телефон доверия

      — Заебалась! Пришлось шесть раз набирать, прежде чем до тебя дозвонилась. Всё какие-то пацаны попадались, а, и девчонка писклявая. Коллеги? Вы вдвоём там такие особенные?       Лиза чуть со стула не подскочила, когда услышала знакомый голос, и по старой памяти ухватилась за чашку, но на этот раз не пролила, а лишь слегка расплескала через край уже давно остывшее кофе. Она принялась выдёргивать из пачки офисной бумаги листы один за другим, сминая их и с усилием вдавливать в образовавшуюся возле телефона лужу.       — Я… да, — приходя в себя и принимая тот неутешительный факт, что клиенты иногда имеют свойство из временных становиться постоянными, ответила она.       — Ты меня, наверное, не узнала даже, — предположила девушка.       — Узнала я вас, — мотнула головой Лиза, косясь на коллег и яростно промокая кофе, пока то не успело добраться до стопки отчётов, которые складировались у неё на столе. — Просто не ожидала, что ещё раз позвоните мне.       — А ты полагала, у меня всё желание сдохнуть после разговора с тобой волшебным образом испарилось? Если бы это так работало: поговорил с феей из телефона доверия, и жизнь твоя забилась. Нет, представь себе, я всё ещё подумываю самоубиться, чаще слишком лениво, но порой, когда приходится пользоваться метро, с каким-то восторгом накатывает эта мысль, что, может, просто шагнуть под поезд… Интересно, это больно, когда тебя сшибает поезд?       — Ещё как больно! — зло огрызнулась Лиза.       За минувшие дни ей пришлось общаться с разными людьми, она наловчилась и старалась со всеми держаться строго в пределах компетенции консультанта службы психологической помощи гражданам, но с этим конкретным индивидом изначально всё было испорчено и в стандарты при всём желании уже никак не вписывалось.       — И я же сказала вам, что можно звонить сюда, если посещают мысли…       — А они каждый день посещают, — охотно отозвалась девушка. — Ну и что же, по-твоему, я каждый день тебе названивать должна?       — Почему непременно мне? — не поняла Лиза. — Вы можете поговорить с кем угодно, не обязательно со мной.       — Не хочу, точнее, не буду я говорить «с кем угодно». Я же сказала, что одни пацаны работают. Извиняйте, ещё та пискля. Чем они мне помогут, когда даже меня не понимают, когда им класть на мои проблемы, когда мы с ними разные классы, виды и миры в конце концов?       — Только потому, что я — девушка?..       — Только потому, что ты — девушка и, быть может, хоть по этой причине меня поймёшь. Не могу я этим раскрыть душу. Пробовала пару раз, когда наивной была. Что бы ты ему ни сказал, он через свою призму пропускать и воспринимать это будет. С твоей стороны посмотреть даже и не попытается. Я не говорю про всех, но вряд ли у вас там таланты работают.       Лиза покосилась на своих коллег: Мишель лепила на длиннющие ногти чёрные стразы, попутно болтая с какой-то печальной старушкой, брошенной детьми и внуками, Денис увлечённо копался в телефоне, до последнего игнорируя входящие звонки и соглашаясь поднять трубку лишь тогда, когда все остальные уже оказывали кому-нибудь сомнительную психологическую поддержку, Александр Сергеевич — их долгожитель, смиренно дожидающийся выхода на пенсию, а Миши попросту не было на рабочем месте с самого обеда, длящегося уже целых три часа и грозящего плавно перетечь в отпуск.       — Нет, — осторожно согласилась она. — Талантов у нас нет. Говорят, все талантливые психологи уволились недавно и по частным клиникам разошлись, зарплаты-то мизерные, вот и набрали выпускников. У нас тут даже, по правде говоря, компетентных людей нет, и я не исключение.       — А мне плевать на твою компетентность, — сообщила девушка, и Лизе показалось, что та куда-то шагает: дыхание в трубке было сбивчивым и неровным. — Я с тобой хоть нормально поговорить могу. С коллегами по работе не могу, с друзьями как-то не выходит уже больше говорить, только и получаешь, что жалость. А ты какая-то не от мира сего и несёшь, извиняй, такой бред, что мой мне на этом фоне бредом уже и не кажется.       — Что?.. — оскорблённо вскрикнула Лиза от таких откровений. Тут же вспомнила, что клиентов-суицидников оскорблять было запрещено, и быстро взяла себя в руки, сквозь зубы выдавливая учтивость. — Сами вы не от мира сего. И проблем у вас нет, как я поняла, а вы всё жалуетесь и выпилиться пытаетесь.       — Выпилиться? — удивлённо переспросила девушка.       — Ну, это у подростков сейчас так называется, когда они покончить с собой хотят. Проблемы у них примерно те же, что и у вас: никто не понимает, весь мир против меня…       — А я тебе, помнится, не рассказывала о своих проблемах, — резко заметила собеседница, и с её дыханием случился перебой, будто она свернула за угол здания.       Стоял ноябрь, на улице морозный воздух, фонари за окнами уже вовсю разливали, когда Лиза приходила на работу, а когда уходила — асфальт успевал схватить тонкий лёд.       — Ну, так расскажите, — предложила Лиза как можно дружелюбнее, хотя внутри всё кипело от злости.       — Не буду. Не нужно оно никому.       — Мне нужно. Раз вы позвонили во второй раз, значит, проблема по-прежнему с вами, и я ничем вам не помогла…       — Конечно, со мной, — согласилась собеседница. — Куда же она денется? А ты, выходит, и правда веришь, что помогаешь людям этими своими душеспасительными беседами?       Лизу эти слова сильно задели — она действительно считала, что хоть иногда, да помогает кому-нибудь дотянуть до светлой жизненной полосы. И на вопрос девушка получила непрофессиональную тишину.       Тишина длилась секунду, две, три, и звонящая первой не выдержала, произнесла с тоскливой просьбой:       — Да не молчи же ты. Вам разве можно молчать, когда самоубийца звонит?       — Нельзя. Но вы не самоубийца, вы просто хотите внимания к своей персоне.       — Ну, так выдели мне это внимание, — потребовала-попросила девушка. — В рамках своих обязанностей выдели. Неужели так сложно поговорить со мной ни о чём? Можно подумать, я требую чего-то особенного и непосильного. Чем я хуже любого другого позвонившего?       — Ничем вы не хуже, — сказала Лиза, чувствуя себя перед ней виноватой. — Конечно же, я поговорю с вами. Сорок минут, потом связь автоматически оборвётся, и нужно будет перезвонить, если захотите продолжить разговор. Но разве вам самой интересно со мной разговаривать? Я ведь вас совершенно не знаю…       — В этом-то и смысл, — радостный голос в трубке пробился сквозь помехи. — Ты меня не знаешь, а значит, не будешь судить, и я могу говорить с тобой свободнее, чем с другими людьми.       — Да ведь вся беда в том, что вы всё равно мне ничего не рассказываете! — напомнила индиго. — Так что не очень-то и свободно вам со мной говорится. Как вам помогать — непонятно.       — А ты не помогай, просто поговори. Ровно сорок минут, я наглеть не стану. Это помогает куда как лучше, чем вымученная помощь. Как там тебя зовут-то, кстати?       — Оно не настоящее. Ну, то имя, которое я вам называла. Так для безопасности положено.       — Ну и ладно, — ничуть не расстроилась девушка. — Я всё равно его не запомнила. Вот она, твоя зима, кстати — дожила я до неё, и что же? Не вижу в ней никакой особенной радости, холод только собачий.       — А вы полюбуйтесь хотя бы сумерками, — предложила Лиза.       — Дай угадаю, — вдруг ни с того ни с сего перебила её собеседница. — В свободное время ты рисуешь или пишешь стихи.       — И то и другое, — без особого интереса призналась Лиза, которой меньше всего хотелось рассказывать это звонящей.       — Так и думала. Ладно, но ты пойми, что не все такие, не у всех оно есть, это чувство прекрасного. Кто-нибудь вроде меня не понимает, как можно любоваться слякотью, лужами, дождём, гололедицей. Чем там ещё вы любуетесь?..       — Закатами, рассветами, туманами, — подсказала Лиза.       Вычерчивая ручкой на черновике узорчатые каракули и лениво подумывая, что не так и плохо болтать с этой фальшивой суицидницей: по крайней мере, уж точно не убьётся от неосторожного слова, как другие, куда более серьёзные клиенты с реальным кризисом.       — Вот-вот. Туманами в особенности… Слушай, а зачитай какой-нибудь стих?       — Зачем?! — испугалась Лиза. — И почему я?       — А кто должен-то? Свои рисунки через связь не покажешь, так что стихи — самое то.       — Ну, часто люди сюда звонят, просто чтобы продекламировать стихи или песню спеть. Иногда делают это очень даже талантливо, — сообщила она собеседнице. — Один даже чечётку танцевал, положив трубку на пол, чтобы мы цокот каблуков его слышали. Было ощущение, что отбойный молоток стучит, ну, а нам всех приходится выслушивать и никого не критиковать.       — Весело у вас там, но ведь я же не танцую и не пишу стихи. А ты пишешь. Зачитай что-нибудь!       — Боюсь, что мои коллеги не оценят, если я начну делиться с клиентами своим творчеством. Это непрофессионально. И с точки зрения психологии — неправильно: вы позвонили, чтобы выговориться, а я должна вас выслушать, но не наоборот же!       — Не бывает у вас таких клиентов, которые просто хотят, чтобы с ними поговорили, а сами молчат?       — Бывают, конечно, — признала Лиза. — Но стихи им зачитывать обычно не просят.       — Ну, так представь, что я особенный клиент, — нисколько не смущаясь, продолжила настаивать девушка, от которой здесь был только голос: грустный, властный, немного грубоватый и запоминающийся. — Прочитай! Можешь шёпотом.       — Ладно, — сдалась Андрющенко.       Ещё раз огляделась по сторонам, убедилась, что никому до неё нет дела, достала листы с конспектами, где записывала на оборотной стороне свои чувства и мысли, и сбивчиво, спотыкаясь, теряя ритм и рифмы, стала тихонько читать, встречая в трубке терпеливое молчание.       — Ещё почитай, — попросила девушка, когда поэт-психолог пугливо замолчала, прочитав один из лучших своих стихов. Поняла, что стих этот в действительности был так себе, бессмысленное говно, слепленное из красивых слов.       — Они не очень, — со смущением и стыдом стала отнекиваться Лиза, но собеседница договорить не дала.       — Можно подумать, в мире мало стихов. Я могу погуглить, и поисковик предложит уйму всякой хуйни. Но если я до сих пор этого не сделала — значит, мне нужны именно твои стихи.       — Почему именно мои?       — Потому что ты со мной говоришь. Не Пушкин, не Лермонтов и все эти крутые чуваки, талантливые люди. К тому же, не думаю, что мне бы чем-нибудь помогли беседы с ними, даже если они и были бы возможны.       Лиза обречённо согласилась. Сказать на это было-то нечего.       Она читала ей и поглядывала на часы. Стрелки слишком быстро подбирались к тем сорока минутам, когда должен был сброситься звонок.       Незадолго до обрыва связи ей вдруг пришло в голову, что человек может позвонить и завтра, а завтра Лизы на рабочем месте не окажется.       — Я не каждый день здесь дежурю, — предупредила она. — Но вам всегда ответят мои коллеги…       — Когда ты дежуришь? — настойчиво перебила её девушка, не желая выслушивать продолжение.       — Во вторник и четверг, — ощущая непривычное волнение, сообщила Лиза. — И иногда в субботу.       — Значит, в субботу позвоню, — заключила собеседница. — И если не услышу твоего голоса, то — до вторника.       Когда в динамике раздались короткие пронзительные гудки, Лиза ещё долго сидела и таращилась в стену, никак не могла успокоить взбудораженное сердце.

***

      Жизнь Андрющенко разнообразием событий не отличалась: будни в ней были скучные, одинаковые, серые. Начинались они с будильника, с мятного вкуса зубной пасты, с маминого полусонного голоса, напоминающего не забыть проездной-ключи-деньги-телефон-бутерброды. Продолжались темноватым подъездом с выбитыми лампочками, насквозь пропахшим кошачьей мочой, тесным двориком с рядом машин, шумным перекрёстком, раскачивающимся и убаюкивающим вагоном, какой-то ерундой в ленте инстаграма, музыкой в наушниках, длинным эскалатором, подземным переходом…       Всё осталось прежним и всё неуловимо изменилось, словно кто-то рукой фокусника взмахнул, и краски из холодных стали тёплыми и уютными. Лиза теперь с радостью просыпалась, с улыбкой спускалась в метро, вприпрыжку бежала на работу.       Когда ходила в универ, фонарь тихо грел, мысли делались тягучими и мечтательными. Безымянная девушка с хандрящим осенним голосом звонила регулярно, и Лиза непроизвольно постоянно о ней думала. Если вдруг собеседница пропадала, и звонка по неизвестной причине в какой-то день не случалось, она сперва пугалась, не убилась ли та, переживала, подолгу не могла уснуть. Потом, когда человек всё-таки объявлялся, она обижалась, дулась, ворчала, словно ребёнок без соски.       Иногда ей казалось, что девушка не звонит нарочно, терпит, ходит с трубкой в руке, но кнопку вызова так и не нажимает, а после от этого мучается и изводится.       Иногда ей казалось, что сама она слишком много думает всяких глупостей.       — …А кому вы сами звоните, когда хотите суициднуться? Своим коллегам? Ты им такая: «Ну и чего ради мне нести это жалкое существование?», а они тебе в ответ: «Завтра твоя смена, ёбнутая, попробуй только!» Не создавать проблем другим людям, чем не достойная причина жить?       В последние дни постоянная клиентка Лизы была далека от самоубийства, как аборигены Австралии от новых технологий. Обе они, конечно, понимали кое-что: болезнь перешла в состояние затяжной ремиссии, и отказ от терапии грозил повлечь за собой неизбежный аллес капут. Но благоразумно об этом молчали.       — Сомнительная причина, — отрезала Лиза, с тоской посматривая на автомат с кофе. — Мне запретили держать чашку на рабочем месте, — зачем-то сообщила она о своей беде.       — И почему же? — с интересом ухватилась та за новость.       — Потому что я слишком часто ее опрокидываю.       — Заливаешь компьютер?       — Нет у меня компьютера, телефон один только. Я же стажируюсь всё ещё, мне пока не выделили.       — Тогда не понимаю, в чём загвоздка, — трезво заключила девушка, за эти месяцы из незнакомки превратившаяся в добрую знакомую. — Телефон убить сложно, а деревяшка всё стерпит. А что, останешься там работать, когда стажировку пройдёшь?       — Останусь, наверное, — чуть подумав, подтвердила. — Психолог из меня не ахти какой, а тут хороший опыт получить можно.       — Значит, буду звонить тебе и использовать свои законные сорок минут на психологическую поддержку. Кстати, почему такой лимит?       — Это не лимит, — попыталась объяснить Лиза. — Это на тот случай, когда звонят просто так, от скуки поболтать. Я же сказала, что можно перезвонить после того, как связь оборвётся. Иногда, если ситуация серьёзная, мы просим временно снять это ограничение и говорим с человеком до победного. Порой и по восемь часов на это уходит.       — Ясно. Так, всё-таки, к кому вы сами идёте, когда плохо, когда срывает, когда случается что-нибудь такое, с чем ни к кому не захочешь обращаться, а в себе проживать не хватает сил?       — Вообще к коллегам обращаться советуют, но у меня ни разу не появлялось такой потребности.       — И что, ты бы доверила им свои проблемы? — усомнилась собеседница и предложила. — А представь на секундочку только, что твоя проблема — это неконтролируемое ночное мочеиспускание. И причина, допустим, вовсе не физическая, а психологическая, так что врач в поликлинике помочь не может. Вот ты приходишь утром на работу, подходишь на выбор к любому из коллег и делишься с ним своей маленькой интимной проблемкой, не стыдясь подробностей и деталей. Так что, по-твоему, случается после обеда?       — Не хочу даже представлять, — поёжилась Лиза и осторожно предположила. — Вы страдаете энурезом?       — Вот уж нет, — спокойно рассмеялась девушка. — Хотя, говоря начистоту, предпочла бы мучиться им.       — Зачем делать великую тайну из своей проблемы, когда можно было бы давно поделиться ей со мной, и мы могли бы вместе попытаться с ней справиться? — в очередной раз не выдержав, возмутилась черноволосая.       — Вместе — это вряд ли, — точно так же в очередной раз отказалась собеседница. — Не со всем можно справиться сообща, с некоторыми проблемами ты всегда остаёшься один на один. Каждый из нас по сути своей одинок, одиноким рождается и одиноким умирает. Всё остальное — только иллюзия в комплекте.       — Вы разочаровались в отношениях? — запоздало, но сообразила Индиго, ощущая себя при этом так, будто совершила в своём профессиональном росте прорыв. — Странно, что вы позвонили сюда, — заметила она, давно уже привыкнув к знакомо-незнакомому человеку и общаясь с ним скорее как с другом, нежели как с клиентом.       — Это почему же странно?       — Ну, обычно люди в таком случае предпочитают другую службу.       — «Секс по телефону», что ли? — догадалась девушка и, получив в ответ утвердительное молчание, продолжила. — Ну, и чего я там не слышала? Как будто бы там с тобой разговаривают по душам. К чёрту этот ёбаный телефонный секс. Не знаю, как тебя, а меня, к примеру, ни разу не возбуждает, когда мне на уши несут бездушные пошлости. Если бы они честными были, то дело другое. Если бы они просто искренне что-то душевное говорили, в этом и то было бы больше толку, поэтому я и звоню сюда, — весело разъяснила девушка.       Лиза различила сквозь помехи, как хлопнула автомобильная дверца и пропищала сигнализация, а собеседница её, по всей видимости, добравшись до места, с сожалением сказала:       — Всё, мне пора закругляться. Сколько мы с тобой говорили? Вроде минут двадцать, я засекала. Значит, вечером ещё позвоню. Это ведь ничего?       — Ничего, — ответила растерявшаяся от неожиданности и чуточку погрустневшая Лиза. Разговор завершился слишком быстро, но худшим было даже не это. Худшим оказалось то, что сама она, как выяснилось, почему-то стала нуждаться в их общении ничуть не меньше, чем её клиентка. В итоге она не придумала ничего лучше, чем выдавить заученную фразу. — Вы можете обращаться в любое время.       — Запомню, — ответил человек и исчез, растворившись в улицах огромного равнодушного города.