телефон доверия

      — Ты, кстати, куришь?              — Нет, не курю.              Она действительно перезвонила поздно вечером, ближе к концу смены, когда глаза уже слипались. Лиза с надеждой косилась на Марию Владимировну, которая всегда охотно соглашается подежурить в ночь и по доброте душевной тайком отпускает своих коллег пораньше домой.              — Жаль, а то хотела тебя спросить, с чем ты пачку обычно выбираешь.              — В смысле, вы хотели бы узнать, какие сигареты я люблю?           — Нет, я про пачку говорю. Ну, может видела, картинки на них такие жутенькие, мол «одумайся и завяжи».              — А-а, — протянула Лиза, которая видела, и некоторые из них действительно откровенно её пугали. — Я вас поняла. Ну, не знаю даже, что бы я из всего этого разнообразия выбрала. А какие варианты вообще имеются?              — Разные, — неопределённо отозвался человек.       К вечеру небо окончательно затянулось, за окном шла леденистая морось, и с той стороны, откуда звонила самая постоянная Лизина клиентка, тоже доносился еле заметный шум. Дождь объединял всех, кто жил в пределах города, окутывая своим сырым покрывалом.       — Минздрав, говорят, много их утвердил. Некоторые особенно впечатляют. Например, «самоуничтожение». Какие варианты есть, спрашиваешь? Ща соображу. Из того, что мне чаще всего попадалось: «рак лёгкого», «зависимость», «мёртворождение». Что же ещё там было-то? А, вспомнила: «недоношенность», «импотенция», «ампутация», «инфаркт» и вот это во всех смыслах уникальный вариант — «страдание». Я обычно предпочитаю брать «зависимость» или «страдание». Я не против приятной зависимости, а страдание в курении в определённом ключе так и вовсе приобретает некий божественный смысл. Так что бы ты выбрала, если бы курила?       — Не знаю... А при чём здесь ампутация?              — А при чём здесь страдание? Значит, есть какая-то связь. Как между взмахом крыла бабочки и ростом российских цен. Связать при должном умении можно всё что угодно. Странно, кстати, что на водку эти мотиваторы не лепят. Но водка — священное достояние и имидж страны, и трогать её — кощунство, а жаль. Вот где простор для фантазии! «Белая горячка», «идиотизм», «амнезия»…              — Я бы, наверное, не смотрела на эти картинки, — так и не определившись толком между «страданиями» и «зависимостью», ответила ей Индиго. — Они и впрямь лишают мотивации. То есть люди ведь получают какое-то удовольствие от курения, раз уж курят? С точки зрения психологии, одно и то же действие может принести тебе пользу, вред или остаться нейтральным. Курение, конечно, полезным не бывает, но негативные мысли приносят гораздо больше вреда.              — Ты так считаешь? — голос собеседницы звучал с интересом, словно философия горе-психолога и впрямь в чём-то пришлась ей по душе.              — Да, считаю! Поэтому прекратите думать о самоубийстве! — сердито, будто строгая нянька, приказала Лиза. — Это деструктивная мысль.              — Я пока и не думаю, — торопливо призналась девушка. И добавила, — давно уже. С тех пор, как тебе звонить стала. Ты спросила меня про разочарования сегодня утром, кажется? Возвращаясь к твоему вопросу: я разочаровалась во всём. Иначе не хотела бы, как у вас это принято называть, «выпилиться». Иначе и не позвонила бы сюда. Вот есть ты, живой человек — существуешь, мыслишь, дышишь, чего-то ждёшь, о чём-то мечтаешь, и вдруг ты оказываешься попросту списан со счетов из-за великой мелочи, ты никому больше не нужен, ты и сам прекрасно отдаёшь себе в этом отчёт. Тогда, скажи мне пожалуйста, дорогая девушка-психолог, в чём искать смысл для того, чтобы жить?             — Расскажите мне, — шёпотом попросила Лиза. — Да расскажите же!.. Иначе я не смогу ничем вам помочь.              — Завтра, — дала ей лживое слово девушка, и в трубке послышались помехи, эхо подъезда и гулкие лестничные шаги. — Я попробую рассказать тебе завтра как-нибудь. Обещаю.

***

      — С первым снегом тебя!       Ничего она ей не рассказала ни на следующий день, ни через день, ни спустя неделю — продолжала как ни в чём не бывало звонить и трепаться обо всём на свете. В день, когда город укрыло белым одеялом, объявилась с раннего утра, чтобы бодрым и воодушевлённым голосом поздравить с этим ежегодным событием.              Лиза постаралась ответить ей как можно беззаботнее и веселее, но вышло неубедительно: голова горела, из носа текло, горло саднило до ужаса, вся разбитая, простуженная, полуживая, она с вдохновением утопленника кое-как заставила себя доползти до работы и теперь глотала чай с лимоном. Наплевав на давно забытый всеми запрет и с грохотом опуская наполненную до краев кружку в опасной близости от телефона и отчётов.              — Ты что, заболела? — уловив нехорошие изменения в голосе, обеспокоенно спросила её чуткая клиентка.              — Немного, — созналась Лиза.       — Чего домой тогда не идёшь?       — Надо брать больничный, вот и не иду, — соврала та, пиная ботинком ножку стола.              — У вас всё настолько строго?            — Андрющенко! — донёсся справа резкий крик Мишель, и Лиза быстро зажала ладонью трубку. — Хватит бациллы разносить, вали к чёрту отсюда!              — Очень строго, — вкрадчивым шёпотом поведала она.       Мишель недовольно замолкла, выдернув из стеллажа за спиной пружинную папку и выстроила от Лизы великую картонную стену. Она виновато покосилась, попыталась нацепить повыше на лице медицинскую маску, но та сжирала звуки, и говорить сквозь неё она не могла.              — А если очень строго, так и взяла бы больничный, — недовольно проворчала клиентка. — Знаю, сама эти поликлиники терпеть не могу, раньше всё предпочитала переносить на ногах, лишь бы только туда не идти, но здоровье от такого режима, поверь мне на слово, точно не крепчает, и с возрастом я пересмотрела свой подход. Ни одна работа того не стоит. Иди к врачу.              — Не пойду, — упёрто мотнула головой Лиза. — Не хочу я в этот клуб старушек-хандричек.              — Ну ладно. Не хочешь — не ходи, дело твоё, — рассмеялся человек, оценив статус всеми нелюбимого учреждения. И вдруг загадочно произнесла. — Я вот что подумала. Не годится так. Я достала тебя уже давно. Но не звонить не могу, буду продолжать.              — В смысле? Что значит «достала»? Не достали вы меня ничем…              — Не оправдывайся, — перебила её девушка. — Лучше скажи, куда тебе деньги можно скинуть.             — Что? — ещё пуще напугалась Лиза.              — Ну, Яндекс-кошелек, QIWI. Есть же у тебя что-нибудь? А если нет, так создай, дело нехитрое.              — Вы что, рехнулись? — от потрясения и обиды она стала сбиваться и путаться в словах. — Вы с ума сошли? Какой Яндекс-кошелёк?              — Обыкновенный, — отрезала глупая девушка, неспособная уяснить, что не всё на этом свете делается за деньги и ради денег. — Электронный. Мне что, инструкцию тебе провести о том, как им пользоваться?              — Не надо мне ничего проводить! — от возмущения даже голос повысила, тут же угодила под неодобрительный взор Марии Владимировны, но не заметила этого и продолжила возмущаться. — Не нужны мне ваши деньги!              — Так уж прямо не нужны. Деньги всем нужны. Студенткам — особенно.              — Я сказала: не нужны! В жопу их себе засуньте!              После этого на том конце провода воцарилась продолжительная удивлённая тишина, и Лиза запоздало опомнилась, сообразив, что натворила.              Она давила пальцами трубку, ёрзала на кресле и с ужасом ждала, что же ответит ей на этот дерзкий совет клиентка-суицидница. Та молчала-молчала, а потом уныло, виновато выдавила:              — Послушай, мне правда как-то совестно. Я же как симулянтка, названиваю тебе без конца и только от дела отвлекаю. Ты вон приболела ещё, а на работе сидишь.              — Вы не симулянтка. Если человека посещает желание покончить с собой, он не симулянт. Не должно быть такого. Не бывает такого, когда у человека в жизни всё хорошо. Наша горячая линия бесплатная. Не надо, пожалуйста, не надо… ваших денег. И я в порядке. Это просто простуда.              — Я тебя поняла, — совсем уж задушенно и побито отозвалась девушка, как промокшая собака на холоде. — Не буду больше об этом. Прости, если задела. А хочешь, больничный тебе куплю?              — Как это — «купите»? — не поняла болеющая. — Они что, разве продаются?             — Конечно! — радостно заверила её девушка. — Даже деньги продаются, а мы тут о какой-то несчастной бумажке говорим. Рецепты, больничные, справки — всё это продаётся пачками. Как, по-твоему, я переживаю сезоны гриппа и прочих зимних радостей?              — Но я не могу, нам запрещено сообщать клиентам свои персональные данные, — убито, расстроенно и испуганно одновременно отказалась Лиза.              — Верно же, ты в самом начале про имя что-то такое говорила. Что, преследуют вас маньяки всякие?             — Не то чтобы уж преследуют, — слишком юная в своей профессии, чтобы иметь хоть маломальский опыт столкновения с одержимыми клиентами, сказала Лиза, — но мне рассказывали историю о том, как одна женщина винила сотрудницу телефона доверия в гибели своей дочери: звонила, осыпала проклятиями, желала смерти ей и её детям, грозилась найти и убить.             — Вот оно что, — понимающе подхватила собеседница. — Тогда и впрямь рисковать не стоит. Тогда сходи ты уж всё-таки в эту поликлинику сама. Я понимаю, что удовольствие ниже среднего.              Девушка угадала, поликлиника ещё с детства казалась Лизе местом пыток, унижений и зла. Можно было бы и дальше притворяться, что всё дело в ней, но…              Дело было вовсе не в ней, она бы даже сходила, она бы вытерпела все круги ада — регистратуру, бесконечную очередь, где каждый второй называл себя самым больным в мире и всеми силами пытался пролезть вперёд других, кабинет терапевта, давящий на Лизу так, что та, всякий раз оказавшись в его стенах, временно превращалась в овчарку, зря приведённую на приём к ветеринару, — да только всё это подводило к одному неизбежному исходу.              — Ну, пойду я в поликлинику, — обречённо сказала она. — Так они же меня в лучшем случае на неделю домой отправят, а в худшем — и на две могут. А вы с моими коллегами общаться наотрез отказываетесь! Это сегодня, допустим, у вас всё ровно и гладко, а завтра может что-нибудь приключиться, и вам в очередной раз захочется самоубиться.              — Что? — перебила её девушка. — Ты что несёшь? Хочешь сказать, ты из-за меня там сидишь и мучаешься? Совсем сдурела, что ли? Говори кошелек, куда деньги перевести!              — Нет у меня никакого кошелька! — зарычала Лиза. — И не будет!              — Выслушай меня спокойно, — выждав продолжительную паузу, со взрослой рассудительностью попросила собеседница. — Ты вот обо мне заботишься почему-то, следишь, чтобы я не сдохла. Ну, так и мне важно, чтобы мой личный психолог в порядке был. Особенно раз уж я, как ты верно заметила, с другими общаться не желаю. Иди домой, — с нажимом велела она. — Не убьюсь я, обещаю. Уж потерплю как-нибудь до тех пор, пока не выздоровеешь, не первый же месяц мысли одолевают. Так какая мне разница, месяцем раньше или месяцем позже.              — Вы и месяцем позже не должны! — разозлилась Лиза, вконец запутавшаяся и переставшая понимать, что у них тут творится. — Это что получится тогда такое! Я выйду с больничного, а вы с чувством выполненного долга в тот же день с собой и покончите?              — Звучит как в дурной комедии, — хмыкнула девушка. — Нет, конечно. Обычно после того, как поговорю с тобой, мне легчает, и смысла наскребается чуточку больше, чем никакого. Так что до твоего возвращения как-нибудь дотяну. А там, я думаю, ты меня морально подлатаешь. Иди домой. Выздоравливай!              Ни один клиент не вёл себя так, ни один из них не проявлял заботу встречную — все они просто звонили, изливали душу и уходили, как призраки, иногда оставляя мимолётный отпечаток в душе, а иногда исчезая совершенно бесследно, и это было правильно, так и должно было происходить изо дня в день.        Но тут, похоже, совсем другой случай.          Десять дней в изоляции наедине с собственными мыслями сыграли с Лизой злую шутку.            Иногда в полубреду, где ползали мурашки, ей чудилось, что у неё звонит сотовый телефон, разливаясь по комнате с задёрнутыми шторами волнующей офисной трелью. Она ненадолго пробуждалась, разлепляла глаза: телефон молчал мёртвым грузом, и в опустевшей квартире, где ей приходилось коротать дни своей тяжёлой простуды, плавала тишина.       Когда она наконец выбралась на работу похудевшая, изнурённая и напрочь выбитая из привычной колеи, то уже безупречно знала, что соскучилась.       А ещё точно так же знала, что человек, существующий где-то рядом с ней, в том же самом городе, мог за минувшее время уехать, забыть, забить, отыскать себе другую отдушину. Она могла избавиться от своей проблемы, если та вообще существовала, и это было бы замечательно, это правда было бы замечательно.              Вот только Лизе от этих мыслей почему-то хотелось пойти и выпилиться уже самой.         Полдня она просидела разбитой, опрокинула ещё раз чашку, хорошо, что на пол у кулера, забрызгав его сверху донизу кофейными разводами, долго отмывала, переводя весь запас салфеток, снова сидела, отвечая на звонки, и таращилась в окно, где приевшийся пейзаж засыпало белыми хлопьями.              И когда перед самым обедом внезапно зазвонил телефон, когда в динамике раздался знакомый голос, когда голос этот, спотыкаясь от волнения, жизнерадостно сообщил, что скучал и по своему персональному психологу, и по их регулярным сеансам-беседам — Лиза чуть не сдохла.              Она захлёбывалась воздухом, что-то говорила невпопад, смеялась, сбрасывала со стола то ручку, то листы, по невниманию намалевала на отчёте трёх жирных котов и ворону и всё-таки пролила кофе второй раз за свой сумасшедше-счастливый день, но даже не испытала за это вины.              Лиза была слишком счастлива впервые после долгой разлуки снова услышать свою бессменную особенную клиентку.

***

      — По случаю зимнего расставания! — гордо объявил Александр Сергеевич, выгружая на тумбочку собственные испечённые оладьи и банку черничного джема.              — Александр Сергеевич, поздравляем вас с законным выходом на пенсию! Вы у нас прямо ветеран доверия! — Мария Владимировна смяла в объятьях ладненького старика, даже попыталась прослезиться, но скупых слёз на такое будничное событие не набралось, и пришлось ограничиться грустной улыбкой. — Вот и настала пора отдохнуть от тяжких трудов, пусть теперь дети и внуки вас развлекают, пора бы уже! Побольше гуляйте и воздухом дышите. И к нам заглядывайте, не забывайте. Звонить, надеюсь, не понадобится, — пошутила она, и все понимающе рассмеялись.       Юмор в этом месте вырабатывался специфический.              Лиза смотрела, как коллеги подбираются поближе к длинному столу, рассаживаются вокруг, расставляют дымящиеся чашки по столешнице, а в голове сами собой зарождались странные, своевольные мысли: он ведь когда-то был совсем молодой, его звали на работе Сашей, он был почти как Мишель или Миша, или даже как Лиза — только и разницы-то, что в половых причиндалах, — у него была вся жизнь впереди, но чары юности развеялись, карета обернулась в тыкву по ноябрю, «завтра» незаметно превратилось в «сегодня», и вся жизнь резко оказалась позади.       Годы неслись, близились к закату. Он наверняка нет-нет, а задумывался о том, что скоро ему умирать, и мысли эти были глубже и страшнее, чем у отчаявшихся клиентов-суицидников, чьей целью было сбежать куда-нибудь от жизни и её тяжёлой реальности.              От жизни сбежать всегда было можно, от смерти — нельзя.              Лиза тоже бросила в чашку чайный пакетик, потопталась у кулера, дожидаясь, когда тот согреет новую порцию кипятка, и застенчиво присоединилась к коллективу и оладьям. Оказалось тесновато, так что она неуютно вклинилась между Денисом и Александром Сергеевичем, неосознанно чуточку побаиваясь первого и интуитивно сдвигаясь ближе к последнему.              За столом сразу же начались утомительные беседы: поговорили с виновником сомнительного торжества о планах на пенсию, о мечтах перебраться в дачный домик, об осенних лесах и натюрмортах, которые он надеялась рисовать на досуге, о грибных вылазках в четыре утра, о непрочитанных книгах…              Но отвлечённые темы быстро закончились, и разговор неизбежно вернулся к одной-единственной, общей теме для всех присутствующих.              — Мне сегодня звонила такая несчастная девочка, подросток лет четырнадцати, умненькая, жалко её очень, да чем поможешь, — начала Мария Владимировна. — Отца нет, мать связалась с алкоголиком и сама с ним же за компанию стала пить, отчим девочку бьёт — пока только бьёт, кто знает, что дальше будет. В школе на этом фоне проблемы начались с одноклассниками. Девочка спрашивает меня: «Зачем мне жить? Ведь с каждым днём всё только хуже и хуже», а как я могу донести до ребенка, что нужно перетерпеть, вырасти, стать самостоятельной и выстроить свою собственную жизнь, такую, какую хочешь сама, а не по чужому образу и подобию? Для них один год — это вечность целая, они не верят, что со временем что-то может измениться, они этого не проживали на своей шкуре и не могут представить.              — Это и впрямь печально, — без особого участия согласился Денис и вдруг, устроившись к Лизе вполоборота, ехидно спросил, откусывая большой кусок оладьи и запивая таким же большим чайным глотком. — Твоя-то суицидница жива ещё?              — Суицидница? — переспросила Мария Владимировна, обегая взглядом подчинённых. — Расскажите мне, а то я последнее время сильно занята и не в курсе, как там у нашей стажерки дела.              — Да её постоянная клиентка, — отмахнулся Миша. — Звонит только ей.              Постоянные клиенты здесь имелись почти у каждого, и Мария Владимировна понимающе кивнула.             — Так, и что там с ней? — поинтересовалась она, обращаясь к Лизе, но Денис ответить не дал, опередил, посчитав, видно, что в исполнении чудачки-стажёрки выйдет не особо эпично.              — Да у неё там, насколько я помню, ничего шибко страшного и не стряслось, — сообщил с уверенностью. — Очередная инфантильная симулянтка. Я понимаю, когда беда у человека в жизни происходит, это одно дело. А когда просто с жиру бесятся, этого мне не понять. Задолбала уже, наверное, своими звонками? — предположил он со смешком.             — Не задолбала! — неожиданно для себя огрызнулась Лиза.              — Да неужели? — не поверил парень. — Меня вот бесит, когда просто так, потрепаться, названивают. У людей реальные трагедии бывают, а эти только занимают линию. Но вы девушки, вам виднее. В самом деле, кому же, как не девушке, понять великие женские проблемы?              — Она мне ещё ничего не рассказывала о своих проблемах! — снова резко осадила его Индиго. С ней творилось что-то неладное, ей не полагалось так реагировать, её не могло задевать, ей должно было быть всё равно.           — Наверное, потому, что у неё их и нет, — пожал плечами Денис.       Мария Владимировна благоразумно сменила тему: начала нахваливать оладьи и джем, хотя джем был куплен в супермаркете и хвалить его не полагалось, Миша давно стал со смартфоном единым целым и на мелочную грызню не реагировал, Мишель то внимательно слушала, то с тоской поглядывала за окно, и их уголок столика погрузился в тягостную тишину.              Денис не выдержал первым.            Стоило только Лизе прилюдно ему возразить, проявив характер, как он мигом за неё зацепился, словно рак-богомол, жуткий в совершенной своей красоте и настолько же смертоносный.              — Андрющенко! — наконец проникновенно выдохнул он, глядя ей прямо в глаза, и Лизу передёрнуло с одного уже только звука её фамилии. — Чего ты всё нелюдимая такая? Пошли в кино, что ли, сходим на выходных?              — За-зачем? — испуганно выдавила та, от волнения начав заикаться. — В какое кино?             — В обыкновенное. Зачем люди в кино ходят?              — Фильмы смотреть, — точно полудохлый моллюск, у которого против рака не было ни единого шанса, промямлила Лиза.              — Ну, и мы с тобой смотреть будем. Татуировки у тебя забавные, кстати, — сообщил он. — Давно хотел сказать, да забывал.              Лиза непроизвольно отшатнулась, тряхнула головой и честно ответила:              — Не пойду я ни в какое кино.             — Почему же не пойдёшь? Не любишь или не нравится моя компания? — кокетливо склонив голову на левое плечо, уточнил Денис. Всё было очевидно, всё было кристально ясно без слов даже идиоту. Дениса полагалось хотеть, его не захотела бы только круглая дура или импотент, но Лиза, которая как раз относила себя к числу первых, испытывала лишь отвращение и неприязнь.              Лиза, которой никогда в её жизни, кроме мудака-бывшего, не прилетало мужского внимания, в особенности от таких форменных красавчиков, только и смогла выдавить обрывистое:              — Отстань! Сказала же, что не пойду!             Заторопилась, подхватила свою кружку, стала выбираться из-за тесного стола, а он смеялся над ней, над её неуклюжестью, над неловкими движениями, и под конец этого кошмарного чаепития, в священном ужасе от него шарахаясь, Лиза отчётливо осознала, что нет, Дениса она не хочет.              Она хочет до удушья, до вяжущей сладкой беспомощности ту девушку в трубке.       И это было самое катастрофическое осознание за всю Лизину пока ещё недолгую жизнь.