Узник

В этом месте невозможно сохранить надежду. Как наивен был Себастьян месяца назад, когда смел предполагать, что сумеет пережить заключение в Азкабане. Всего лишь год, всего лишь один из верхних ярусов — за три непростительных и тёмномагическую реликвию. Да, это не будет курортом, но как бы ужасно ни было, время пройдёт — мучения рано или поздно закончатся, останутся не более чем воспоминанием… Он едва помнит прежнего себя — самонадеянного мальчишку. Воспоминания растворяются. Всё, что у него есть сейчас — холод, от которого немеет тело, темнота камеры, эхо чужих стонов и плача, едва уловимый звук капающей воды. Почти различимый, но сводящий с ума, стоит только заметить его. Даже когда, кажется, настаёт тишина, разум все равно дорисовывает этот звук, его собственный метроном отчаяния. О, всё не может быть так легко. Себастьян быстро разгадал секрет этого места. Год заключения — это имеет смысл для тех, кто остается во внешнем мире. Здесь же время подчиняется своим законам. Останавливается. Единственный суррогат времени здесь — звук падающих капель. Можно сворачиваться калачиком на полу, обнимать колени, пытаясь сохранить в теле хоть толику тепла. Можно лежать ничком, позволяя холоду и боли проникать в самое нутро. Можно кидаться на стены, пытаться лишить себя жизни, ведь даже холодная зелень авады лучше, чем подобная участь — но в конечном счёте это ни на что не влияет. Себастьян сидит, привалившись к стене. Разум пуст. Не осталось даже воспоминаний и сожалений — от них толка нет, когда ты заперт в этой тюрьме. Только и остаётся, как пытаться расслышать в хаосе звуков, стонов, сквозняка упорядоченные мотивы: призрачную музыку, которую создаёт для него собственный разум. Он слышит в ней знакомые шаги: играя дуэт с капелью, они заставляют Себастьяна покачивать головой в такт, зажигают в нем тусклую искру непроизвольной радости. Это чувство тут же пугает его — не надо радости, не надо света, пусть лучше им будет нечего высосать из него. Он сжимает голову руками, трясёт головой, пытаясь прогнать иллюзию. Но она оказывается правдой. Он видит два силуэта через прутья решётки. Красный маяк чужой палочки сияет в полумраке тюрьмы. Неуместно аккуратная мантия девушки — светлое пятно в этих стенах. Она ведёт своего спутника под руку, тому тяжело даётся каждый шаг, но не из-за слепоты. Ярость вспыхивает во внутренностях Себастьяна, когда он видит тех, кого когда-то ошибся назвать друзьями. Ярость — такое сладостное, согревающее чувство. К счастью, дементорам оно не интересно. Он и не думал, что ещё способен испытывать хоть что-то — но вот они, снаружи, идут под руку. Остановили его за шаг до цели, обрекли Анну страдать, а его — медленно сходить с ума здесь. Оминис Гонт, который называл себя другом каждого из близнецов. И… Себастьян чувствует отвращение от одного её имени. Нирмея чёртова Киттс. Она прошла с ним почти весь путь, от запретной секции до тёмной реликвии, она бок о бок с ним сражалась с Соломоном в проклятых катакомбах, но спрыгнула с последнего вагона, сдала его аврорам, послушала сраные проповеди предателя Оминиса. Он не встаёт с пола, когда парочка приближается к его камере. Ничего не говорит: не существует слов, способных передать его гнев и презрение. Оминис опускается на колени перед решёткой, тянет руку между прутьев, будто хочет дотронуться. Он и сам выглядит, как заключённый, бледный и измождённый. С такого ракурса будто бы он сам заперт. Если постараться, можно вообразить, что это весь мир заключён за решётку, и только Себастян — единственный свободный человек вне этой огромной камеры. — Себастьян, — тихо зовёт Оминис. Он не откликается. — Себастьян, — его голос переходит на шёпот. — Анна умерла. Мне жаль. Оглушающее отчаяние сваливается, как валун, вышибает воздух из груди. Отрезает от всего — от воя ветра, от капель, от знакомого голоса. Теперь ни в чём нет смысла: нет смысла ждать, что время обойдёт ловушку этой тюрьмы и возобновит свой ход, что его заключение когда-нибудь закончится, что он сможет освободиться и продолжить поиски лекарства… — Этого ты хотел, — Себастьян выталкивает из себя дыхание вместе со словами. — Нет… — Если ты этого не хотел, ты должен был стать на мою сторону. Ты должен был сражаться со мной в катакомбах. Должен был защитить реликвию. — Себастьян… — Уйди. Это последние слова, которые он скажет Оминису. Свернётся на полу, не обращая внимание ни на что вокруг. Больше нет дела до того, как Гонт встаёт с земли и уходит во тьму коридора. До дементоров и тюремщиков, приносящих еду. До песен чужих стонов и плача, даже до капающей воды. Только магия горит, запертая в жилах. «Пусть она разорвёт меня», — молится Себастьян. — «Пусть я перестану быть» *** Свет. Покой. Себастьян не торопится открывать глаза, отвыкшие от света, наслаждается яркими пятнами под веками. Впервые его молитвы были услышаны. Капель прекратилась. Холод ушёл. Ушло отчаяние, гнев, боль — он теперь пуст внутри, и это настоящее блаженство. Руки нащупывают вокруг себя что-то мягкое, тёплое — одеяло, первый материальный объект в этом призрачном загробном мире. — Вставай, уже почти полдень, — это голос Анны. Конечно, она здесь. Себастьян не знает, что должен чувствовать: радость, сожаление, вину — он не чувствует ничего. Эмоции — это для живых. Он открывает глаза. Пятна света принимают знакомые очертания. Это его спальня дома, в Фельдкрофте — всё такое привычное и одновременно нереальное, эфирное, сияющее в лучах солнца. Себастьян послушно поднимается. Анна выглядит так же, как и в воспоминаниях, больной и изнурённой. Он же, напротив, цел и полон сил — нет больше ран и синяков, оставшихся после тюрьмы. Есть в этом какая-то несправедливость, несостыковка, за которую цепляется рассеянный, медленный разум. — Ну сколько можно, — слышится недовольный голос Соломона. Дядя тоже тут, это ожидаемо. Себастьян готов ко всему, что ему готовит этот странный, призрачный мир — к испытаниям, сражениям, разговорам. Но пока действующие лица играют какой-то им одним понятный спектакль. Он готов подыгрывать. В конце концов, они здесь дольше него, это первый раз, когда Себастьян умер. — Не ворчи, — вступается за Себастьяна Анна. — Церемония распределения только вечером, он может хоть весь день ещё спать. — Ему нужно собраться. Опять будет всё делать в последний момент и поставит весь дом на уши. Себастьян слушает разговор с интересом, будто притчу. Всё настолько привычное и обыденное, но обретает столько подводных смыслов, если всматриваться, углубляться в каждую реплику. — Это правда, — вздыхает Анна, окидывая взглядом одежду, небрежной кучей оставленную на стуле. — И вроде бы ты собирался встретить Оминиса на станции? «Встретить Оминиса?» — непроизвольная ухмылка расплывается на лице Себастьяна. — «Значит, ему осталось недолго». В любом случае, видеть бывшего друга он не хочет. — Не собирался, — опровергает Себастьян. Анна немного сбита с толку, но просто кивает и пожимает плечами. Эти жесты такие родные, он не может удержаться — тянется к ней за объятием. Анна непроизвольно отшатывается. — Извини, — она смущенно улыбается, извиняется за свой жест, сама обнимает брата. — Я сегодня сама не своя. Кошмары всю ночь снились. Открытие настигает Себастьяна, когда он сжимает Анну в объятиях — она тёплая, мягкая, материальная. Его будто на мгновение выдёргивает из этого эфемерного сияющего мира и помещают в реальность — она ничем не отличается от посмертия, кроме его собственных ощущений. Соломон зовёт их на завтрак. В голове у Себастьяна всплывают какие-то поверья, мол, нельзя есть в загробном мире, иначе не вернёшься назад — но это не имеет значения. Он не хочет возвращаться. За завтраком он избегает смотреть на дядю. Тот выглядит строго, но будто не желает касаться ничего, связанного с той жизнью. Он как будто насторожен притихшим племянником и спрашивает, в чём дело. Его снова защищает Анна: — Он спал допоздна и ещё не проснулся. Голова болит, да? Себастьян только кивает и послушно проглатывает зелье, которое ему дают. Здесь время идёт исправно. Лучи света покорно скользят по стенам по мере движения солнца, как и предписывают законы природы. Только будто Себастьян сам уже в разладе со временем: он словно впадает в транс, не замечая, как идут часы, пока Анна снова не зовёт его. Пора отправляться в Хогвартс. Себастьян входит в Большой Зал и замирает, сбитый с толку. Здесь… людно. Он видит за слизеринским столом Оминиса и Имельду, видит профессора Уизли и директора Блэка — всех, с кем был знаком. Оминис сдвигается, освобождая место за столом рядом с собой, и как бы Себастьян не презирал бывшего друга, он слушается. Дежавю кружит голову. Церемония распределения проходит словно мимо него, но вместе с тем он будто может дословно воспроизвести, кто и когда что скажет. Небо на своде большого зала клубится облаками, Себастьян запрокидывает голову, бездумно пытается обнаружить разницу между этим небом и настоящим. Когда поток первокурсников заканчивается, а профессор Фиг врывается в Большой Зал вместе с новой студенткой, до Себастьяна вдруг доходит: он не умер. Он вернулся в прошлое.