Потерянный

      Укладывать ребенка спать — непростая задача, и Ичиго в полной мере ощущает это на себе за прошедший год. Не ясно, почему он думал, словно его сын будет отличаться поведением от других маленьких детей — младенчество у всех проходит одинаково. Одинаково выматывающе для родителей. Ичиго и сам в детстве не был примером идеального ребенка из фильмов: крики, плач, сопли — всё это, пока мама укачивала его в своих мягких и теплых объятиях и напевала тихую, слегка навязчивую мелодию.       Казуи колыбельные не любит. Кажется даже, что слыша их, начинает плакать лишь усерднее, и тогда ему на помощь приходит Орихиме.       Короче говоря, Ичиго оказывается совершенно к этому не готов.       В этот раз Казуи, вымотанный долгой прогулкой на свежем воздухе, засыпает у Куросаки на руках. Видеть спящее лицо своего сына всё ещё кажется Ичиго чем-то странным. Оно не было отталкивающим или пугающим, скорее милым, как отзывалась Иноуэ всякий раз, когда смотрела на их ребенка. Ичиго водился со своими младшими сёстрами в детстве, поэтому у него определенно был опыт в этой сфере. Но с Казуи всё по-другому. Он не справляется.       Затаив дыхание, Куросаки аккуратно кладёт малыша в кроватку и тихо выходит из комнаты, предварительно оставив ночник включенным.       Казуи недавно исполнился год, в то время как война закончилась около пяти лет назад. Ичиго в этом году отмечал свое двадцатитрёхлетие и должен был ощущать себя далеко не тем мальчишкой, который вечно влезает в драки, не спит по ночам и, ввязавшись в очередную авантюру, пытается спасти мир. Теперь он вроде как взрослый человек, дееспособный член общества, если хотите. Его ответственность как человека увеличилась в разы, и он каждый новый день своей жизни ощущает её давление предельно четко.       «Теперь всё будет по-другому», — говорят ему друзья.       «Теперь всё будет по-другому», — говорит ему семья.       «Теперь всё будет по-другому», — говорит Ичиго сам себе, но так и не замечает изменений.       Война закончилась, а он будто всё ещё живёт в ней. Спокойная мирная жизнь не захватывает его, не чувствуется чем-то реальным. Дни идут один за другим, сменяясь годами, а Ичиго всё ещё тот мальчишка, что вечно влезает в драки, потому что для пустых война не закончилась; не спит по ночам, потому что необъяснимая тревога охватывает всё его тело с наступлением сумерек, и ему приходится скрываться от собственной жены в ванной, чтобы то ужасное лицо, смотрящее на него в зеркале, исчезло; спасает мир, только вот не иной, а свой собственный, ведь он готов развалиться на части в любой миг.       Ичиго победил в войне ещё тогда, пять лет назад, но продолжает сражаться до сих пор с чем-то более страшным и неумолимым, чем самопровозглашенные боги.       На первом этаже, на кухне, где горит свет, Ичиго встречает Орихимэ, стоящую около раковины и вытирающую полотенцем тарелку. Куросаки понятия не имеет, как все последние изменения в жизни повлияли на неё, но когда бы он не взглянул на её лицо, то всегда видел мягкую улыбку, трогающую её губы. Она вливается в атмосферу семейной идиллии слишком быстро, будто бы быть хранительницей семейного очага — её предназначение с рождения. Ичиго отчасти ей завидует — назвать себя семьянином у него язык не поворачивается.       Иноуэ не замечает его, слишком вовлечённая в свою деятельность, пока Куросаки не подходит к ней и не помогает с оставшейся посудой.       — Ох, я тебя и не заметила, Куросаки-кун, — она всё ещё зовёт его по фамилии, хоть они и в браке второй год.       Наверное, Ичиго это должно огорчать, но, по правде говоря, он ничего не чувствует по этому поводу.       — Как там Казуи?       — Заснул.       — Ого! Вот видишь, даже моя помощь не понадобилась. Ты отлично справляешься!       Иноуэ улыбается ему одной из своих чрезмерно жизнерадостных улыбок, хотя и выглядит очень уставшей. Ичиго немного чувствует себя виноватым.       Они заканчивают с посудой, и Орихиме готовит им обоим горячий чай. Когда она садится напротив него, обхватив кружку ладонями, у Ичиго в голове что-то щёлкает.       — Орихиме, — она всё ещё немного краснеет, когда он обращается к ней по имени.       — Да?       Он молчит какое-то время, прежде чем ответить. Орихиме покорно ждёт, смотря на него своими невозможными честными глазами, которые всегда видели то, чего Ичиго в себе разглядеть не мог. Её взгляд был взволнован.       — Давай разведёмся.

***

      Проходит месяц с того знаменательного разговора. Документы подписаны, печати поставлены, кольцо отброшено в самый дальний ящик, а новая квартира встречает Ичиго голыми стенами и тусклым интерьером.       Орихиме согласилась на развод без лишних разговоров. Выражение её лица в тот вечер говорило о том, что она догадывалась, к чему всё идёт. К тому же, она никогда не умела ему отказывать, чем Ичиго безжалостно и воспользовался. Но так будет лучше. Для неё.       «И для тебя, безусловно».       Ичиго упрямо игнорирует скрипучий голос в своей голове.       Куросаки никогда не хотел быть тем человеком, что бездумно бросается в брак, а после выходит из него, не желая принимать ответственность за всё, что было. Он сказал Иноуэ, что не бросит ни её, ни Казуи. Какая бы помощь им не понадобилась — он придёт, как, в прочем, и всегда. Только вот ощущение того, что он всё равно поступил как мудак, не покидало его и лишь взращивало в нём прямиком из сердца колючий сорняк вины, который прорастал своими шипами ему в лёгкие, не давая спокойно дышать.       Если бы у него был второй шанс, поступил бы он иначе? К своему собственному разочарованию, он понимает, что — нет, не поступил бы. Либо же вообще ничего подобного бы не начинал — так было бы намного проще.       В его новой квартире совсем не так уютно, как было в их с Орихиме доме. Тут явно не хватает парочки его личных вещей для того, чтобы сделать обстановку менее удручающей. Ичиго ценил комфорт, но понимал, сейчас возвращаться в тот дом — сыпать соль на рану. Им обоим ещё слишком рано видеться, и он определённо не хочет слушать болтовню Иноуэ обо всём на свете и при этом ни о чём конкретном, лишь бы не было неловкого молчания, пока она пытается спрятать покрасневшие глаза.       Он решает забрать пару вещей с родительского дома — какую-нибудь старую мангу, гитару, на которой он не умел играть и настольную лампу с тусклым жёлтым светом, которая никогда не использовалась по назначению. Вместо этого Ичиго использовал её как ночник, чтобы тьма ночи не так сильно давила на него, заставляя испытывать тревогу и копаться в ворохе собственных мыслей.       Когда он перешагивает через порог дома — его никто не встречает. Время раннее, и его сёстры вероятнее всего сейчас на учёбе. Ичиго долго не топчется и сразу же начинает подниматься на второй этаж в свою комнату.       — Что, поматросил и бросил, да?       Куросаки оборачивается на звук голоса, чтобы увидеть как Куросаки-старший останавливается на пару ступеней ниже него самого. В белом халате, с проблеском седых волос на висках, он слегка улыбается, вперив в Ичиго острый взгляд.       — Старик.       Они не виделись с тех пор, как их с Орихиме брак был расторгнут, поэтому Ичиго подсознательно был готов к тому, что его отец покажется, когда он вернётся домой. Хотя он всё равно ожидал более тёплого приёма.       — И тебе привет, блудный сын. Обустраиваешься в новой квартирке?       — Да. приехал забрать пару своих вещей, — с осторожностью отвечает Ичиго.       — Вот как, — Исшин жуёт нижнюю губу, даже не пытаясь выглядеть заинтересованным, — возвращаясь к вопросу об Орихиме…       — А какие тут ещё могут быть вопросы? Мы развелись. Точка.       — А как же Казуи? Жену ты свою уже бросил, а что насчёт ребенка? — его отец режет своими словами больнее, чем мечом.       Большую часть времени его отец выглядит и ведёт себя как придурок, и Ичиго это нескончаемо раздражает. Но, когда Исшин становится серьёзным, как сейчас, это его бесит ещё больше.       — Никого я не бросал. Если Орихиме понадобится помощь, ей стоит только попросить — и я приду, — Ичиго укоризненно смотрит на своего отца.       Неужели он действительно считает своего сына настолько безответственным?       — А с чего ты взял, что она попросит? Орихиме — девушка кроткая и стеснительная, и тревожить она тебя вряд ли захочет.       — Может и так, но она воспитывает нашего, моего сына, и я тоже собираюсь в этом участвовать.       — Да? И каким же способом?       — Пока не знаю, — тушуется Ичиго, — придумаю что-нибудь.       Их короткая перепалка на мгновение прекращается. Ичиго чувствует, что если они продолжат — он сорвётся. Огромная язва раздражения набухает и увеличивается где-то в районе его груди, мешая нормально дышать.       — Ты уже не сможешь быть с ним рядом всегда, — продолжает Исшин с абсолютным спокойствием, и Ичиго прикусывает щеку изнутри, — что же это за отец такой, если воспитывает ребенка на расстоянии?       Язва в груди Ичиго лопается.       — Кто бы говорил.       Темно-карие глаза непонимающе смотрят на него.       — Неужели ты всерьез считаешь себя примерным отцом лишь из-за того, что всегда был рядом? — маска видимого спокойствия разбивается о пол, и Ичиго переходит на повышенные тона, — а что ты делал? Просто наблюдал? Мне было пятнадцать, когда началась вся эта неразбериха с шинигами и пустыми. А призраков я вообще видел с детства. Обмолвился ли ты хоть словом об этом? Нет. Мне… мне нужна была помощь. Поддержка. Я не был готов к этому дерьму, и ты, чёрт возьми, должен был вмешаться. Тогда, не сейчас.       Ичиго на мгновение останавливается. Он переводит дыхание и ждёт, ответит ли ему отец хоть что-нибудь, но тот молчит, и это побуждает Куросаки продолжать.       — Но знаешь, ладно, чёрт с ним. Я справился и без твоей помощи. Вокруг меня было много людей, которые мне помогали, и я благодарен им за это. Я могу это принять. Но, чего я принять не могу, так это… — голос Ичиго предательски начинает дрожать.       Он никогда никому в этом не признавался. Считает это смущающим и унизительным.       Его глаза бегают по всему окружению, пока он не закрывает их, всматриваясь в темноту.       — Я плакал каждую ночь после смерти мамы и молил прощения у всех за то, что отнял её, пока ты молча гладил меня по голове, зная, что в этом нет моей вины, — Ичиго переходит на шёпот.       Слова льются из него гнойным потоком, не давая времени набрать воздуха в грудь, пока дыхание наконец не исчерпывается. Ичиго стоит там, на ступенях лестницы, полностью опустошённый после признания.       — Что скажешь на это? — тихо, но не менее жёстоко добавляет он и, когда ответа не следует, уже намеревается уйти, обойдя своего отца на лестнице, и подходит к входной двери, как сзади раздаётся надломленный голос.       Ичиго становится не по себе. Он заставляет себя не оборачиваться.       — Ты был слишком мал, чтобы понять.       — Да, но проблема в том, что ты даже не пытался.       Дверь с громким хлопком закрывается, оставляя Исшина одного.

***

      Ичиго знает, что перемены в его жизни не дадутся ему легко. Никогда не давались.       И то, что решать их нужно по-взрослому, он тоже знает. Ах, всё-таки как хорошо было, когда он был подростком. Из проблем только школа, межличностные отношения и… мир духов в придачу. Хотя это было привилегией не многих. Синяки, ушибы, сломанные кости — да, но зато никакой нервотрёпки.       Будущие перспективы кажутся не особо радужными, и, думая об этом, становится только хуже. Ичиго не знает, что будет делать, когда придёт домой. Не говоря уже о планах на год вперёд, поэтому не стоит удивляться тому, что по дороге домой Куросаки магическим образом попадает в бар.       Атмосфера в здании стоит не самая приятная, но Ичиго это, честно говоря, не заботит. Он был в баре лишь однажды, когда друзья устроили ему мальчишник. Давно это было… года три назад? Куросаки перестал следить за временем.       — Одно пиво, пожалуйста, — просит Ичиго, усаживаясь за барную стойку.       Бармен перед ним быстро кивает и принимается за дело: выуживает откуда-то снизу конический бокал с высокими стенками и, предварительно его протерев, наливает туда темное пиво, украшенное толстой молочного цвета пенкой.       В заведении, на удивление, достаточно людно, учитывая, что на дворе всего лишь вечер четверга. Стоит шум: люди ведут разговоры, в некоторых компаниях кто-то позволяет себе слишком громкие высказывания, одурманенные алкоголем в крови. На фоне играет ненавязчивая мелодия, звенят бокалы. Весь этот гам утихает, стоит Ичиго выпить первую кружку. Голова внезапно пустеет, тело становится слишком лёгким и неповоротливым одновременно.       Алкоголь Ичиго, стоит уточнить, всегда переносит дерьмово.       Он глупо улыбается своей второй кружке пива, когда в его личное пространство нагло вторгаются.       — Это что, настоящий цвет?       Куросаки с глухим стоном закатывает глаза. Только не это.       — Эй, рыжий, я с тобой говорю!       Ичиго медленно оборачивается на сидящего рядом мужчину в пиджаке: тот по виду в стельку пьян.       — Да, настоящий, — коротко отвечает Ичиго, надеясь, что от него отстанут.       Но, как и всегда, ему чертовски не везёт.       — А чем докажешь? — мужчина сидит на соседнем стуле, немного развернувшись к Ичиго, и наклоняется к нему так близко, что Куросаки чувствует всю его спиртную вонь.       — Ничем, — спокойно продолжает Ичиго, хотя руки чешутся схватить нерадивого соседа за дурацкий пиджак и откинуть куда подальше, — Вам придется поверить мне на слово.       — Ха! Ты посмотри на него! Хамить мне вздумал, мальчишка?       Агрессивный пьяный лепет не остаётся незамеченным: бармен за стойкой сильно напрягается, а пара посетителей рядом резко замолкают, обратив всё своё внимание на них двоих.       Ичиго пытается медленно дышать, поочерёдно сжимая кулаки. Потасовки в баре ему ещё не хватает.       — А что Вы мне предлагаете? Снять штаны? Так не терпится посмотреть на чужой член?       Глупая провокация, от которой Ичиго не смог себя остановить и которая определённо привела бы к катастрофе, учитывая, как мужчина дёргается, намереваясь встать и преподать ему урок. Но, к всеобщему удивлению, вмешивается третье лицо.       — Неужели тут намечается драка? — за спиной мужчины вырастает высокая, грозная фигура, чей голос, Ичиго готов поклясться, узнал бы из тысячи.       — Гриммджоу… — только и успевает ошеломленно прошептать Куросаки, прежде чем рука аранкара опускается на чужое плечо и сжимает его так крепко, что мужчина издает болезненный хрип и чуть не падает со стула.       — Проблемы? — спрашивает Гриммджоу, скалясь своей фирменной хищной улыбкой во все тридцать два зуба, выглядя при этом очень довольным.       Мужчина хлопает испуганными глазами и хватает ртом воздух.       — Нет… нет, никаких проблем.       — Тогда проваливай.       Нарушитель спокойствия так и делает: мгновенно встаёт и на шатающихся ногах удаляется в сторону выхода.       — Всё пучком? — спрашивает бармен, смотря вслед удаляющейся фигуре и в ответ получает два утвердительных кивка, — славно. А то я уже собирался звать охрану.       Вновь воцаряется спокойствие: бармен с именем Кадзума на бейджике возвращается к своей работе, а люди за их спинами вновь погружаются в пьяную болтовню. Ичиго не успевает сказать и слова, прежде чем Джагерджак усаживается на место, с которого только что прогнал нежелательного посетителя.       — С каких пор ты стал терпилой?       — Не хотел устраивать суету, — пожимает плечами Ичиго, стараясь выглядеть как можно более непринужденно, в то время как его сердце пропускает тяжёлый удар.       Они не виделись несколько месяцев. А не сражались и того больше.       Гриммджоу закатывает глаза.       — Суета — твое второе имя, Куросаки. Рядом с тобой она неизбежна.       Гриммджоу подзывает бармена двумя пальцами и делает заказ — джин с грейпфрутовым соком.       — А ты что тут делаешь? Да ещё и… — Ичиго окидывает взглядом спортивную фигуру аранкара в кожаной потрёпанной куртке и джинсах, — в гигае. Я думал, ты против подобного.       Против чего именно: искусственных тел, сковывающих всю твою мощь и ставящих тебя на равне со слабаками без духовного давления, или всех вещей, связанных с человеческим обывательством, Куросаки решает не уточнять.       Насколько он помнит, то против всего и сразу.       Гриммджоу без единой эмоции берёт преподнесённый бокал в руки и немного отпивает. Ичиго следит за тем, как дёргается его кадык, едва ли скрытый воротом куртки.       — Мне стало скучно.       Ичиго давит на корню сильное желание извиниться за внезапное прекращение их еженедельных спаррингов, которые он ему обещал на смертном одре.       Ичиго не брал в руки меч около полугода.       — А ещё, я тут вроде как зарабатываю, — аранкар самодовольно ухмыляется и подмигивает ему.       Куросаки непонимающе смотрит на него (Ему только что подмигнули?) и Гриммджоу указывает большим пальцем себе за спину: на самый крайний столик, около стены. Там сидит компания из трёх человек. В руках у них игральные карты.       — Занимаешься шулерством? — Ичиго не может сдержать смешка.       Азартные игры — определенно одна из тех вещей, которая для него никак не ассоциировалась с Гриммджоу.       — Обыгрываю самоуверенных дураков.       — И когда только успел? — тянет Куросаки, обводя края своего стакана подушечкой указательного пальца.       — Это было не сложно. Дрянная кошка объяснила правила и научила паре хитрых приемов.       — Йоруичи? Класс. Смог обыграть ее?       — Нет, — с толикой раздражения отвечает Гриммджоу, как будто победа в карты значила для него также много, как и победа в спарринге.       Наверное, победа в принципе многое значит в его жизни. Неважно в чем. Иногда это занимательно. Иногда — нет. Упрямство аранкара в подобных вещах может доходить до абсурда.       Наступает минутное молчание, в течение которого каждый наслаждается своим напитком.       — Ну, а ты что тут забыл? Непохоже, что ты частый гость.       Ичиго нужно пару секунд на обдумывание ответа.       — Дерьмовый день.       Между ними повисает молчание. Ичиго неловко ёрзает на стуле, Гриммджоу скользит по нему взглядом.       — Мы с Орихиме развелись месяц назад.       Ичиго делает глоток пива.       — Семейная жизнь оказалось абсолютно не тем, чего я ожидал. Или планировал. Господи… я вообще её не планировал на ближайшее время, но, что сделано, то сделано, — он угрюмо смотрит на свои пальцы, держащие стакан.       — И сейчас я вроде как расплачиваюсь за свою… безответственность? — он невесело усмехается, — сегодня я поссорился с отцом, а Тацуки продолжает слать мне угрозы в сообщениях. И это… тяжело, о’кей?       Тяжёлый вздох ставит точку в его рассуждениях.       — Я не знаю, что мне делать, — полушепотом произносит он, пряча лицо в ладонях.       Молчание снова заполняет всё пространство между ними. Ичиго кончиками пальцев чувствует нарастающую внутри него тревогу. Гриммджоу долгое время молчит.       — Хреново.       Хреново?       — Хреново? — восклицает Ичиго обвиняющие, внезапно взрываясь, — это всё, что ты можешь мне сказать?       — А что ты ещё хочешь от меня услышать, Куросаки? — Гриммджоу даже не смотрит на него, — я абсолютно точно не хочу лезть в твое человеческое дерьмо. Пожалуйся кому-нибудь другому.       — Я вообще-то с тобой говорю. Или что, ты умрёшь, если хотя бы раз попытаешься вникнуть в чужие чувства и не быть мудаком?       — Куросаки… — Гриммджоу предупреждающе скалится на него, — я тебе не подружка, которой ты можешь поплакаться в плечо. Хочешь к себе сострадания и жалости? Так это не ко мне. Мы с тобой — соперники, а не парочка влюбленных. Мне неинтересно слушать твое нытье.       Ичиго резко встаёт со стула, спотыкаясь и бросая на аранкара уничижительный взгляд.       — Ой, да пошёл ты. Знаешь? Да. Пошёл. ТЫ. Удачи тебе не сдохнуть от одиночества с таким отношением к другим.       Он пулей вылетает на улицу, даже не удосуживаясь надеть куртку, просто неся её под мышкой.       — Грёбанный придурок…       Он не помнит, как добирается до дома. В его памяти остаются лишь облака пара, выходящие из его рта, и холод, пронизывающей всё его тело до костей.       И причиной тому не только приближающаяся зима.