Записки сельского вампира

— Этого не может быть, — сказал пан Амброзий. — Просто быть этого не может, — и выпил стопку водки — то ли третью, то ли четвертую, хотя до полудня было еще далеко. — А я говорила! — заплаканная пани Хонората утерла кружевным платочком покрасневший нос. — Нет, Хоня, главное, я стреляю — а он не падает. Ты понимаешь? Может, думаю, патрон холостой? Да нет, сам заряжал. Может, думаю, промазал? Но ведь клочья в стороны полетели… И потом, даже если промазал — куда он делся-то? — А я говорила! — повторила пани Хонората и горестно вздохнула. — Говорила, — согласился пан Амброзий. — Говорила ты, Хоня, много. И все больше, Хоня, чушь. Несусветную. Поверить в которую я не могу. Вот не могу — и все тут! Хотя видел его собственными глазами… Да и не я один. Хотя, знаешь ли, кого ни спрошу из тех, что были там со мной, никто ничего толком сказать не может… Пан Амброзий распахнул дверь: — Эй, кто там? Яцек, сюда иди! Яцек появился раньше, чем пан успел договорить — видно, торчал под дверью. — Что там этот? С липы снятый? Говорит что? Ну, чего таращишься? — Нет, пане, — отвечал Яцек, и впрямь немного вытаращив глаза — как он увидел кровавое месиво у каплички, так они у него и вытаращились, и обратно возвращаться что-то не торопились, так и ходил удивленный. — Ничего не говорит. Кряхтит да крестится. Кормить его пробовали — да куда там! Воды хлебнул два глотка и снова крестится. — Ну ладно, с ним потом, — нахмурился пан Амброзий — вот еще одна докука на его голову! — А сам ты что видел? Глаза у Яцека вытаращились еще больше — того и гляди выпадут: — Видел… Ой, видел. Кровь. Слева кровь, и направо тоже кровь… Назад оглянулся — и там кровь. — Ясно, ясно, — перебил его пан Амброзий. — Крови там было, это да. А еще что? Яцек замялся, явно пытаясь вспомнить что-то еще. — Ну? — Я, проше пана… Это… Кровь… — А я говорила! — заявила с дивана пани Хонората. — Тьфу! — плюнул пан Амброзий с досады. — А ну-ка… — он шагнул к столу, налил полную стопку и протянул Яцеку: — На вот. Прочисть мозги! Яцек опешил: — Так ведь пост, пане… Разве ж можно?.. — Пей! — рявкнул пан Амброзий, теряя остатки терпения. И Яцек выпил. Пан Амброзий выждал немного: — Ну? А теперь что скажешь? Что видел? — К-кровь, — сказал Яцек. — Пусть пан не гневается, но… — А откуда, по-твоему, она там взялась? — Ну так, — щеки Яцека пошли розовым, и взгляд стал уже не таким удивленным, — лошадей задрали волки! Откуда ж еще? Задрали и удрали. Я, проше пана… Можно еще стопочку? — Пшел вон! — рявкнул пан Амброзий. Яцек послушно шагнул в коридор, но в дверях замер: — Видел… Такой, высокий. Раз — и испарился! Позабыл совсем, а тут вот вдруг вспомнил… А может… — Ну? — А может, и не видел. Может, показалось? — Яцек помялся немного: — И еще, пане, там народ шумит. Ну, как — народ? Три человека. Говорят, нехорошо это. Надо, говорят, пойти проверить… Пани Хонората на диване ахнула. У пана Амброзия вдруг почему-то заколотилось сердце. — Что — проверить? — спросил он громким шепотом. И Яцек ответил вполголоса: — Погосты проверить… Нет ли где этих… — он оглянулся с опаской, — могил таких… Нехороших… Повисла тишина. Яцек смотрел на пана Амброзия, пан Амброзий смотрел на Яцека. Так длилось не меньше минуты, а потом с дивана раздалось: — А я говорила! — А скажи-ка, — все так же, шепотом, спросил пан Амброзий: — Эти трое, они, часом, с утра водки не пили? — Не могу знать, — ответил Яцек. — Только они там вилы готовят да лопаты точат. — Этого еще не хватало! — загремел пан Амброзий в полный голос. — Ну вот что, передай там, чтобы дурью не маялись. Лопаты они точат, бездельники! Разорят мне кладбище, а я потом с епископом объясняйся! Скажи, пан закажет молебен у каплички. Завтра же! И вели санки заложить. Ну, что встал? Бегом! И Яцек убежал. — Показалось… А все ж придется самому с людьми говорить, — вздохнул пан Амброзий, налив себе пятую стопку. — Чтобы дел не наделали. Ты только вот что, Хоня… Ты кузине своей ничего не говори, а то она первой за вилы возьмется да полезет искать эти нехорошие могилы. Где она, кстати? Весь дом вверх дном, а ее до сих пор не видно. Странно это! А молебен заказать придется. Чтобы народ успокоить. Да и вообще… Показалось ему, дураку… Ладно, сейчас поговорю с людьми и съезжу к отцам кармелитам. — А я говорила! — пани Хонората поднялась с дивана и подала мужу теплый вязаный жилет, висевший на спинке стула: — Только, Кастусь, с кармелитами не связывайся. Не пожалей времени — езжай сразу к иезуитам!

***

Но ни к каким иезуитам пан Амброзий не попал. Добравшись до развилки с каплицей, лошади встали, и как ни уговаривал их кучер, как ни прикрикивал, даже кнутом пару раз стеганул — ни в какую. Пан Амброзий выбрался из саней, прошелся по лужайке. Туши убитых лошадей уже увезли, и окровавленный снег присыпали опилками — наверное, управляющий распорядился. Подошел к каплице, смахнул перчаткой снег с запертой решетки, за которой грустно склонила голову дева Мария в голубом, местами облупившемся плаще. Было пану Амброзию как-то не по себе. — Нно, холера! — кричал кучер на лошадей. — Пошли! Пошли! До ночи тут провозимся! — Хватит, — сказал пан Амброзий. — Поворачивай. Домой! Завтра съезжу. Никуда отцы иезуиты не денутся.

***

Весь день Стаху мерещилась какая-то дичь: вроде плыл над Петуховичами заунывный колокольный звон и никак не кончался, а из сугроба вылезал длинный костлявый палец с неприятно отросшим желтым ногтем и тыкал Стаху прямо в сердце. То являлся вдруг черт Рокита в красном кунтуше и кокетливой шляпке с вуалью, накручивал завитые усы и подмигивал игриво. А потом возник ниоткуда комар средь зимы и вился над ухом, противно ноя. Стах отмахнулся было, а рука возьми, да и оторвись напрочь — и улетела за реку, прямо в болота, ищи ее теперь. А комар начал пухнуть, дорос до размеров откормленного подсвинка. Тут комар растопырил глаза, целых шесть. «Я, видишь ли, нынче женюсь!» — проныл противным тонким голосом и заводил жалом, что вытянулось чуть не с оглоблю, и Стах понял — его ищет! И очень не хотелось, чтобы нашел! И тут Стах очнулся. Ф-фух… Родной старый склеп и никаких, слава силам ада, комаров! И рука на месте. И уже восстановилась. Правда, ощущалась как-то непривычно, все казалось, что локоть сгибается в другую сторону, как колено, и немного вбок. Хотя на вид все было вроде бы нормально. Лучше бы, конечно, Веня посмотрел. Но склеп был по-прежнему пуст. Вени дома не было. И вот где он бродит, спрашивается, когда — в кои-то веки раз! — Стаху действительно нужна врачебная помощь? Стах прислушался. День уже подошел к концу, но вечер еще не наступил. Поспать, что ли, еще немного? Сон не шел. Зато лезли в голову всякие мысли. С Заблудой как-то по-дурацки вышло. Явился ему при свете дня, да еще на глазах у целой толпы. Вот припрутся еще на кладбище в поисках вампира. С огнем и мечом… С другой стороны — день прошел, пока не приперлись. А Стах по опыту знал — обычно селяне на вампира идут по горячему следу. Пока в башках кровь кипит и дурь играет. А тут день прошел, а все тихо. Может, и пронесло. А может, и не пронесло. И самое главное — с упырем-то что? — Что с упырем-то? — спросил Стах вслух самого себя. И сам себе ответил: — С упырем надо решать. До конца. И тут же спросил снова: — А что же я тогда лежу? — А не знаю, чего ты лежишь, — сказал с укоризной. — Солнце село. Упырь требует разъяснения. Да еще и Веня где-то шляется! А ну-ка, поднимайся! — велел он сам себе строго. — Придется прогуляться до Болотных Ялин! Давай-давай, живенько — одна нога здесь, а другая там!

***

В Болотных Ялинах оказалось пусто. Разворошенное лежбище упыря Стах нашел быстро — помогло собственное чутье, а ему — нестерпимая вонь, которую источала яма, не очень даже и глубокая, скрытая прежде под корнями большого старого пня, а теперь разрытая изнутри. Вокруг разметаны были обломки коры, древесная труха, еще какой-то мусор, в котором Стах, присмотревшись, узнал обглоданные добела мышиные кости. А вот самого упыря там не оказалось. Далеко он уползти не мог, на локтях-то. Как ни крути, половину тела потерять — это вам не шутки. Значит, залег где-то поблизости. Скорее всего, есть у него еще одно логово. Запасная лёжка, как раз вот для такого случая. А может, он просто забился в ближайшую барсучью нору. Бедный барсук! Так или иначе, придется поискать по округе. Хотя Стах-то рассуждал с точки зрения обычного вампира, может, у упырей иначе заведено? А не заглянуть ли сейчас на мельницу? У Мельничного дядьки все местные хорьки-барсуки на примете, может, подскажет что?

***

— А ступай-ка ты отсюдова, отец мой, — сказал Мельничный дядька с глубоким поклоном. — Знать я тебя знаю, а ведать не хочу! Не обессудь. Не знаю, кто тебе бог — а вот тебе порог! — Да как так, сосед? — не сказать, чтобы Стах очень уж удивился — нрав у Мельничного дядьки был непрост, ожидать от него можно было всякого, хотя, признать надо, учтивости он не нарушал никогда — бывало, уж пошлет, так пошлет, но очень вежливо. — Сам говорил — лихо, худо! Что ж, пусть себе бродит по округе? Лишь бы мельницу твою обходило? Так не надейся, этот не обойдет. Рано или поздно и до тебя доберется, и до мышей твоих. — Не серчай, пан Станислав, — поклонился дядька еще глубже, так что заплетенные косичками усы подмели истоптанные ступеньки, — а только ходу тебе сюда нету. Вы с тем лихом бродящим одного роду-племени, так что… Мышки мои вон все под половицами сидят, тише тихого! Пущу тебя — помрут в одночасье с перепугу! Так что изыди, отец мой! Покамест нет тебе сюда ходу. — Тьфу ты, — Стах аж плюнул — не на порог, конечно, в сторону. — Нет ходу — и не надо! Где вот искать мне это лихо-худо безногое? Не подскажешь ли? — Ну, — дядька позадумался, — это тебе лучше знать, куда упырь отлеживаться побежит. Ты что ж, совсем его не чуешь? — Нет, — сказал Стах. — Там, куда обычный упырь побежит, нет его. А вот куда еще он мог бы подеваться — не знаю. И не чую. Может, в лесу в какую нору забился? — А нечего, отец мой, упиваться до поросячьего визгу! — не удержался от ехидства дядька. — Как говорится, пей, да меру знай. Ну ладно. Не чуешь, значит. А еще говорят, что рыбак рыбака видит издалека. — Видит, — согласился Стах, — потому и стороной обходит! Сказать по чести, дядькины побаски с поговорками начали его изрядно раздражать. К тому же рука ныла час от часу сильнее, будто и не зажила еще. Дядька подумал, огладил усы и бороду. Помолчал — прислушивался. — Нет, — сказал решительно. — Не слышу ничего. Тихо по округе. И в лесу тихо, и по реке вверх и вниз. И на болотах. Глянул из-под мохнатых бровей на Стаха: — Не кручинься, отец мой. Говорю же — тихо! То есть — совсем тихо! Не слыхать ничего. — То есть?.. — То и есть. Тебе лучше знать, что это значит. Значить это могло лишь одно: изувеченный упырь залег в спячку. Такую глубокую, что ни духа, ни следа его не слышно. А вот сколько она продлится? — Спасибо, сосед, — Стах поклонился дядьке — не до земли, конечно, но со все возможной вежливостью. — Значит, какое-то время есть у нас. И за это время нужно его найти и… Ну да. Ну что ж. Будем искать. — Велю мышам! — сказал Мельничный дядька. — Поразведают. Поразнюхают. Под снегом, по земле. Коли что узнают — с мышонком передам! А покудова — ступай отсюдова! И Стах пошел оттудова куда глаза глядели. Глядели они туда, откуда и стоило бы поиски начинать — на развилку дорог с каплицей под липами, где схватился прошлой ночью с молодым упырем из Болотных Ялин.