Забыть о сожалениях

      Лань Сичень никогда не придавал особого значения своему положению в мире заклинателей. Он с самого детства знал, что ему суждено стать главой ордена*, но ровно с того же времени он привык повиноваться решениям своего дяди и почитаемого совета старейшин. Несмотря на высоту занимаемой им должности, он не осознавал в полной мере всей власти, что у него была. Раньше. Ровно до этого момента.       Но сейчас глава одного из четырех Великих орденов** внезапно прозрел. Со стороны могло показаться, что он всего лишь медитировал, прикрыв глаза, однако это предположение было неверно. Глава Лань пребывал в раздумьях. Не внимал наставлениям старейшин, указывающих правильный путь, не искал ответов на свои вопросы в древних книгах, хранящих изречения умудрённых жизнью старцев, или в списке правил, количеством переваливших за три тысячи, а именно думал.       Наверно, раньше он сам посчитал бы такое поведение неподобающим. Идти против решения Совета, пусть даже и только мысленно, являлось вопиющим проявлением неуважения и было, конечно, наказуемо. Но в сложившейся ситуации не противиться было просто невозможно.       Лань Сичень открыл глаза. Он сидел в позе для медитаций на полу в цзинши***, прямо напротив кровати, искусно выполненной из светлого дерева. Обоняние ласкал ненавязчивый аромат сандала, исходящий из изящной курильницы, ровно застилающий все помещение легким дурманом. Белые стены, вдоль которых стояло несколько книжных шкафов, заполненных свитками с буддийскими трактатами и переписанными аккуратным почерком древними текстами, оригиналы которых лежали в библиотеке; два простых низких стола, один из которых был предназначен для чтения и каллиграфии, а второй, в точности повторяющий первый - для игры на семиструнном цине****.       Аскетичная обстановка, столь присущая Ланям, была бы приятна глазу, если бы не один факт, повергающий Лань Сиченя в ужас и доводящий до крайней степени отчаяния каждый раз, стоило только взглянуть на хозяина этого домика.       Второй Нефрит ордена Лань, облаченный в одни нижние одеяния, распластался на некогда белоснежных простынях, изредка слабо вздрагивая. Лань Ванцзи лежал на животе, безвольно раскидав руки и ноги, голова была повëрнута в сторону входа в комнату. Его лица не было видно из-за волос, не убранных в привычную прическу, разметавшихся по подушке, лицу и плечам.       На белой нижней рубашке проступали кровавые полосы во всю спину, пересекающие друг друга и заходящие на плечи. Кровь медленно сочилась из глубоких ран, не переставая ни на миг. Остановить кровотечение не могли ни лекарственные травы, собранные лучшими целителями их ордена, ни слои ткани, выполняющие роль повязок.       Хрипы Лань Ванцзи нарушали вязкую тишину цзинши; его дыхание, прерывистое и тяжелое, слегка приподнимало прядки волос, оказавшиеся вблизи от его рта.       Лань Сичень думал о том, какие могли бы быть последствия, прояви он решительность и твёрдость характера, не дав старейшинам наказать брата. За такое своеволие его вполне могли сместить с должности главы ордена, отдав её дяде.       Лань Цижень больше кого бы то ни было подходил на эту роль. Человек, чтущий правила и традиции, соблюдающий их в полной мере, один из лучших учителей Поднебесной, которому каждый родитель мечтает отдать своего ребёнка в обучение, а также ближайший кровный родственник нынешнего главы, за исключением Лань Ванцзи, которого брать в расчёт не приходится по понятным причинам.       Лань Сичень всю свою осознанную жизнь старался походить на дядю и у него это прекрасно получалось, но сейчас его внутренние устои пошатнулись под оглушающим ударом, грозясь разрушиться окончательно.       Его дядя, ни секунды не сомневаясь, назначил своему племяннику ужаснейшее наказание, фактически равное медленной мучительной смерти. Не будь Лань Ванцзи сильнейшим заклинателем своего поколения, он умер бы ещё во время исполнения приговора.       Его родной дядя, заменивший братьям обоих родителей, без раздумий отдал Ванцзи под дисциплинарный кнут, причём даже сам Лань Цижень не выжил бы, обрушься на него такая кара. И Лань Сичень, от природы добрый и понимающий, был не в силах сдерживать бушующий внутри гнев, как на него, так и на весь Совет старейшин.       Но больше чем на дядю, Цзэу-цзюнь злился на самого себя, из-за того, что был слишком мягким и неспособным противостоять авторитету старейшин.       Как совет имеет право забрать должность у главы клана, так и глава может забрать их должности. Естественно, ни одно из этих действий не может быть произведено без надлежащих разбирательств.       Но подчинявшийся им всю жизнь Сичень не мог даже помыслить о подобном, а ведь обрети он уверенность ранее - не сидел бы сейчас перед постелью своего истерзанного и искалеченного, пребывающего в бессознательном состоянии от столь сильных увечий брата.       И Лань Сичень ненавидел себя за свою слабость. Он должен был сделать для брата хоть что-нибудь. Попытаться хотя бы смягчить приговор, если уж был не в состоянии отменить его вовсе. Но он не сделал ничего. Ни-че-го. И ведь мир опасен не потому, что некоторые люди творят зло, а потому, что такие как Лань Сичень видят это и ничего не делают.       Сейчас он это понимает, понимает, как страшнó бездействие. Но «сейчас» — поздно. Сейчас его брат лежит, уже вторую неделю не приходя в сознание.       И Лань Сичень опять не может ничего сделать. Вернее, он делал много, выжимая максимум из полномочий главы. Но результат. Его не было.       Что только Сичень не предпринимал, начиная обеспечением брата лучшими целителями ордена, заканчивая скупкой лекарственных трав на бывших землях Цишань Вэнь, побочная ветвь которого славилась своими целительскими навыками.       Сичень эгоистично пожалел о смерти Вэнь Инхуа Золотые Руки. Вот уж кто точно смог бы что-нибудь сделать с состоянием Лань Ванцзи. Но её больше нет. Она нашла свою смерть в руках ордена Цзинь, как и её и так уже мëртвый брат, сильнейшее оружие Старейшины Илин, Вэй Усяня.       Вэй Усянь. О, это чудовище заслуживает свою славу. Жестокий, беспощадный, надменный, самовлюблённый и, Лань Сичень уверен - безумный.       Как может человек, повелевая многотысячной армией умертвий, направляя их на своих же близких, выдергивая из своей груди стрелу и тут же убивая адепта, посягнувшего на его жизнь, впуская в своё тело тёмную энергию, разрушающую тело и душу, как может он… смеяться.? Смеяться так, будто заметил что-то настолько весёлое, что сдерживать рвущийся наружу смех не представлялось никакой возможности.       Нет, это не человек. Чудовище. Само Бедствие в человеческом обличье.       Лань Сичень никогда не мог, да и не стремился его понять. Впрочем здесь Сичень не являлся исключением. Понять Старейшину Илин не мог никто.       Однако, хоть и не в лице Цзэу-цзюня, исключение всё же имелось. Его брат. Второй Нефрит клана Лань, загрязняя свою кристально чистую репутацию, всеми силами стремился понять это чудовище и помочь ему. Вот только он ничего не добился.       Сичень много слышал о том, что любовь бывает губительна, и это второй раз в его жизни, когда он сталкивается с её последствиями.       Вся его жизнь наполнена страданиями из-за любви, хотя сам он такого чувства никогда не испытывал. Иронично. И грустно.       Отец, полюбивший убийцу, ради её спасения женившийся на ней, но вынужденный запереть и её и себя, причём ни одному из них не было суждено полноценно выйти из заточения до конца их жизней.       А теперь ещё и младший брат, влюбившийся на свою голову в этого Вэй Усяня.       Перед глазами Сиченя всё ещё ярко стоит воспоминание о моменте, когда он понял, какие именно чувства испытывает Ванцзи к этому монстру.       Это произошло через несколько часов после бойни в Безночном городе, которая войдёт в историю как ужасающее сражение, потопившее сотни и тысячи жизней в реках крови. Глава Лань тогда, едва оправившись от потери большей части духовных сил, незамедлительно отправился в Облачные глубины за помощью.       Вместе с дядей они собрали тридцать трёх старейшин, которые всегда высоко ценили Ванцзи и тайно отправившись на поиски, найдя его лишь спустя два дня в землях Илин.       Он сидел в горной пещере, держа этого Вэй Усяня за руки, беспрерывно передавая ему духовные силы, и всё время тихо с ним говорил. Не понять чувств Второго Нефрита было просто невозможно.       Но этот монстр, которому чуждо всё человеческое, раз за разом прогонял Ванцзи.       Лань Цижень принялся бранить нерадивого племянника, требуя объяснений. Однако Ванцзи лишь поднял на него взгляд и честно и спокойно сказал, что объяснять здесь нечего, и всё так, как есть.       Дядя ужасно разозлился и приказал племяннику бросить этого Вэй Усяня и вернуться в Облачные глубины и, поняв, что изменять своему решению тот не собирался, вместе со старейшинами напал на него, пытаясь заставить подчиниться воле старших. Лань Ванцзи, защищая себя и это чудовище, нанёс тяжёлые раны всём старейшинам.       Тридцать три удара дисциплинарным кнутом, по одному на каждого раненного им человека. Практически убийство. И Лань Сичень не сделал ровным счётом ничего, что могло бы облегчить страдания его брата. Сожаления о несовершённых поступках — ужаснейшая вещь. До самой гробовой доски не отпустят теперь Сиченя эти сожаления.