Записки сельского вампира

Ялинского упыря Стах прогнал взашей — сразу после самой первой Дикой Охоты. С молчаливого согласия всей призрачной ватаги прогнал. И дело даже не в кишках по деревьям и не в оторванных головах по придорожным кустам. Точнее, не столько в них — такие художества Дикая Охота стерпеть могла, особенно если головы за дело оторваны. Даже, пожалуй, и одобрила бы. Наверное. Кабы не скверные упыриные манеры. А ведь там не барышни кисейные собрались, а самая что ни на есть отборная нежить: три заложных покойника, двоедушник, заезжий стшигонь из Паскуд что под Люблином — гостил по случаю в Крынках. Народ суровый, что и говорить. Да, и сам Стах, конечно (пан доктор, подумав, участвовать в Охоте отказался). Так вот, упыря этого суровый призрачный народ невзлюбил с первого взгляда, как только подняли его из забытой могилы, где лежал он спиной вверх, закусив отросшими клыками скудной ялинской земли — гроб насквозь прогрыз, а в освященной землице завяз (видать, знал местный ксендз свое дело). Надо было тут же его обратно закопать, да как-то не сообразили. Думали, лишние клыки в ватаге пригодятся. Вот только прилагалась к клыкам жадность непомерная и необъяснимое желание расхаживать по округе голым. И это последнее обстоятельство оказалось особенно неприятным — с учетом того, что двоедушник им достался женского пола, можно сказать — двоедушица: в дневной своей ипостаси тихая монашка-клариссинка, а в ночной — огромная сука волкодава, на призывный вой которой сбегались всей округи в Охотничью свору юные волколаки, а обычных кобелей одолевала лютая несобачья тоска. Так вот, упыри, как оказалось, помимо крови не брезгают и живой плоти отведать, а отведав, начинают разбухать и пучиться, разрастаясь в размерах вовсе уж несуразно. А это, во-первых, Охоте мешает, а во-вторых весьма смущало двоедушицу — разрастался упырь как-то очень уж неравномерно… Голова-то у него как была невеликая, так и оставалась, а вот брюхо, а еще паче срам — отрастал неимоверно, аж по земле волочился, цепляясь за кусты. Сказать по чести, не только двоедушицу это смущало — всех. Кроме, собственно, упыря. Он-то знай себе хихикал да отросшее когтями почесывал. И только под конец Охоты догадались, что упырь сам решает, что и когда ему отрастить. Пакость какая… У Стаха даже мелькала недобрая мысль — а не упокоить ли упыря младого по всем правилам? Голову налево, ноги — направо? Ну, или хотя бы под порогом протащить (тогда еще в Болотных Ялинах пороги были). Но вроде как и не за что особо? А что мерзок — вроде не повод? Нельзя же каждого, кто тебе не по нраву, в расход пускать? Так и не собрались. Просто прогнали. И потом, сколько Охота ни собиралась, не звали больше. И, надобно сказать, за последние вот двести лет — ни слуху о нем не было, ни духу по округе. Правда, Болотные Ялины опустели совсем да обезлюдели, но вроде как по причинам больше естественным — паны в город перебрались, имение со временем продали, крестьян вывели. Про упыря Стах не то, чтобы забыл, но как-то особо и не вспоминал. А тот тут как тут — пробудился, значит… — Все же надо было тебя под порогом протащить! Упырь усмехнулся, из уголка растянувшегося рта ручьем потекла густая алая кровь: — Смотри, пан Сташек, как бы кто тебя не протащил! — и рыгнул сыто, распространяя в морозном воздухе тяжелый дух застарелого трупа. — А то, я гляжу, тебе нежизнь твоя в тягость. Что, скучно тебе? С дружком твоим заумным? На пустом месте к честным упырям вяжешься. На грубость нарываешься. Задираешься не по чину… Стах удивился. Вонять-то упырь всегда пованивал, а вот разговоры разговаривать — не водилось раньше за ним такого. — Что-то ты, честный упырь, много болтаешь. Свежатины переел — в голову ударило? Не стошнит? После двух сотен лет поста? Тут осклабился упырь еще шире — еще немного, и башка надвое распадется, и в огромной его пасти примерещились Стаху шипастые зубы, острые и кривые, как сапожные иглы, в несколько рядов. — Не стошнит, — упырь повозил рукой внутри лошадиного брюха, вырвал с громким чавкающим звуком ошметок плоти, закинул его в пасть и быстро облизал длинные тощие пальцы. — Свежатину натощак только дурак жрет. А я дураком никогда не был, — и замолчал, уставившись на Стаха и цыкая то и дело зубом. Натощак только дурак… Так вот, значит, почему весь погост в Петуховичах буграми пошел — упырь по могилам шарил. Закуску искал. Гадость какая! Стаха аж перекосило от отвращения, и он почувствовал, как закипает в нем жгучая злоба. — Ах ты ж, — только и смог сказать, потому что и слов-то таких на свете не было, чтобы выразиться соответственно моменту. — Курва! — Ага, — радостно кивнул упырь. — До твоей домовины, правда, не добрался. Не попался ты мне на зуб — тому скажи спасибо, кто у твоего склепа рябину посадил. Да и то сказать — тухло у тебя в Петуховичах. Свежих покойников нет, а сухие кости грызть мне интересу нету никакого. Пришлось в Нижних Мышах поискать. Значит, и нижнемышинское кладбище разворошил… Ах ты ж… Кулаки у Стаха сжались сами собой. — Что ж ты творишь, падаль? — Стах понемногу, шаг за шагом отходил в сторону, ближе к липам — драться он вроде бы не особо собирался, но в то же время безотчетно хотелось прикрыть спину. — Беду на всю округу кличешь? Сейчас пойдут с огнем да святой водой по всем погостам. Тебе потеха, а нам всем погибель? Упырь хрюкнул довольно: — Ничего, нам просторнее будет. Мне без свежатины никуда — я, видишь ли, нынче женюсь! Невесту присмотрел. Хорошенькая — не могу! Да из хорошей семьи. Сама напросилась — мышь мою сторожевую заграбастала. Стало быть — судьба. Упырята плодятся быстро, так что не тревожься ты за округу. А без свежатины никак нельзя — женилка не отрастает! И ведь предъявил, сучья кровь, отросшее! Ну, тут уж никакого выбора не осталось. Про человека сказали бы — кровь ударила в голову. Стаха же окатило волной лютой ярости, так что он, не раздумывая доле, ударил первым: оттолкнувшись как можно сильнее от земли, подскочил, завис в воздухе и прыгнул сверху, стараясь попасть каблуком в жирный упыриный загривок. Попал. Под сапогом хлюпнуло, хрустнуло, упырь взмахнул длиннющими руками — и ткнулся мордой в распаханную лошадиную тушу. Стах отступил назад, нашаривая на поясе кинжал — отсечь наглецу башку, и дело с концом! Что попало ему под каблук — осклизлая ли от излишка выпитой крови упырья плоть, вывороченные ли наружу лошадиные потроха, он так и не понял, только ноги вдруг разъехались в стороны, как у коровы на льду, и шмякнулся пан Петухов-Вольский на задницу со всей дури в кровавую лужу, только брызги в стороны полетели. Первая мысль была: «Ну всё… Пропал кафтан!». А вторая прийти не успела. Поверженная тварь заворочалась, вся вспухла, став вдруг больше, чем была, и чуть ли не больше, чем сожранная ею несчастная коняга, и оказалось тут, что Стах уже не сидит на снегу, а висит вниз головой в аршине над землей, и одна его нога зажата в кулаке поднявшегося на ноги упыря. Упырь забулькал, словно утроба у него закипела — смеялся: — Дурак! Сташек, чванный дурак, как и все обращенные! Дал бы тебе совет на будущее — да не пригодится. Прощай, пан Станислав. — Э-э! Погоди! — крикнул Стах, просто из упрямства — ни в каких советах от этой твари он не нуждался. — Что за совет? Отвечай! Последняя воля! Упырь, уже размахнувшись свободной рукой, задумался — видно, решал, хватит ли у него сил нарушить священный обычай исполнения последней воли. И решил, что — да, хватит. Даст он совет или нет — какая разница? И так, и так — сдохнет старый вампир Петухов-Вольский. Стах, как ни странно, подумал то же самое. Потому что выхода у него не было — за те секунды, что упырь размышлял, натужно булькая мозгами, Стах успел заметить, как на отведенной руке отрастают один за другим пальцы — в добавок к уже имеющимся, тонкие, длинные, когтистые. Времени у Стаха оставалось совсем немного, и уж конечно не стоило тратить его на всякий вздор, но сдержаться Стах не смог, посмотрел вниз. Ну да, так и есть: отросшая было у упыря «женилка» на глазах скукожилась, привяла и приобрела не то, чтобы средние, а самые что ни на есть крошечные размеры — видно, вся сила выпитой крови перешла в отросшие пальцы, покинув другие, не столь важные сейчас органы. И внезапно Стаху стало смешно — и он засмеялся в голос. И продолжал хохотать, когда упырь ударил его со всей силы многопалой рукой — словно семихвостой плеткой с вплетенными в концы осколками бараньих костей. Удар пришелся сразу и по лицу, и по шее, и по плечу. Правую руку почти оторвало, и она повисла, поблескивая оголившейся костью, на обрывке рукава. Но и тогда он продолжал смеяться, хотя действовать левой рукой было не так уж удобно. Только бы упырь не вздумал сейчас отбросить его прочь как ненужный хлам… Прогнувшись в спине изо всех сил, Стах качнулся вперед, применяя все свои умения, естественные и сверх того — и прадедов кинжал воткнулся в выпученный глаз ялинского упыря. Кровь и слизь хлынули из глаза потоком. Упырь заорал, махнул рукой, словно отмахиваясь от назойливой мухи — и Стах отлетел прочь, врезавшись как раз в ту липу, на которой так и сидел, глядя перед собой невидящими глазами, бедолага-возница. — Курва мать… — даже немертвому телу неприятно, когда им со всей силы лупят в промерзшее столетнее дерево. — Да воскреснет Бог, — ответил мужик. Стаха слегка замутило. Но тут он глянул вниз: не молитвы ему сейчас надо было бояться. Ялинский упырь успел оторвать лошадиное ухо и теперь медленно, но верно зажевывал его, как шахтер — табачную жвачку, и вытекший глаз на глазах затягивало сероватой и мутной пленкой. Упырь уже почти дополз до липы. Сейчас он поднимется на ноги, и… — Курва! — Крест Свой Честный на прогнание всякаго супостата, — продолжал меж тем мужик, умудряясь одной рукой держаться за липовый ствол, а другой копаясь на пазухой. Потом глянул на появившегося на липе невесть откуда бледного как смерть шляхтича в драном-передраном кафтане и пояснил, обращаясь уже к нему: — Пречестный и Животворящий Кресте Господень! Помогай ми со Святою Госпожею Девою Богородицею и со всеми святыми во веки. — А? — непонимающе глянул на него Стах. — Животворящий Кресте… — сказал мужик и умолк, выпростав наконец из-за ворота то, что так долго искал — большой нательный крест на длинном гайтане. Дерево содрогнулось — это добравшийся до него упырь со всей силы ударился в него распухшим телом. Время на раздумья истекло. Гайтан, сплетенный из прочной шелковой нити, поддался не сразу. Только со второй попытки удалось Стаху сорвать его с шеи пискнувшего мышью мужика — руку ожгло огнем. Стах спрыгнул с ветки и подвис в воздухе за спиной упыря, увлеченно лупящего тушей в липовый ствол. Правая рука, зажить, конечно, не успела, но ею все же уже можно было худо-бедно двигать. — Эй, жених, — окликнул Стах. Ему нужно было, чтобы упырь повернулся к нему — и тот повернулся. Распухшая от злости харя сейчас меньше всего походила на человеческую. Зато шея была как раз такой, как надо — длинной, тонкой. Очень подходящей. Стах ломанулся вперед, впечатав упыря спиной в ствол и прижав растянутый в руках гайтан в его длинную и тонкую шею — как раз посередине. И все же правая сломанная рука подвела — гайтан соскользнул ниже, плоть упыря задымилась, зашкворчала как передержанное на вертеле мясо, упырь дернулся раз, другой, истончился, весь вытянулся как червяк после дождя, пытаясь вывернуться. Только бы выдержал шнурок! Стах надавил сильнее, обжигаясь почти до костей: — К-курва… И шнурок выдержал: правда, не на шее, а где-то ниже, то ли посреди груди, то ли чуть выше талии, на потерявшем всякую форму упырином теле было уже не разобрать, тварь перерезало гайтаном пополам. Верхняя часть тела шмякнулась направо от липы — из нее тут же начала литься темная, уже подпорченная кровь. Нижняя упала налево и тоже чистоты поляне не прибавила. А сверху, с липы, отчетливо сказали: — Аминь! На этом силы оставили Стаха — ну, почти. Он на минуту прикрыл глаза, борясь с почти неодолимым желанием немедленно провалиться в тень. Но дело есть дело. Просто отрубить голову упырю — маловато будет. Лучше всего, конечно, сжечь. Но и закопать по разные стороны дороги — тоже можно. Ах ты ж… И всего-то минута прошла, пока Стах собирался с силами — а верхняя часть упыря уже куда-то делась… Значит, не сдох… Под землю, что ли, ушел? Нехорошо. Не уймется ведь. Правда, в себя не сейчас придет. Время потребуется. Но что он там про женитьбу бормотал? Нижнюю часть упыря, которая теперь походила совершенно на человеческую, с голой синей задницей и кривыми ногами (спереди Стах не стал его рассматривать), скрутил гайтаном — рукам уже все равно, и так почернели. И только начал прикидывать, куда бы эту нижнюю часть оттащить, чтобы схоронить повернее, как с дороги послышался шум. И Стах заметил, что уже рассвело. А потом на лужайке у каплички оказалась вдруг целая толпа людей. И первым был восседающий на лошади и ничегошеньки не понимающий пан Амброзий Заблуда Приблудовский — с ружьем и при сабле, ты глянь! Более того, увидев мертвых лошадей и кровавое месиво, в которое превратилась лужайка, пан Заблуда сорвал ружье с плеча и выстрелил — сначала в воздух, а потом — прямо в Стаха, прошив пулею насквозь и без того загубленный кафтан. — Курва мать! — воскликнули разом оба пана. — А ну, стоять! — закричал пан Амброзий: он удивился, что пораженный его метким выстрелом лиходей, устроивший тут кровавую баню, не падает, но не позволил такой мелочи сбить себя с толку. Хотя перекреститься очень хотелось. — С нами бог! — заголосил кто-то. — Это он! Вольский! Нечистая сила! — Вольский! — воскликнул пан Амброзий. — Да хоть сам чёрт! Стоять, я сказал! А Стах понял: на сегодня — всё. Ялинские упыри, Заблуды, панны-невесты — хватит с него. И на глазах у изумленной толпы растворился в воздухе, потом обернулся облаком и проплыл мимо пана Заблуды, пробурчав тому прямо в ухо: — Я не прощаюсь!