой нос с небольшой горбинкой – возможно, когда-то он был сломан. Живые чернющие глаза, засасывающие, будто омут. Из-за густых бровей взгляд казался несколько агрессивным. Она улыбнулась. В уголках губ собрались ямочки. У этого парня прекрасная улыбка. Она двигала губами, поднимала брови, щурилась, ухмылялась – разглядывала чужую мимику. Внутренне удивлялась от того, как это непривычно ощущается. Будто нацепил на себя маску. Ее родные светлые серые глаза сменились двумя черными дырами. Совершенно все – чужое, от нее ничего не осталось. Но теперь ведь это все – то, чем является она сама... В голове мелькнуло воспоминанием вчерашнее, но она, встряхнув головой, трусливо решила об этом не думать. Так проще. Перед началом запланированного обнажения, Нику охватила паника. Нервные смешинки опять защекотали горло. Она сейчас просто не хотела увидеть то, что ее ждет. Одно дело ощущать. Другое дело – лицезреть чужое тело от первого лица во всей полноте красок. Но надо, настойчивая боль оказалась убедительнее, и Ника начала стаскивать с себя футболку, стягивая ее через спину, а не как раньше, через грудь, повиливая бедрами – почему-то через спину было удобнее – мельком увидела на ней пятнышки красного цвета. Взору ее открылась удивительная картина. С такого ракурса она еще не видела ни одно мужское тело. Широкие плечи переходили в узкую талию, но все же узкую далеко не по женски, тазобедренные косточки выпирали, сильные грудные мышцы... И тут она заметила широкую темную дорожку, спускающуюся от пупка вниз, за резинку штанов. Настоящее мужское, мужицкое тело. Вздохнув, она провела пальцами по жестким волоскам. Щекотно. Бинты перевязывали торс и ключицу наискось. На белом обильно выступила пятнами кровь. Ника, сглотнув, рывком сбросила с себя штаны вместе с трусами и, стараясь не обращать внимания ни на что, поспешно залезла в душевую кабину, закрыв за собой дверцу. Она решила отложить все переживания и просто стала усердно разматывать бинты, держащиеся уже на честном слове. Закончив, Ника, сморщившись, уставилась на полную жесть, что предстала перед ней. На боку между ребрами красовалась глубочайшая рваная рана шириной сантиметров в пять, на ключице менее глубокая рана уже поменьше. Так же еще на колене присутствовал сильный порез, кажется, до мяса. Все увечья были заштопаны заботливой рукой безымянного хирурга, но из раны на боку медленно сочилась кровь. И не надо быть врачом, чтобы понять, что вся эта красота была сделана нарочно каким-то заостренным предметом. Что же это за парень такой, этот Джон? Видимо, вляпался в какое-то дерьмо. – Чтоб тебя, – ругнулась Ника, включив воду и принимаясь облагораживать ранения. Завершив промывание, она оделась в ту же самую одежду, попутно размышляя над тем, не ждать ли ей в скором времени каких-нибудь разгневанных наркодиллеров, оставила не тронутой только испачканную футболку. Поплелась на кухню, в поисках средств первой помощи. Обшарпала все шкафчики с привычным содержанием, и все же смогла отыскать хилую аптечку. Потратила минут двадцать на коцаную перебинтовку сквозь стиснутые от боли зубы. Да уж, медработник из нее не ахтишный... Ника опустила руки. Она так больше не может... Она уже устала... Верните ей ее, кто там этим распоряжается! Пожалуйста... Она не хочет быть никаким Джоном. Она хочет быть Никой, хорошенькой, спокойной, маленькой и миленькой Никой... На глаза навернулись слезы. Она медленно встала и зашаталась в сторону кровати, на которой до этого спала. Плюхнулась. Кровать так и осталась незаправленной... Простое белое покрывало, такой же пододеяльник... А ведь дома у них пододеяльник цвета лаванды, с рисунком в виде светленьких перышек, разбросанных то тут, то там, купленный по ее просьбе Джеком... Она не заметила слез, которые, мокрыми дорожками прокладывая себе путь, закапали на голый торс. Это издевательство, какое-то сплошное издевательство. Любая мысль сейчас напоминала о том, в какой жопе она оказалась, оторванная от своего любимого, своих друзей, в чужом теле, в другом городе, и девушка, чуть ли не провыв, уткнулась лицом в ладони. Она долго плакала, долго и много. Как только выныривала из мыслей, тут же ударялась о голую реальность в виде мужских рук или же белого пододеяльника, и снова заходилась в рыданиях. Горечь все сильнее стискивала грудь, топя ее глубже и глубже в беспросветное отчаяние. Как ей выбраться отсюда? Как выпрыгнуть из этой оболочки, вернуться в себя, домой... Под конец Ника просто свернулась калачиком и тихо, будто проговаривая мантру, словно в бреду, просила Джека, милого Джека, прийти к ней и спасти ее. *** Сквозь вату обманывающих счастливым реализмом сновидений прорвался скрежет открывающейся входной двери. Чьи-то шаги. Кто-то встал совсем рядом. Он очевидно собирается что-то сделать... – Джон! – со всей силы рявкнули ей над ухом, и Ника подскочила на кровати, тут же просыпаясь, защипела от боли, пронзившей тело и бухнулась назад. Она закрутила головой в попытке отыскать источник звука. – Ты какого хрена здесь делаешь? Ты должен быть в больнице! Нихрена себя не бережешь... – обреченно выдал незнакомец и нагнулся, чтобы обнять своего друга. Но Джон отпрянул назад, с подозрением и затаенным страхом смотря на парня. – Ты кто еще такой? – хриплым ото сна голосом спросила Ника, уставившись исподлобья на подонка – ее передернуло: к ней впервые обратились в мужском роде. Ей снилось, как они с Джеком отрывались в парке развлечений. Было хорошо... Пока какой-то дебил все не испортил. – ЯЯЯ? – изумился парень и покачал головой. Он был черноволосый и смуглый, другой расы. Какой нации, Ника сказать не могла. Парень возмущенно оправил свой черный пиджак и с демонстративной вычурностью протянул руку. – Марк Гарсия, твой лучший друг, приятно познакомиться. Он думал, что Джон шутит. Ника вспомнила, что видела его в инстаграмме Джона, и решила, что тот не врет. Она с опаской посмотрела на руку, потом на Марка, но все же пожала чужую ладонь. Крепко пожала. Даже слишком. Марк вскрикнул, выдергивая свое имущество из сильной чужой хватки. – Ты что, совсем что ли? Нельзя поаккуратнее? – парень сел на край кровати. Он пытался бодриться, хоть с его другом и произошла совсем недавно – буквально позавчера – ужасная ситуация. Ника не привыкла, чтобы парни вели себя с ней так непосредственно. Все-таки сидеть на кровати с лежащей в ней девушкой это слишком интимно для нее. И пусть этот Марк видит перед собой лишь мужчину, своего друга, она в любом случае все еще Ника. Девушка привстала на локтях, отодвигаясь от незванного "лучшего друга" и пожала плечами. Она пока не научилась контролировать это сильное тело – намного сильнее, чем ее, женское. Марк уставился на Джона, пытаясь что-то понять. Он видел, что тот какой-то дерганный чрезмерно и косится на него, как на чужого. Хотя, конечно, не с каждым такое приключается... – Все нормально? – наклонив голову, серьезно спросил он. – Лучше не бывает, всегда мечтала быть выпотрошенным кусом мяса, – ответила Ника мрачно, желая, чтобы навязчивый Марк как можно скорее исчез подальше. Ей было совершенно не до него, да и к тому же он мог понять, что с его другом что-то не так, ведь она не знает как минимум ничего о жизни Джона, да и о их дружбе тоже ни капли. – Чего? – Марк уставился на нее, думая, что ослышался. – Чего? – посмотрела на него Ника, не понимая, что не так. – Ты только что назвал себя в женском роде. Ааа, точно. Она же теперь выглядит, как парень. Люди будут в ступоре, если она будет вести себя, как девушка, и уж тем более так себя называть. – Оговорился, – процедила девушка сквозь зубы, уставившись в стену. Марк выдохнул. Друг хотя бы пытается шутить. – Что ж, – Марк вытер ладони о джинсы и доверительно заглянул в глаза Джона. – Как ты себя чувствуешь? Мне кажется, тебе все-таки стоило остаться в больнице. Тот бомж тебя нехило так подрезал, – и наткнулся на недоумение во взгляде напротив. Ника была слегка в шоке. Бомж? Вы серьезно?! Наркодиллеры – это еще понятно. Это еще можно принять. Но чтобы бомж?! – Да ты гонишь, – криво улыбнулась она. Девушка никогда в жизни так не разговаривала, но решила, что нужно поддерживать образ брутальности. Да и не собиралась она особо ни с кем церемониться, пока не разберется во всем этом дерьме. Ей снова безумно захотелось вернуться в тот сон... Марк был возмущен таким ответом на свою заботу. – Ты не помнишь что ли? – небрежно спросил он, но Джон молчал... Марк встревожился. Ника напряглась, раздумывая, что ответить, в миг забыв про всякие сны. Если скажет, что помнит, у нее вряд ли будет алиби на отсутствие других воспоминаний. У нее еще не было достаточно времени, чтобы изучить полностью жизнь ее личного инкубатора. А частичная память – отговорка так себе, ни амнезия, ни склероз и тому подобное так не работают. Ника поломалась, но все же решила сказать правду. Отдаться в руки судьбы, плывя по течению, было намного проще. Марк, спустя минуту, дождался, когда парень безнадежно покачает головой, внимательно посмотрел на него, изучив, и понял, что тот и вправду не помнит. Это было странно, учитывая, что то было позавчера ночью, и к тому же этот случай – один из ярчайших, какие бывают за жизнь обычного человека. Так что, по-хорошему, парень должен был все помнить, причем во всех деталях. Марк сидел какое-то время в задумчивости, подперев подбородок и рассматривая ламинат. – Ты помнишь хоть что-нибудь из той ночи? – все так же задумчиво спросил он. – Н-нет, – немного помявшись, ответила Ника. Парень еще чуть-чуть помолчал. Джон ничего не помнит. Это правда нехорошо. Очень нехорошо. Возможна амнезия, но тогда он должен помнить что-либо из детства, как минимум. Вполне вероятен именно такой диагноз, все же случай был слишком болезненным для психики. У него у самого, который был там и все видел, до сих пор легкий шок вперемешку с испугом и мурашки по коже, хотя на него никто не нападал. – Когда ты родился? – внезапно выдал он, пристально вглядываясь в лицо Джона, частично спрятаное растрепаными черными волосами. Все это время Ника размышляла над тем, что может подумать про все это Марк. Лишь бы не догадался... Ника поежилась. – Ну, – протянула она, вспоминая. – Мне двадцать один год... – М-да, двадцать один... А дата рождения? Ника впала в ступор. Ну почему этот хрен от нее никак не отстанет? Она не его друг, она не Джон! Она совершенно о нем ничего не знает, как и о человеке, место которого невольно заняла. Она глубоко вздохнула. Все-таки нужно как-то поддерживать привычный взгляд окружающих на Идена, раз уж она здесь оказалась. Если она начнет рвать и метать, доказывая всем, что она девушка, ее быстренько под белы рученьки упекут в местечко с мягкими стенами. Нужно было что-то ответить. – Нууу... – протянула Ника неуверенно, каким-то непривычным жестом потирая шею. – Я не помню... Марк нахмурился. Он еще поспрашивал Нику о жизни Джона, о себе, о разных событиях в их совместном существовании в качестве друзей и пришел к выводу, что Джон, как бы это ни было странно, ничего не помнит, совершенно ничего ни о своих родителях, ни о своей собственной жизни, ни о своей девушке, ни о институте, в котором учится. Парень ушел в глубокую задумчивость, что-то анализируя у себя в уме. Честно, когда он сюда направлялся после визита в больницу, увидев, что там Джона нет, он совершенно не ожидал этого всего. Он знал, что скорее всего Джон в этой квартире, понимал, что будут сложности после той ночи, но не представлял себе, что они окажутся такими. Было сложно принять, что друг полностью и с концами лишился абсолютно всех воспоминаний. Как-то даже не верилось, что это произошло именно с ним. Ника сидела, мрачно сгорбившись, на постели и обреченно ждала вердикта. Как-то долговато. Марк то и дело бросал на нее изучающие взгляды. Девушка чувствовала себя все более и более неуверенно. Что-то он там напридумает сейчас себе... И тут Марк встрепенулся, приосанился, осененный какой-то догадкой. Ника замерла. Что он... – Психогенная фуга, – внезапно выдал парень. – Да, это психогенная фуга. Позавчера у тебя был сильный шок, возможно это оказалось слишком для твоей психики, и твое сознание само заблокировало воспоминания о прошлом, чтобы тебе не приходилось переживать это снова и снова. Ника с облегчением выдохнула. Хух, пронесло. Если честно, это был самый лучший исход из тех, которые она ждала. – Я могу тебе рассказать о твоем прошлом, если тебе, конечно, хочется, – продолжил неуверенно Марк, и Ника подорвалась, вцепившись в плечи "друга". – Да, пожалуйста, расскажи. Мне важно это знать! – затараторила она прямо ему в лицо – ей было реально важно знать о прошлом Джона, просто необходимо, а этот парень – просто кладезь полезной информации – но тут все тело пронзила ненавистная боль, и Ника со стоном плюхнулась обратно на подушку. – Тихи, тихо, лежи спокойно, – умиротворяющим, насколько это возможно, голосом проговорил Марк, аккуратно подтыкая одеяло под бока Джона. Он сильно переживал за него. Кажется, он был слегка в шоке от такой экспрессии. Но Ника сейчас была ему искренне благодарна. Все-таки иногда нужна сторонняя поддержка, иногда нужно знать, что кто-то еще на твоей стороне, помимо тебя самого, и все равно, что это почти чужой человек. – Так... ладно. С чего бы начать? – обратился скорее к себе, чем к Нике, Марк, раздумывая. От него не ускользнуло, что в какой-то момент в глазах друга промелькнула благодарность. Значит, еще не все потеряно. – Давай с детства. Кем были мои родители? – все же ответила Ника. Марк посмотрел на нее с сомнением. – Ммм, хорошо... Ну что сказать, Джон, – Нику накрыла волной горечь, а в горле встал ком. Этот человек заботился так не о ней, совершенно не о ней... – Ты, конечно, этого не помнишь, но у тебя не было родителей. Ты их даже не знал. Ты был сиротой. Ника поперхнулась воздухом. Что? Этого она точно не ожидала. Какой-то ужас. У нее всегда были под боком любимые папа с мамой, и ей было безумно жаль всех детей, лишившихся всего того, чем никогда не была обделена она. Бедный... – Я так и знал, что не надо. Давай не сейчас... – начал проницательный Марк. – Нет, надо. Это очень важно, – настойчиво перебила Ника, возвращаясь мыслями на землю. – Рассказывай дальше. Всю правду. Ничего не скрывая. Это все же моя жизнь. – Ладно, ты прав. Не мне вмешиваться... Ну, раз уж ты так хочешь. Всю правду. Тебя нашли на помойке, никто так и не узнал, кто твои родители. Тебя сразу отправили в детдом, – парень невольно сжался, ожидая неизвестной реакции, – эта информация была слишком жесткой, Джон всегда не любил, когда об этом говорили – но Джон только лежал, напряженно вглядываясь в потолок, и Марк продолжил. – Из детдома тебя пару раз забирали какие-то люди, но каждый раз возвращали из-за твоего неприятия чужих. Ты так и не смог прижиться ни в одной из семей. Отучился ты в школе при интернате, закончил почти на пятерки, всего пару четверок. Сдал экзамены на очень высокий балл. Ты старался хорошо учиться, потому что всегда хотел вырваться из того злосчастного места, где слишком высока концентрация отчуждения на единицу площади. Ну и поступил в тот институт, в котором сейчас учишься на третьем курсе. Кстати, именно здесь мы и познакомились. Всегда ходили вместе. У нас всегда было очень много общего, всегда было о чем поговорить. Парень замолчал, думая, что еще сказать, и не наговорил ли он лишнего, хотя описал все только в общих чертах. Ника тоже молчала, закинув руки за голову и рассматривая едва заметный барельеф на белом потолке. Если сразу она не очень вслушивалась, то теперь с каждым словом она слушала все внимательнее и внимательнее рассказ о горькой чужой жизни. А ведь этого парня зовут, как барона Идена из Уинтона... – мелькнула мысль. – Расскажи еще. Расскажи, каким я был, чем интересовался, – сейчас она не думала о том, что говорит о себе в мужском роде. Сейчас она слышала печальную историю, все больше и больше проникаясь. И ее собственная по сравнению с этой, просто детский лепет. Марк вздохнул, раздумывая, как бы описать своего лучшего друга ему самому. – Ты... Ты всегда был человеком искусства, хоть и ходишь в секцию по смешанным единоборствам – одно другому не мешает. Ты писал стихи, даже рассказы, очень любил читать – преимущественно классику и философию. А еще ты рисовал. И сочинял композиции на скрипке. Ты всегда говорил, что игра на скрипке для тебя – способ выплеснуть весь ужас внутри наружу. Самая лучшая сублимация. Потому что стихи и рассказы – это слова, смысл которых можешь понять только ты сам. Понятия слишком структурны и четки, в отличие от звуков. Нотами человек способен передать все, что угодно. Ты настоящий композитор, парень, – улыбнулся рассказчик. – Из под твоей руки выходит только прекрасное. Марк закончил. Он рассказал очень многое и ждал, когда Джон все это переварит. Он сильно переживал за него, за то, как он отреагирует. Но Джон молчал. Просто молчал... Ника наконец оторвалась от созерцания витиеватых рисунков и взглянула в почти черные понимающие глаза, чувствуя, какое совершенно неправдивое мнение успела состроить о парне, имя которого Джон Иден. В какой-то миг в голове мелькнула мысль, что она уже видела чехол в углу другой комнаты... – У тебя остались какие-нибудь видео с моим участием? – тихо спросила она. Марк, ничего не говоря, полез за телефоном в карман, начал что-то искать. Они сидели в полной тишине очень долго, так же как перед этим он слишком долго говорил. Но, сколько бы ни потребовалось времени, он всегда будет рядом, чтобы помочь, поддержать, утешить... Он сам для себя уже давно это решил. В его телефоне сохранилось множество фотографий и разных видосов. Очень много, они засоряли память, но он все равно их хранил. Всех до единого. Включив одно из бескнечного количества видео, Марк повернул экран к Джону. Ника привстала на локте, пододвигаясь почти впритык. На экране появилось лицо, которое она видела теперь в отражении. Песок, пляж, волейбольная сетка. Он пропускает мяч и кричит от неудовольствия провала. Режиссер, которым в данный момент являлся Марк, протягивает парню кулак и зовет его по имени. Джон подходит, ударяет по чужому кулаку своим и расплывается в улыбке. Потом замечает камеру. – Ты чего, снимаешь? – сразу брови в кучу. – Да, еще один видос в нашу коллекцию, – ответ. – А как же разрешение? Ты его спрашивал, мм? – Джон наигранно свирепеет, не умея сдержать улыбку. Быкует на незадачливого папарацци, толкает его, и они валятся на песок, барахтаются, смеясь, камера катится кубарем, на изображении ничего не разобрать, слышны только шуточные угрозы и обзывательства. Когда звуки борьбы, пыхтение и возня заканчиваются, на экране всплывает довольная лыба Идена. Он куда-то направляется, смотря в объектив. – Я победил в честной борьбе, а потому по праву заберу свою награду, – почти серьезно говорит он, пыхтя от отдышки. Потом опять смеется, обернувшись куда-то в бок. К нему торопится Марк, буксуя в песке. – Верни телефон, темнобровая квашня! – раздается рядом. Парень милостиво улыбается в камеру, потом смотрит на Марка: – Ладно, ладно, не переживай ты так, – снова смеется, выключая съемку, и на экране застывает его веселая улыбка. Марк улыбался, смотря на остановившееся изображение. Это видео напомнило ему счастливые моменты, проведенные с Джоном. Он всегда был веселый, искал приключений, новых впечатлений, такой радостный, такой живой... Он повернулся к нему. На лице друга застыла та самая улыбка, но пронизанная бесконечной скорбью, в глазах печаль. Ника смотрела это видео, впитывая каждый незначительный элемент чужой мимики. Джон... Сколько же боли вмещалось в этом улыбчивом парне... Он пытался с ней справиться, пытался выжить. И у него это получалось... И получилось бы, если б не она! Где он теперь??? Куда отправилась его душа, его сознание? Что стало с ним? На все эти вопросы не было никаких ответов... – Он выглядит таким счастливым... – почти прошептала девушка, все рассматривая изображение. Потом посмотрела на парня рядом. Молчание. – Что опять не так? – она вздохнула. – Да вот... – Марк замялся. – Ну ты говори, говори. Хватит уже, я не хрустальный, не разобьюсь, – раздраженно и нетерпеливо сказала она. Говорить о себе в мужском роде было все привычнее и привычнее. Марк тоже вздохнул. – Я понимаю, что ты хочешь убежать от этого всего подальше, уйти и спрятаться, забыть навсегда... – Марк вздохнул еще раз. – Но так нельзя, ты все еще Джон и навсегда им останешься. Нику пронзила горечь, уже в который раз. Марк говорил все это, обращаясь будто к ней самой, хоть и не знал этого. Она вмиг вспомнила, где она, кто она и что происходит. Это было невыносимо. – Но я всегда неподалеку, подставлю тебе плечо в любой ситуации, – продолжил Марк, попытавшись положить свою руку на плечо друга в успокаивающем жесте. Но Ника свалилась мешком обратно в пастель, тяжело и рвано выдохнув, даже не заметив этого жеста утешения. На глаза снова навернулись слезы, но она не хотела, чтобы кто-то посторонний видел, как она беззвучно рыдает. Она отвернулась к стене, показывая тем самым, что хочет побыть одна. Марк все понял, оставался на месте еще немного, но, поразмылив, решил, что другу и вправду нужно подумать надо всем, привести мысли в порядок. И пусть он ничего не помнит, он все еще его друг. Парень встал, выходя из комнаты, но, задержавшись в проеме, обернулся на Джона. Тот свернулся в клубок, укутавшись одеялом. Наверняка это причиняло огромную боль. Мужчина, подавив неуверенность, закрыл за собой дверь, оставляя Нику в полнейшем одиночестве. Все это было так... ужасно. Так несправедливо. До невозможности. Ника теперь хотела бы увидеть Джона, поговорить с ним, но это, кажется, было нереально. Хотела бы обнять Джека и укутаться в его черное пальто, но в пределах досягаемости было только чужое красное цвета венозной крови. Издевательство, дебилизм, полнейший тупик... Все это было слишком. И даже слишком слишком... Она все так же страдала, но теперь уже за двоих. И казалось подспудно, что Джон уже когда-то разбился вдребезги.