Часть 1
12 февраля 2025 г., 11:00
« Знаешь, мятежный демон тоже может любить. Ярко, живо, искренне. Любить так, как смертным и не снилось».
Владислав Безлюдный «Демоны умеют любить».
Весенний день ведь начался как обычно, спокойно и нудно… Ну так бывает. У большинства людей. Но не у долговязого, черноволосого студента, который, уже запыхавшись, мчался вперёд. Всё вокруг пролетало мимо него вместе с секундами, оставаясь незамеченным: люди, здания, машины, ветер. Это всё было второстепенным и только мешающим. Вот и показался впереди университет. К дверям пятиэтажного здания весенними ручейками стекались студенты и педагоги. Саймон влился в эти потоки, торопился, так как ещё до первого звонка надо было сдать работу, которую переделывал всю неделю, пока его согласились принять. Этот шанс давали очень редко, поэтому длинные ноги парня спешно лавировали между молодыми людьми, ловко избегая столкновений. Семестр только начался, а он уже в долгах оказался, причём не самых приятных, поэтому совсем не хотелось задерживаться с ними. Не особо распинаясь и задумываясь перед дверями, вихрем ворвался в лабораторию, где его… никто и не ждал. Тяжело дыша, он в замешательстве осмотрелся в поисках нужного человека. Так торопился, так спешил, и вот тебе на. Кабинет, как вакуумный пузырь, был наполнен тишиной, отделяясь от суматохи в коридорах. — Господин Ким? — негромко позвал Саймон, обводя зал карими сверкающими глазами, но никто ему не ответил. Пусто. Он медленно подошёл к преподавательскому столу, в то же время доставая из сумки свои фото. Плохо, если про него забыли, очень плохо. Начинать семестр с несдачи совсем не хотелось, так как с этим учителем потом вообще не договориться будет, к тому же ему хватило разборок с родителями и в эти каникулы. Насовали нотаций будь здоров, так что сейчас в ногах учителя нужно валяться, иначе не видать ему фотокарьеры. Ни отец, ни мама не приветствовали выбор Сэми в профессии, они принимали это больше как хобби, чем основное будущее занятие, которое станет приносить деньги. Разве что на торговых площадях или в развлекательных парках он встанет с камерой и будет за гроши дарить качественное фото прохожим. Оба родителя считали, что их сын должен стать частью их семейного бизнеса, хотя отец предполагал ещё вариант пристроить парня в политику. Но, пока ему помогал старший сын, Саймону было разрешено отучиться на студийного фотографа, с условием, что оценки будут на отлично. И с первым курсом всё именно так и прошло. По крайней мере, с первым его семестром. Но вот на втором произошла несостыковка… педагога со студентом и это вылилось в не самый высокий балл за год. Дальнейшее обучение было под угрозой, если и в этот раз он не справится. Презентация неуверенно мнётся в руках, сам Саймон мнётся с ноги на ногу, размышляя над тем, что ему делать. Нижняя губа нещадно кусается, а глаза лихорадочно перебегают со стола на дверь. Скоро начнутся занятия, ждать ли учителя? Этот господин Ким совершенно не переваривал Гуна, постоянно критикуя его работы. Но парень старался быть сдержанным и приветливым всегда, срывая своё зло лишь за спиной мужчины. Ни с одним учителем он так много не парился, как с этим, чего никак не ожидал, так как этот знаменитый в прошлом фотограф вызывал у него уважение. С таким трепетом и воодушевлением Саймон ждал, когда попадёт к нему на уроки, и вот он бьётся со стеной в виде господина Кима. Каждую свою работу он переделывал по несколько раз, скрупулёзно выполняя всё, о чём его просили, и добивался высшего балла в конце концов, а после облегчённо вздыхал и морально готовился к следующему сражению. Именно так расценивал Гун сдачу работ по фотошопу. В груди засел уже азарт, каждая победа воспринималась Саймоном, как утирание носа этому Киму, и приносило это неописуемый восторг, ведь в общем-то, этот мужчина слыл отличнейшим фотографом, работал с известнейшими личностями мира, даже президент Кореи Мун Чжеин указал именно на этого фотографа, когда заказывал фотосессию. Вообще-то, Ким бывал в Синем доме не раз, так как и жёны президентов частенько фотографировались. Ким стал образцом для подражания для Гуна ещё в детстве. Целью всего обучения и было — достичь таких же высот, вертеть знаменитостями перед объективом своей камеры, указывать, что делать, как встать или лечь. А ещё хотел свою выставку забабахать, чтобы показать людям, что фотография не менее прекрасна, чем картины. Саймон видел работы Кима — они ему казались самыми прекрасными. Каждая из них говорила о каком-то сюжете, чувстве, истории, словно книгу читаешь. Многие страны можно было видеть через эти снимки, многие места, что простым людям были недосягаемыми — снега на вершинах гор, дремучие леса, потоки лавы вблизи и подземные тоннели. Это сродни геройству. Фотография стала пожизненным хобби для Саймона, как будто снимками он распечатывал свою душу, а потом мог читать её в любой момент. Фотоаппарат мог передать любое настроение, чувство, действие, это почти дневник его жизни, и, если иметь фантазию, можно увидеть целый рассказ на снимке. Начиналось всё с каких-то насекомых, которые, не скрываясь, поведали Саймону о себе, покорно позировали и после украшали своими фотографиями его стену. Саймон сам, путём проб, ошибок, вычитки статей из журналов, научился проявлять плёнку и печатать фотографии. Благо его семья считалась вполне материальнодостаточной, чтобы ему позволялись такие затратные опыты. Вся его жизнь последних десяти лет отпечаталась на фотографиях, он всегда держал при себе камеру, сейчас уже цифровую, но как делаются снимки, какую кропотливость нужно проявить, чтобы получить долгожданное изображение на бумаге, а также, какой восторг он испытывал, когда изображение плавно проявлялось, он помнил хорошо. Это тоже ему помогло при учёбе, ведь фотолабораторию преподавал всё тот же Ким на первом курсе. Как ни странно, именно в этой дисциплине баталий между ними не происходило, то ли это было не так уж и важно в нынешнее время цифровых технологий, либо Саймон справлялся на отлично и не бесил учителя. Но этот фотошоп стал противной занозой. Было ощущение, что Саймон просто исправлял чьи-то ошибки, причём получал за это низкие баллы. Ни разу сонсенним не похвалил его за работу, ни разу даже не намекнул, что было сделано хорошо, всё чего-то требовал, упрямо возвращал фотографии и отправлял на переделку. Саймон рычал, но делал, ни раз и ни два делал, уже назло делал. Много раз его вызывали на дополнительные занятия, подкидывали ещё заданий, чтобы закрепить материал, а Гун сжимал крепче зубы. Осталось ещё пару семестров потерпеть, а на третьем курсе будет уже проще. Насколько он знал, там этих дисциплин не будет. Жаловаться не привык, хотя с друзьями обсуждали это не раз, ни родителям, ни декану ничего не говорил, всё пытался самостоятельно, высоко подняв подбородок, победить упрямого учителя. Но весна началась всё с теми же проблемами. В кабинет наконец-то неспешным шагом вошёл долгожданный учитель и, прищуривая профессиональный взгляд, осмотрел молодого человека у своего стола, напрягшегося от его прихода. Большие глаза парня блеснули очередным вызовом, решимость вступить в спор плескалась через край, распространяясь искрами по классу. Ким выпустил уже многих, преподавателем стал несколько лет назад, и мог с уверенностью сказать, что этот парень, с объективами вместо зрачков, добьётся огромных успехов на поприще фотографии. Заметил его с самого начала, слышал до этого разговоры среди преподавателей, что есть в нынешнем наборе несколько способных молодых людей, и вот с одним из них столкнулся в прошлом семестре. Ему нужно было лишь немного помочь, немного добить до уверенности вот в таких моментах, как критика. Попади его снимки на выставку или в журнал, критикующие отзывы обязательно будут присутствовать, а Гун был весьма ранимым в этом месте, хоть и не признавался себе. Парня просто сожрут вместе с его фотоаппаратом там, в обществе, где правят деньги и блат, секс и конкуренция, естественный и жестокий отбор. — Доброе утро, господин Ким, — сдержанно сказал Саймон и поклонился в приветствии. — Я переделал фотографии, как вы и сказали. Учёл все ошибки, на которые вы указали. Приблизившись, Ким поставил свой портфель на стол, взял в руки протянутую офисную папку, принялся рассматривать, перелистывая фото и подписанный материал. Парень постарался на славу, знал, что и где лишнее, но как будто боялся этих фото. Ким ведь осознавал, что тот может изменить даже настоящее дерьмо, сделать из него конфетку, упаковать красиво, чтоб глаз загорелся, но боялся экспериментировать, боялся что-либо сделать, немного лишь подправил и сбросил. Всё, конечно, верно, но мало, если он чужие боится править, то свои, которые изначально будут казаться правильными, он вообще не захочет менять. Ким тяжело вздохнул и отложил наконец папку. Тяжело с этим мальчиком, что воспринимал критику в штыки, а требовательность учителя негативно отталкивал. — Саймон, — низкий с тёплыми тонами голос Кима заставил напрячься Гуна ещё больше, — ты боишься этих фото? — его взгляд был простым, но давил каким-то внутренним осуждением. — Ты переделал только те ошибки, на которые указал я изначально, но своих изменений совсем не внёс. Как ты не можешь понять, что я оцениваю не свои возможности, а твои, мне нужно видеть, что ты и без меня справишься. Даже если бы ты не исправил то, что я тебе сказал, но исправил другие нюансы, это было бы на отлично. А сейчас… — Ким откинул, словно устало, папку по направлению к парню. — Забери это. Бровь Саймона дёрнулась, ноздри раздулись, яркие губы поджались в тонкую линию. Всё натренированное трепетное уважение изчезало в сливе канализации. Он сейчас взорвётся, от ярости все внутренние органы увеличились и давили друг на друга, он почти задыхался от сдерживаемости. Опять не так?! Этот идиотизм не меняется, хоть сколько старайся. Почему другим так всё просто давалось? Почему только работы Саймона не удовлетворяли Кима? Ну почему с ним так тяжело? — Что вам не нравится на этот раз? — тихо начал Саймон, стараясь не дрожать голосом и работать разумом даже в этом огне гнева. Не хватало ещё брякнуть что-нибудь неосторожно и нарваться на выговор. — Я сделал всё, как вам надо. До этого я приносил свою версию и вам тоже не понравилось. Я неделю сижу только с этими фотографиями, неделю делаю другие задания тяп-ляп, только чтобы эту работу успеть закончить. — Саймон старался, но всё равно не заметил, как тон повысился, а объём вдыхаемого воздуха увеличился. — Что тут ещё можно переделать? И вообще, почему я должен переделывать чью-то ерунду? Это выискивание более чистого белья среди грязного. — Руки парня задрожали, пальцы впились в сумку, он пытался себя успокоить, старался выдыхать помедленнее, но организм требовал свежей порции кислорода, чтобы удовлетворить адреналин. Ким ответил спокойно, несмотря на то, что его опять просто-напросто восприняли как врага. Он бы мог понять парня, но, зная, как тот сильно увлекается фотографией, пытался показать ему всё, донести до него максимальные возможности фотошопа, но в то же время сохранять при этом саму суть снимка. — Скажи, что ты сделал в этом фото? — Ким раскрыл папку и указал на первый попавшийся снимок, требуя ответа. — Почистил фон? Сконцентрировал внимание на фигуре старца? — мужчина с интересом смотрел на молодого человека, отслеживая его эмоции. Похоже, с ним нужно менять тактику. Мозг Саймона просто упирался, отрицал то, что учитель пытался ему рассказать, как будто принятие этой информации лишит его свободы мысли. Что ж, значит, нужно сделать так, чтобы его серое вещество само дошло до правильного результата, не опасаясь ничего. — Что тебе кажется в этой фотографии ерундой? Представь, что ты попал на выставку, раскритикуй это, что в ней не так по-твоему? Ты вообще её понял? Саймон посмотрел на раскрытую страницу. Пожилой седой человек был сфотографирован на фоне огромного старого разваливающегося здания посреди заросшего поля. Да, понимал, что тут хотели передать, но, как считал он, сделали это немного неправильно. Но менять полностью фото он не стал, так как было ощущение, что он кому-то помогает, в то время как его только критикуют. К тому же, это не его фото, чтобы хозяйничать в нём. — Одиночество, — выдал краткий приговор Гун. Но учитель ждал продолжения, ждал пояснений, и парень, прикрыв глаза, набрал воздуха в лёгкие, настраиваясь на развёрнутую речь. Надо же как-то удовлетворить запросы этого старикана. — Одинокий пожилой человек, как и это здание, брошен всеми. Одет очень бедно, скорее всего, у него и родных рядом нет, серая реальность. Всё вроде бы понятно, логично, связано, но, как я думаю, если бы фотографировали снизу, направив камеру на такое же одинокое и бескрайнее небо, эффект был бы куда более ярким. Сейчас они оба стоят крепко на земле, которая их питает, держит, укрывает, поэтому скрашивает одиночество, а вот небо — сделало бы их ещё меньше, ещё более… Не знаю… Потерянными, что ли. Видно было бы, что они никто в этом мире. — Саймон глянул в окно, погрузившись в свои размышления. — Небо — это бескрайнее море, заглянув в него, люди всё больше теряют надежду, что есть кто-то ещё, кроме нас. Там только пустота и агрессивный холод. — Хотя Саймон сейчас видел за окном распускающуюся вишню, яркое солнце, летающих птиц, проплывающие белые облака, в пространстве между небом и землёй была та самая пустота, о которой он говорил. И в ней парил он… «Молодец!» — сказал бы сейчас Ким. Он с удовольствием поставил бы ему десять баллов, да на все работы бы ставил, так как считал, что тому уже можно дать диплом, только вот морально он не был готов. Ким видел его собственные работы, тот превосходно подбирал ракурс, ловил момент, придумывал идею. Но сейчас без фотошопа никуда, природа не идеальна по человеческим меркам, поэтому снимки нужно доводить до конца вручную. Всё познаётся в сравнении, поэтому если кто-то сделает лучше тебя, то ты остаёшься в хвосте, пока не перебьёшь это «лучше». — Так почему ты не заменил этот ракурс? Фотошоп позволяет сделать это. Что тебя остановило? Страх? — поинтересовался Ким, опираясь руками на стол. На лице расплылась улыбка, делая морщины ещё более яркими. Не так уж он и страшен, когда чем-то доволен. — Но ведь… Это не моё фото, — неприятно удивился Саймон. — Я же не могу менять видение автора. Может, он больше моего понимает, или сюжет снимка вообще не в этом, а я полезу? Так ведь нельзя. — Саймон заметил, что уголки губ учителя ещё больше расползлись. Что тут смешного? Что за издевательство? — Вы же сами сказали, чтобы мы никому не позволяли менять свой взгляд на мир, а сейчас я должен был чей-то поменять? Это всё равно, что… Перекрасить одежду Моны Лизы, только потому, что мода сменилась и сейчас тот цвет не актуален. Тогда получается, что и мои снимки кто-то имеет право поменять, переделать кардинально, влезть в мою историю и переписать её? Это просто не этично. — Хм. Эти фото, — Ким ткнул пальцем в папку, — сделаны были вот такими же студентами, как и ты, в самом начале пути обучения. Как ты сам видишь, неидеально. Хотя добавлю, что идеала в мире не существует. Поэтому я учил их так же, как и тебя, чтобы таких ошибок не было. Сейчас они уже поменяли своё видение мира, так что, скорее всего, не будут ругаться на твоё вмешательство в их искусство. Ты сам ответил на свой вопрос, что мне не нравится в этот раз, как и всегда, в общем-то. Ты не отстаиваешь свою точку зрения, хотя она у тебя правильная по большей части. Ты видишь, чего не хватает, но боишься добавить это, потому что не уверен в себе. Пойми, никто там, — он указал в окно, — не будет давать тебе других шансов на пересдачу. Не нужно бояться контрмер. Ты должен показать даже через чужие фото свой мир, своё чутьё, своё настроение, тогда будешь уверен и в своих снимках. Ты должен всегда держать на языке вот такие обоснованные ответы, чтобы ни один супер-пупер критик не смог придраться к тебе так, как я сейчас. Мало — просто сделать хорошее фото, его нужно ещё защитить и доказать свою правоту, чтобы потом ни у кого не возникало сомнений в логичности твоих снимков. Ким захлопнул папку и посмотрел на часы. Саймон насупил брови от слов учителя, совершенно не соображая, что с ним происходило: то он требовал безукоснительного выполнения своих заданий, то ему, видите ли, надо всё кардинально поменять и преподнести чуть ли не другие фотографии. Так что надо-то? Если так, то Саймон вообще бы все снимки переправил с ног на голову, но это было бы отсебятиной, а не исправлением ошибок. Даже если это работы других студентов, разве может он их менять так сильно? Да ещё эта непонятная забота о том, как он будет справляться с критикой. — Тебе уже пора идти, скоро звонок, — закончил разговор Ким. — Значит так, вижу, что ты до сих пор меня не понимаешь, поэтому… — он что-то обдумал про себя и предложил: — Приходи сегодня ко мне домой, там объясню на примере своих работ и историй. — Саймон ещё больше нахмурился. Идти домой к одинокому мужчине совсем не хотелось, мало ли что у того на уме, и, как бы Саймон его ни уважал, как бы ни желал увидеть музей самого Кима, рисковать не хотелось, всё-таки это его учитель. — Не бойся, — заулыбался тот, — я не собираюсь преподавать тебе там альковные науки. К тому же, мы там будем не одни. — Ким подошёл к парню и доброжелательно похлопал по плечу. — Просто там будет нагляднее, мне проще объяснить на своём примере. Приходи в шесть. — Он достал из портфеля блокнот, записал адрес и вырвал лист. — Согласен? Саймон недовольно пыхнул носом, насупился, но бумажку взял. Как будто у него был выбор. Как-то надо уже сдать и эту тему. Но что он там может показать? Какая разница, чьи фотографии менять? Так бы и сказал, что считает дебилом по сравнению с его превосходительством, а значит, пропустит с курса с трудом, пока студент не начнёт думать, как Ким. Саймон прочитал адрес. Вот ведь, мать вашу, в другой конец города тащиться придётся, чуть ли не в леса. Там, может, и соседей-то нет. Ну ничего, пусть только попробует его коснуться, Саймон выше Кима, по-любому сильнее этого старого тела, а значит, и сам хорошо может тронуть в отместку.***
После первой пары Саймон вместе со своим другом направились в другую аудиторию. Настроения на учёбу совершенно не было, хотя он, вообще-то, любил это дело, и старался никогда не пропускать, чтобы всегда быть в курсе всех тем. Но сейчас прямо так и хотелось заболеть, отсидеться всё это время до конца семестра в комнате, а потом спешно сдать все работы Киму. Только вот не получится так, тот не примет их с лёгкостью. Проще будет уболтать родителей, что в неуде по фотошопу нет ничего страшного. — Ну что, сдал Киму? — спросил Чжехань. — Или в этот раз что-то не так было с концепцией, а может, не до блеска вылизал или рамочку забыл? — Друг закинул руку на плечи Саймона и по-хозяйски тянул его в сторону, когда нужно было обходить людей, иначе тот с тупым упрямством барана пёр бы дальше, нарываясь на возмущенные возгласы толкнутых. — Видно по твоей несчастной моське, что опять не договорились. И что ты так бесишь его? — Хань, это он меня бесит уже. Опять не принял. — Саймон вцепился в ремень своей сумки двумя руками. Очередное поднятие этой темы вызывало лишь дрожь. Он задумчиво смотрел под ноги, не замечая вокруг себя остальных, полностью доверившись навигации Ханя. — Ему, видите ли, надо, чтобы я всё конкретно перетасовал. Я уже запутался с его требованиями. Он и сам-то, по-моему, уже запутался к чему придраться. Бесполезно воевать, не зная, где противник. Он то с одной стороны наскочит, то с другой… — Саймон вдруг остановился, напряжённо глядя вперёд, где по коридору навстречу им рассекали трое дизайнеров. Хохот одного из них он расслышал даже сквозь пелену прострации. — Ох, блядь… — Очередная неприятность не заставила себя ждать. Если уж день начался с дерьма, то вонять будет до вечера. Кому как, а Саймону везёт на адреналиновые всплески, чрезвычайные ситуации и глобальные катастрофы в его личном мире. — Спокойно, Сэми, — Чжэхань стянул руку с плеча друга, и они спокойно продолжали путь вперёд. — Это всего лишь отморозки, таких полно в каждом заведении. Звезданутые, ничего не поделаешь, — он развёл руками и лучезарно улыбнулся. — Я сам с ними поговорю, если что, постарайся не кипеть, иначе опять с фингалом будешь ходить. Здесь даже фотошоп не поможет. Спокойно, — тихо и чётко проговаривает приказным тоном. — Кто это тут у нас? — весело поинтересовался центральный нарочито громко, чтобы оба парня его слышали. — Неужели несчастные фотографы, золотая парочка университета, голубки недоделанные… Или… — Вся троица встали прямо на пути Саймона и Ханя, давая понять, что разговора не избежать. — А может, уже доделанные? — заржал, а его друзья подхватили. Бывает ведь, что вот люди вроде симпатичные и милые, но как только раскрывают рты, становятся долбоёбами. Саймон посмотрел центральному прямо в глаза, даже не мигал, ждал только малейшего знака Чжеханя, чтобы проредить улыбку этой обезьяны. Парни одинакового роста под два метра, оба широкоплечи, и если начнётся заварушка, шансы у них равны. Да они уже не раз сцеплялись, и Саймон знал, что кулак у этого парня не из пенопласта сделан, но это его нисколько не отпугивало, даже наоборот, раззадоривало, так как победа над таким противником будет слаще мёда. Но Чжехань не даст никакого знака, драки запрещены на территории университета, все предупреждены, а друг подставлять не станет. Но так хотелось прямо сейчас, когда внутри ещё горела горечь от не сданной работы, захерачить, чтобы выплеснуть уже на свой вулкан море удовлетворения и ехидно прошипеть. — Мёнбак, твоя единственная шутка уже давно перестала быть смешной, — равнодушно среагировал Хань, рассматривая свой идеальный маникюр. — Я ведь тебе уже говорил, подходи к нам только тогда, когда сможешь придумать что-то новое. Хотя вряд ли такое вообще случится, твоё программное обеспечение уже давно устарело и совсем не грузит. В дизайнеры вроде идут хоть мало-мальски креативные личности, а тебе лучше на смотрителя зоопарка выучиться надо, там ты будешь своим. — Прости, Хань, но как только вижу вас двоих, только об этом и могу думать, — успокоив хохот, ответил центральный. Подкол парня его совсем не задел, а может, в его черепе и нечего было задевать. — Не понимаю, как ещё преподы не замечают, что вы два педика? Всё интересно, Хань, так ты сверху или снизу? Или вы по очереди… Саймон зарычал и схватился одной рукой за планку рубашки Мёнбака, притягивая его к себе. В отличие от друга он вовсе не собирался хладнокровно выслушивать собачий бред. Тут же Хань встал перед ним лицом к противнику, прерывая неначавшуюся драку, двое других дизайнеров тоже подошли ближе, готовясь к атаке Саймона. Хань был ниже ростом, поэтому обзор собой он не закрыл, и Саймон продолжал яростно сверлить краснеющими глазами морду противника. К сожалению, у него не было телепатических и других сверхъестественных способностей, и Мёнбак продолжал жить, хотя суд в голове Саймона уже вынес высшую меру наказания и даже палача призвал. — Мёнбак, тебе лучше заткнуться. Если в твоей башке осталось хоть немного ещё здравого смысла, просто пройди мимо. Иначе, — Чжехань устало вздохнул, — придётся мне как-нибудь поцеловать тебя при всех. — Вся окружающая компашка, в том числе и Саймон, свели недоуменно брови к переносице и одновременно посмотрели на Чжэханя. — А может… — тот потянулся к Мёнбаку. — Хочешь, прямо сейчас всем покажу, как у тебя встанет на меня, если я тебя поцелую? Дизайнер расширил глаза и испуганно отшагнул назад, отрывая от своей рубашки руку Саймона, улыбка быстро исчезла с его лица, он посмотрел на окружающих, на друзей, как будто взглядом доказывал уже, что такого не будет. Глаза то и дело возвращались на Ханя, что приподнял лицо, словно действительно собрался его поцеловать. — Какого хрена, Чжань? Совсем берега потерял? — прокричал Мёнбак и оттолкнул его на Саймона. — Да даже не думай меня касаться, педрила. Меня скорее стошнит, чем встанет на тебя. — Он вытащил язык и скривил в омерзении гримасу. — Мёнбак, тебе сказано заткнуться, — зарычал Саймон. — Катись отсюда, раз ничего умного сказать не можешь. Беги к папочке и там заливай своё дерьмо, сука. — Гун, а ты всё никак не можешь простить, что Кынхе выбрала его, а не твоё жалкое недоразумение? — подключился к разговору второй дизайнер. — Чего рыпаться, ты ей не нужен, и Мёнбак в этом не виноват. Нечего до него докапываться. Смирись со своей участью. — Продолжайте и дальше с Ханем тереться, может, тебе это больше понравится, чем девушки, — подхватил третий, и новая волна дебильного хохота разнеслась по коридору. — Пойдёмте, а то я боюсь заразиться гомосифилисом, от них так и прёт этим… — Мёнбак, что до этого поправлял рубашку и кривился на Ханя, подтолкнул друзей в сторону. — Он меня коснулся, придётся сдать анализы на проверку. — Правильно, проверь, вдруг ты уже беременный, — ехидно бросил ему в спину Хань. Саймон сжимал с силой зубы, чтобы сейчас не сорваться, старался прогнать все колкости мимо себя, но он всегда так бурно реагировал на таких вот придурков. Его задевали даже не эти дебильные шутки или недоразвитые подколы, а сам факт, что эти дармоеды имели наглость так с ними разговаривать. Воспитание — дело тонкое, даётся не каждому, особенно, если левое полушарие мозга замыкает. — Ты же не собирался этого делать? — с гадким сомнением спросил Саймон друга, когда они продолжили путь. — Если бы ты это сделал, я бы тебя первого избил… — Сэми, ещё раз такое представишь, и первое убийство, которое я бы сфотографировал, было бы твоё. Я ещё в своём уме, чтобы целовать этого мудака. Даже для того, чтобы опозорить его, — спешно и интонационно уточнил. — Если бы ты не влез, он и так бы трусливо сбежал. — Меня взбесило, что он называет тебя педрилой. Готов был яйца ему оторвать, вот ублюдок! Могу поспорить, это он в чатах распускает сплетни про тебя. — Парень достал телефон и просматривал переписки. — Ну вот, этот гнойник уже вылез, — заводясь по новой, прошипел, тут же обернулся, но Мёнбака не видно было из-за потока студентов. — Урод. — Да что он там напишет? Дай сюда… — Хань нетерпеливо забрал телефон у друга и принялся сосредоточенно вычитывать обсуждения очередного возмущения Мёнбака о том, что по коридорам университета спокойно прогуливаются голубые и что этот беспредел некому убрать. Призывал народ брать всё в свои руки, раз студсовет и администрация бездействовали и закрывали на это глаза. Никто, конечно, не кинулся записываться в добровольные разборки непонятно с кем, того поддержали, разве что его друзья. Хань хмыкнул. — И что ему неймётся? Всё же, мне кажется, что он просто до помешательства боится геев, эдакое постоянное обострение гомофобии. — Хань задумчиво передал телефон обратно. — Его даже немного жаль. Если он узнает правду, что вокруг него немало таких людей, у него начнётся нервный тик. Не обращай внимания, Сэми. Он всё равно ничего не сможет с этим поделать. Да и к тому же… — Он с силой выдохнул, — всё-таки он прав, тут не поспоришь. — Ну и что, это не даёт ему право орать про тебя на всю округу. И вообще, это не его дело, кто и с кем спит, — Саймон продолжал негодовать, уже не обращая внимания на успокоительные поглаживания его руки. Горькое чувство несправедливости и не настигшего наказания давило на сердце. Почему некоторым даётся свобода вот так себя вести, как будто в их жизни всё происходило по заповедям Божьим и без смертных грехов. — Если он так боится геев, как ты говоришь, пусть держится от тебя подальше. — Мне до него всё равно. Не хочу, чтобы у тебя были неприятности из-за меня. Конечно, следовало об этом раньше подумать, когда с тобой в комнату заселялся, — расстроенно вспомнил Хань и надул губы в обиде на себя же. — Надо было к какому-нибудь тупоголовому спортсмену прописаться, тогда этот не лез бы… — Хань, — резко и повелительно одёрнул стенания друга Саймон, — хватит, не начинай снова. Я уже говорил, что ты мой друг с любой ориентацией. И я буду защищать твои интересы до последнего. — Он остановился у дверей аудитории и пристально посмотрел на него. — Даже тогда, когда ты решишь свалить от меня из-за своей дурацкой совести. А неприятности у меня не из-за тебя, а из-за Мёнбака, так что не останавливай меня в следующий раз. Хань недовольно пропыхтел носом. Он понимал, что его друг прав, но постоянно ловил себя на мысли, что подставляет его своим нахождением рядом. Он старался изо всех сил прятать свою ориентацию, скрывал какие-либо кокетливые или восхищённые взгляды на красивых парней, сам не отвечал на такие, хотя ему хотелось уже найти себе пару для встреч. В прошлом году он, легкомысленно решив, что в университете никто на такое не обратит пристального внимания, заводил несколько интрижек с ребятами с других курсов. Даже в начале первого семестра успел познакомиться с одним будущим репортёром, и, как оказалось, тот был тем ещё треплом, хвастаясь всем сподряд, что завёл отношения с парнем. Вот тут-то и началась череда невезения, и, как ни странно, у Саймона. Когда поползли среди студентов слухи о неправильной ориентации Ханя, Гун чересчур бурно реагировал на каждую сплетню, яро защищая своего друга, что иногда заканчивалось драками. За это ему делали уже выговор в деканате, а после и от родителей попало. Ещё девушка Саймона, побоявшись таких сплетен рядом с собой, бросила его, ушла к этому Мёнбаку, после чего и Саймона приплели к геям, так как тот всюду ходил с Ханем, не встречаясь больше ни с кем. Понятное дело, что совесть не давала покоя другу, он чувствовал, что всё из-за него, из-за своей беспечности испортил жизнь родному человеку. Сейчас он уже несколько месяцев ни с кем не встречался, даже на один вечер, даже не смотрел ни на кого, боялся уже подпускать гадов к себе. — Хань, я всё вижу по твоему лицу, — продолжал ворчать Саймон, когда они уселись на свои места, хотя парень молчал всё это время, закрыв тему ещё возле дверей. — И мне не нравится эта передача. Давай переключайся на что-нибудь позитивное. — У меня вообще отличное настроение, — лениво ответил Хань, натягивая запрашиваемый позитив на лицо. Зачем ему ещё и расстраивать друга своей унылой физиономией? — Ты же знаешь, что я не хандрю по пустякам. Саймон не стал сейчас высказывать свои сомнения по поводу правдивости этих слов, так как прозвенел уже звонок. К тому же он знал, что его друг надолго зависал в таких «отличных» настроениях, особенно в последние месяцы, и вытащить его оттуда было трудно, переломить эти вдруг начавшиеся депрессии, чтобы Чжехань блистал своей ослепительной улыбкой как прежде, было тяжело. И хандрил он, бывало, и не по таким пустякам. Вечером Саймон предпримет все попытки, чтобы друг уснул уже без угрызений совести. О пристрастиях Ханя к парням Саймон узнал ещё во время школьных лет. Как-то виновато и смущенно друг оговорился, сам ещё не до конца всё это осознавая, но уже подозревая себя в таком отклонении и стыдясь. Когда Саймон в очередной раз кинулся знакомиться с понравившимися девушками, Хань отнекивался присоединяться, а после некоторого времени раздражительных уговоров выпалил, что ему вообще нравятся парни. Он, конечно, пытался потом шутками отделаться, отговориться, что брякнул не подумав, что это всё совсем не серьёзно, но ему уже не поверили, и при этом убедили, что в этом нет ничего странного и страшного. Саймон никогда его не осуждал, не винил, не укорял, правда, знакомить его с парнями не собирался. Хань был ему другом с первого класса, с того времени, как он, буйный малец, эгоистически вытолкал невысокого одноклассника из построения во время физкультуры, нагло пихнул по росту дальше. Вместо ожидаемой, как всегда на его замашки, агрессии со стороны мальчишки, Саймон получил лишь презренный взгляд и задранный нос, это, в общем-то, его даже порадовало. И за парту после такого пренебрежения Саймон садился только с ним. Спокойные реакции на безумные выходки и слова Саймона, ему очень понравились, они словно Инь и Ян обернулись друг вокруг друга, сохраняя при этом границы дозволенного, но дополняя нужными эмоциями каждого, идеальная пара, можно было бы сказать. Но то ли к счастью, то ли к сожалению, Саймон не привлекал Ханя как партнёр по сексу. Возможно, это от того, что чувства у них были приближены к братским, даже сильнее, но никакого альковного подтекста в этом не было. Саймон вообще изредка упоминал, что Хань — это его самая любимая мягкая игрушка, с которой он никогда не расстанется. Но, как говорится, плох тот друг, которого на хуй нельзя послать, поэтому склоки и ссоры между ними всё-таки разгорались раз от раза. Хань был гордым, даже слегка высокомерным, цену себе знал, мог преподнести себя как самое дорогое и редкое блюдо в мире, но при этом оставался очень ранимым. Саймон же был импульсивным, много над словами не думал, чувства выражал ярко, готов был на великие свершения и подвиги. Только вот не для кого было пока строить из себя героя. У него были девушки, но это не более, чем подростковые интрижки, сошлись — разошлись — забыли. Он всё ждал свою богиню, музу, ангела во плоти, а Хань тщательно выбирал красивых мальчиков, которые бы восхищались им, но с последним выбором ошибся, и в пробившем стрессе громко, на всю комнату, зарёкся перед Саймоном, что никогда и никого не будет ни любить, ни жалеть, лишь использовать. Вдвоём им, конечно, было комфортно, но они всё равно оставались одинокими холостяками. Саймон понимал, что Чжехань нуждался в любви, и не той, что давал ему он, а в настоящей, глубокой, чтобы можно было утонуть, погрязнуть по уши и забыться. Да только где её найдёшь? Он и сам бы не отказался от такой. — Хань, давай в субботу в клуб сгоняем. А? — они тихонько брели вдоль здания университета в конце учебного дня. Устало и молча выйдя на улицу, не сговариваясь, свернули не в сторону общежития, а в сторону футбольного поля, где сейчас подошло самое время отдыхать. Корея расцветала розовой вишней, воздух насыщался ароматами и теплом, душа хотела петь. Например, в караоке. — Или в горы? А может… — Ты что собираешься делать с Кимом? — товарищ перебил ненужные ему сейчас предложения. Идти совсем никуда не собирался и обсуждать это не хотелось. Саймон насупился от этого вопроса, больного для него. — Если не сдашь этот семестр, придётся всё лето здесь просидеть, и не видать тебе Сиднея. Твой отец вообще тебя заставит бросить это обучение. — Слова Ханя резали острым лезвием, вызывая ещё большую горечь и гнев. — Ты же понимаешь… — Да понимаю я, — недовольно одёрнул друга от занудства. — Я не знаю, как мне с ним договориться. Сегодня Ким позвал меня к себе домой. Показать там чего-то хочет. Может, после этого примет мою работу. — Домой?! К себе?! И что он там тебе показать хочет? — Хань резко остановился, его резкому возмущению не было предела. — Надеюсь, не татуировки на своём теле? — его ухоженные брови сошлись на переносице. Саймон обречённо закатил глаза и собирался уже уйти, но Хань схватил его за руку. — Стой… Он к тебе не подкатывал хоть? Какого чёрта он тебя позвал к себе? — Саймон лишь ехидно усмехнулся. Мысли обоих работали в одном направлении. Почему-то сразу думалось самое плохое и извращённое. — Значит так, я пойду с тобой, — беспокойно подытожил Чжань и продолжил продумывать последующие действия. — Хань, не надо. Ничего там не будет. Ким собирается на примере своих фото показать мне лишние детали, которые стоит убрать. Ну не получается у меня так просто, как у вас. — Саймон дёрнул парня за собой вперёд, чтобы не стоять на месте. — Мне уже и самому интересно посмотреть на его коллекцию. Всегда мечтал. А тут такой шанс. Я, наверное, даже согласен на… — Саймон таинственно улыбается. — На что это ты согласен, парниша? — Хань спрятал в настороженном прищуре глаза, тон укоризненно повысился. — Не позволяй ему трогать себя. И не раздевайся ни в коем случае. И сам себя не трогай, если он попросит, — быстро раздавал наставительные указания. — И позы там всякие не принимай… — Я согласен на несдачу, — перекричал Саймон. — А не то, что подумал ты. И не собираюсь я никого трогать и щупать, к тому же он сказал, что там будет не один. — Глаза друга расширились без операции в ещё большем возмущении от такого заявления. — Может, после этого он будет попроще ко мне относиться. — Не один?! А что, если там целый сборник извращенцев? Напоят тебя, а завтра ты с больной задницей и не вспомнишь ничего. Кто там будет? — Саймон незнаючи пожал плечами. — Не знаешь? Тогда я тебя не отпускаю туда, — Хань резко остановился в знак протеста, нервно дёрнув и Саймона за собой, развернулся и уверенно направился в другую сторону. — Я вообще на него жалобу сейчас накатаю. Как он может звать тебя к себе? Пусть тащит фото сюда и показывает. Гун спешно обогнал друга, встал перед ним и схватил за плечи. Подождал, когда тот успокоится и посмотрит в глаза. Такая решимость Ханя и беспокойство совсем ни к чему хорошему не приведёт, будет только хуже для обоих. Если написать жалобу, Ким лишь обозлится, и не видать Саймону хорошего окончания этого семестра, а потом и курса. — С чего ты вообще взял, что ему что-то такое нужно от меня? И он совсем не похож на озабоченного, обычный учитель. Если что, я смогу за себя постоять. И не надо никуда жаловаться, ты ведёшь сейчас себя как Мёнбак, который судит неизвестно по чему. Я схожу и всё узнаю. Вечером ещё посмеёмся, — Саймон старался не упустить беспокойного взгляда Ханя. — Всё пройдёт нормально. Ким очень известный человек и будь за ним такие грешки, сплетни всё равно бы выплыли уже. — Тогда я пойду с тобой, — решительно настроился друг, категорично переплёл руки на груди и вздёрнул вызывающе подбородок, показывая всем видом всю серьёзность своих намерений. — Нет. Тогда ты будешь ждать меня в общаге. И ещё. В общем… Позвони на всякий случай. Знаешь, так в кино бывает, неожиданный звонок спасает от чего-нибудь, — Саймон задумчиво вплёл руку в свои чёрные вихры и почесывал затылок. — Мало ли что. — Ещё бывает, что звонок выдаёт прячущегося… Я же говорю, что мне лучше пойти с тобой. Я возьму с собой перцовку, приправлю ему его «лакомый кусочек», если будет руки распускать, — угрожающе зашипел. — Хань! Успокойся, я ведь не маленький уже. Короче, разговор окончен. Пойдём посидим. Мы так и не договорили про клуб… — Саймон по-хозяйски развернул его, закинул руку на плечи друга и подтолкнул вперёд. Вмешивать в это натянутое общение с преподавателем ещё и товарища совсем не хотелось.
