Часть 4
8 октября 2023 г., 00:28
Штольман, заложив руки за спину, наблюдал из окна, как ветерок, налетев на крону березы, возраставшей близ управления, играл светло-зелеными зазубренными листья. Они, трепеща от его дуновений, закрывали собой закатное солнце. День угасал прямо у него на глазах, и сыщик, осознав это, вдруг ощутил усталость, навалившуюся на его плечи. Но об отдыхе задумываться было еще рано: за его спиной сидел Ребушинский, с которым предстояло разобраться по закону. Хотя, будь его воля, он бы прилюдно выпорол газетчика и пинками выгнал вон из города, а еще лучше посадил бы на годик-другой за смуту. Однако его желания и уголовный кодекс в данном случае не совпадали.
— Эх, — с сожалением вздохнул Яков Платонович и, отвернувшись от окна, взглянул на арестованного, понуро скрючившегося на стуле и жалобно шмыгающего носом. Похоже, Ребушинский хотел вызвать у него сочувствие, таким ничтожным Штольман никогда того не видал. Но пасквилянт промахнулся и добился лишь возросшей неприязни.
Поморщившись, сыщик крепче сцепил пальцы, чтоб не обнаружить своего состояния и громче, чем полагалось, произнес:
— Послушайте, господин Ребушинский, вы что, другим способом не могли добиться внимания к своей газете? Зачем вам понадобилась вся эта кутерьма на пустом месте?
— Как это, на пустом месте? — Алексей Егорович, вздрогнув всем телом от громозвучно пророкотавшего в стенах кабинета голоса Штольмана и вскинув голову, перестал сопеть. — Я, конечно, допустил некую вольность, добавляя штрихи к услышанной истории, — он искоса глянул на собственноручно изготовленные копыта, которые пять минут назад принес дежурный и водрузил на край стола. — И все же, смею вам доложить, Яков Платонович, сама же соль истории имеет место! — от охватившего возбуждения он чуть привстал над стулом. — По Затонскому кладбищу в ночное время шатается некая компания под предводительством …
— Если вы намерены назвать имя Анны Викторовны, то я немедля отправлю вас в камеру без разбирательства. А дальше вы получите вердикт: лишение права заниматься определенной деятельностью сроком от одного года до пяти лет в качестве основного вида наказания и на срок от шести месяцев до трех лет в качестве дополнительного вида наказания. За хулиганство при отягчающих обстоятельствах и вандализм, — оборвал Яков Платонович газетчика, не желая слышать вздор. — Поэтому я предлагаю вам забыть о барышне Мироновой и больше не упоминать ее ни при каких обстоятельствах.
Он, конечно, сгущал краски, Ребушинский вполне мог отделяться небольшим штрафом при наличии прыткого адвоката. Тем не менее, припугнуть пасквилянта стоило, чтоб тот не трепал имя порядочной барышни. Хоть он вырвал из сердца ее образ, все же не имел морального права как представитель закона оставлять ее без защиты.
— О, боже мой! — мученически воскликнул газетчик, заводя глаза к потолку. — У меня скоро язык сотрется, доказывая все и каждому, что не писал я о Мироновой! Чем хотите поклянусь! Это общество так решило, что именно Анна Викторовна там обреталась, — глухо пробубнил Алексей Егорович. — Яков Платонович, поверьте, я уже раскаиваюсь, что так вышло нехорошо, и готов завтра же выпустить статью с опровержением.
— Сядьте, не устраивайте мне цирка в кабинете! — рыкнул Штольман, брезгливо глядя на газетчика. И когда тот опустил филейную часть тела на сиденье стула, продолжил: — Положим, завтра вы ничего не издадите, так как расследование еще не кончено, никто никуда вас выпускать не намерен. Но в ваших же интересах правдоподобней передать услышанную вами историю. Начинайте.
— Воды можно? — облизав пересохшие губы, попросил Ребушинский.
— Вы зачем-то тянете время, Алексей Егорович, — заметил сыщик, но все же подошел к столику, где стоял графин с водой и стакан. Налил в емкость кипячёной и уже остывшей жидкости, поднес ее корреспонденту. — Вам есть что скрывать?
Газетчик, приняв из рук Штольмана стеклянный сосуд, поднес его ко рту и с шумом выхлебал всю влагу. Затем, не стесняясь, рукавом вытер губы. — Есть некая дама, она помогала мне с платком, — жалобным тоном начал Алексей Егорович. — Но я очень не хочу озвучивать ее имя. Яков Платонович, я использовал ее втемную, просто попросил купить вещь в магазине.
— Зачем вам это понадобилось?
— Разрекламированная вещичка добавила весомости рассказу, хоть и встала мне в копеечку.
— Подумаю, — пообещал Штольман. — А взамен хочу получить показания.
— Обещать — еще не значит жениться, — недовольно фыркнул Ребушинский и заерзал на стуле. — Я сейчас вам все расскажу, а вы возьмете и откроете для общества имя бедной женщины. Сразу говорите: да или нет?!
Из-за торга Яков Платонович утратил последние крупицы терпения. Он резко опустил руку на плечо Ребушинского и со всей силы сдавил его пальцами.
Корреспондент, оказавшись в железном капкане, громко взвыл:
— Больно, больно! Отпустите меня-я-я!
— Послушайте, господин Ребушинский, — не разжимая пальцев, сыщик наклонился, чтобы стать с газетчиком глаза в глаза. — По себе людей не судите. Мне нет нужды ставить кого бы то ни было в неловкое положение, не имею такой привычки. Так что прекращайте ломать комедию и начинайте рассказывать, — он, отпустив плечо корреспондента, сел за стол. — Начните с имен и фамилий тех, кто натолкнул вас на подобные действия.
— Да я почем знаю их полные имена, — брюзгливо обронил Ребушинский, разминая пострадавшие плечо, поворачивая им то влево, то вправо. — Я их метрики не видел и в церковную книгу не заглядывал, знаю лишь Ивана да Никифора. Первый — сторож, возле кладбища живет без малого лет сорок, а второй относительно недавно — год или два — лопатой и заступом там трудится. Сам живет при храме, отец Федор его приютил. Выпить оба любят, что молодой, что старый, так что если не на кладбище, то по трактирам их ищите.
— Никифор молод?
— Помоложе Ивана, конечно, будет, но возраст не укажу. Не определил-с. Уточню лишь: среднего роста, щуплый на вид и очень загорелый.
— Хорошо, поговорим о замках, сбитых с ворот склепов. Вы сами этим занимались?
— Да господь с вами, господин Штольман, зачем мне? — испуганно перекрестился Ребушинский. — Я крамолы не чинил, рук своих к осквернению склепов не прилагал, — затряс корреспондент головой, заставляя колыхаться пухлые щеки. — Довольствовался теми, что уже вскрытыми стояли и только возле тех ворот следы оставлял, а внутрь даже не заглядывал.
— Сколько их было?
— Всего три, — и не дожидаясь следующего вопроса, сам заговорил о девице. — А барышню Иван с Никифором описали мне, как некое чудовище женского рода с горящими глазами и длинными светлыми патлами. Ничего рационального для создания образа из их рассказа почерпнуть было невозможно. Вот и описал я ее, делая упор на волосы да глаза, и как только в этой химере Анну Викторовну разглядели? — удивленно вздохнул Алексей Егорович.
Яков Платонович поморщился, упоминание Мироновой неожиданно больно корябнуло душу.
— А что вы можете мне поведать о сопровождении той химеры?
— Честно, никакой конкретики, сторож с могильщиком только одно твердили: черти да черти, о трех штуках.
— Сейчас мы прервем наш допрос, поздно уже, а завтра вас вывезут на следственный эксперимент, и вы… — сыщик запнулся, уловив неясный гул со стороны плотно закрытой двери. — Что, черт возьми, там происходит?! — вскричал он рассержено и, подойдя к ней, хотел взяться за ручку, но та, распахнувшись, представила ему на обозрение широкую спину дежурного. Ушанкин, медленно пятясь, старался преградить путь Мироновым: отцу и дочери.
— Ваше высокоблагородие, я говорил, что вы заняты, у вас допрос, — извиняющимся тоном произнес Ушанкин, повернув к нему голову. — Но они и слушать ничего не хотят, к вам рвутся.
— Свободен, — отпустил Штольман дежурного. — Виктор Иванович, Анна Викторовна, чем обязан вашему визиту? — посмотрел он на Миронова и небрежно мазнул взглядом по девушке, при этом изобразив на лице равнодушие и холодность, хотя в груди сердце против воли выдало кульбит. Замерло на мгновение, а затем пустилось вскачь. «Да что это такое, я, как мальчишка, не могу справиться с собой, — зло пронеслось у него в голове. — Довольно, хватит безумств! Только дела». — Впрочем, я догадываюсь, Виктор Иванович, из-за чего вы здесь, — с притворным спокойствием продолжал он. — И сразу говорю вам: нет. Петр Иванович должен находиться под арестом за драку в общественном месте. Это преступление небольшой тяжести признается как умышленное и неосторожное деяние, за совершение которого максимальное наказание, предусмотренное настоящим Кодексом, не превышает трех лет лишения свободы.
— Вы очень предвзяты, Яков Платонович, как мне известно, можно же и применить статью пять, пункта «д» настоящего Кодекса: «Лицо, впервые совершившее преступление, освобождается от уголовной ответственности, если возместило ущерб, причиненный гражданину, организации или государству в результате совершения преступления, и перечислило в имперский бюджет денежное возмещение в размере двукратной суммы», — покачивая тростью, монотонно проговорил Виктор Иванович. — Во сколько оценивает ущерб своему здоровью пострадавший от рук брата?
— Я еще не допрашивал второго участника побоища, — Штольман пересек кабинет и, остановившись возле своего стола, взял в руки лист бумаги с предварительным опросом, произведенным дежурным, — Райского Вадима Григорьевича.
— Да это дядя должен выдвигать обвинение этому человеку! — возмущенно воскликнула Анна, выступая вперед. Она не могла больше выносить пренебрежение со стороны Штольмана и оставаться неодушевленным приложением к отцу, стоящим молча.
Сыщик вынуждено посмотрел на Анну, и его глаза уловили искру, блеснувшую из камня перстня, украшавшего безымянный палец ее правой руки, от лучей заходящего солнца.
— Позвольте спросить вас, Анна Викторовна, с чего подобные выводы, — скрипнув зубами, зло осведомился он.
— Райский был у нас утром, разыскивал дядю и какую-то Мими, — горячо произнесла девушка, одновременно ища во внезапно потемневших очах Якова Платоновича хоть толику прежних чувств и — увы — не находила. Зеркала его души сделались еще больше безразличными по отношению к ней. От обиды ее дыхание немного сбилось, и она, на секунду смолкнув, нервно сглотнула и продолжила говорить в защиту любимого родственника:
— Когда я сказала, что его нет дома, то он разразился угрозами в его адрес. Так что еще можно выяснить, что это Райский, а не дядя устроил драку, — оперлась девушка в бока руками.
— Аня, дочка, почему ты мне ничего не рассказала? — обеспокоенно спросил Виктор Иванович. — Во сколько это случилось?
— Часов в одиннадцать, еще до приезда тетушки и Пустозванцева. Он подошел ко мне, когда я сидел в беседке, — обернувшись к отцу, проговорила девушка.
— А по словам свидетелей, — Штольман подцепил со стола новый лист опроса, — выходит, что господин Райский только окликнул Петра Ивановича. Драку же устроил ваш родственник. Данный факт засвидетельствовали три человека. Хотите ознакомиться с показаниями? — и он, миновав протянутую руку Анны, впихнул исписанный лист в ладонь Миронова.
— Яков Платонович, это же невежливо, — воскликнула девушка. — Почему вы так себя сегодня ведете?
— А как я, по-вашему, должен вести себя, Анна Викторовна, в собственном кабинете? — Ему хотелось добавить «после того, как вы дали надежду и тут же растоптали ее», но он мог только молча скрипеть зубами от злости, так как считал ниже своего достоинства требовать у девушки разъяснений о случившийся помолвке.
— По крайней мере, несправедливо.
— Отчего же? Разве я безосновательно удерживаю здесь кого-то или умалчиваю факты, способные изменить чью-то жизнь, — помимо воли вырвалось у Штольмана. «Ладно, довольно, — нахмурился сыщик, понимая, что еще немного, и обида выбьется наружу». — Дежурный, — громко крикнул Яков Платонович, и когда дверь открылась, проговорил:
— Приведите арестованного Миронова.
***
Оперевшись руками на железную перекладину, скрепляющую решетку камеры предварительного заключения, Петр Иванович с тоской смотрел на молодого охранника, приставленного к ним, жадно поглощающего пирожки размером с ладонь, извлекая их из плетеной корзины. От подобного зрелища, сопровождающего звуковыми эффектами и с запахом сдобы, наполнившие арестантский закуток, у Миронова возникло обильное слюноотделение, а голодные спазмы обострились. — Уважаемый, а нас-то кормить будут? — не выдержав, спросил Петр Иванович, жадно сглатывая. — Не положено, — почавкал охранник и, запустив руку в корзину, вынул из нее румяный калач. Радостно хрюкнув, парень избавился от мешающей ему плетенки, поставив ее перед собой на письменный стол, разломил булку на две части и по очереди стал откусывать то с одной стороны, то с другой. — Смотри не подавись, — беззлобно пожелал младший Миронов и, убравшись вглубь камеры, присел на топчан, где все это время лежал Райский, вытянув ноги и сложив руки на груди, прикрыв глаза шляпой. — Ты так и будешь лежать и молчать? — убрав головной убор с лица товарища по несчастью, поинтересоваться Петр Иванович. — Может, скажешь что-нибудь, а то за час ни словечка? — Мне не о чем с тобой разговаривать, пока ты не скажешь, где моя доля, — пробурчал Вадим Григорьевич и, вырвав из рук Миронова свою вещь, водрузил ее на прежнее место. — Ты разве еще не понял, что это Мими нас с тобой обоих обвела вокруг пальца? Вот сам посуди, если ни у тебя, ни у меня денег нет, то они у нее. Петр Иванович во время драки пришел к этой неприятной мысли, слыша возгласы Райского: — Отдать деньги! — Я тебе не верю, — буркнул в ответ Вадим Григорьевич. — Хм, стал бы я маяться в провинциальном Затонске с кучей наличности и клянчить то рубль, то два у брата и племянницы. С капиталом я давно бы куда-нибудь укатил за границу и там без оглядки кутил в компании прекрасных дам. Пил вино, играл в карты и, не зная бед, жил в свое удовольствие. А кстати, ты про столицу тогда наврал или на самом деле ездил туда по делам? — повернув голову, мужчина заинтересованно посмотрел на тулью соломенного канотье. — Не твое дело, — буркнул Райский, но все же сдвинув шляпу на затылок, кряхтя, сел на топчане. — Ты сам присутствовал за завтраком и видел, как я вскрывал письмо, прибывшее из Санкт-Петербурга. Петр Иванович, припомнив тот момент, кивнул. — Тогда к чему пустые вопросы? — Ты ничего не разъяснил, вот и возникли сомнения. — Если хочешь, то изволь. В том письме говорилось, что мое прошение попало на стол к нужному судье и теперь он желает неких комментариев для решения дела в мою пользу. Я оспариваю завещание дяди, — нехотя проговорил Вадим Григорьевич. — И как все прошло? — Судейский стребовал с меня десять тысяч и пообещал стопроцентный положительный исход. Я вернулся, вас нет, тайник пуст, и в дом ломится полиция. Что произошло тогда? — Хм, вышло комично, — скривился Миронов, показывает истинную сторону своих слов. — Ты отбыл, и Мими заговорила исключительно о тебе: какой добрый и надежный господин Райский, признаться, я даже немного приревновал ее к тебе. Вадим Григорьевич, не к месту присвистнув, криво улыбнулся, а затем весело протянул: — Однако занятно. Ну, ну, дальше рассказывай, — поторопил он друга с продолжением. — Остаток дня прошел почти как обычно, только Мими зачем-то отлучалась из дома, я не уловил момент ни ее ухода, ни возвращения. Тогда я особо не придавал этому значения, не тюрьма же у нас, в конце концов. После вечернего изъятия денег из конвертов девушка уговорила меня посетить тайник, и там выяснилось, что тот опустошен. О, если бы ты видел тогда, как Мими убивалась, заламывала руки, закатывала глаза и лила слезы в три ручья. Причем, сокрушалась девушка не об отсутствии денег, а именно о твоем нехорошем поступке. Я успокаивал ее как мог: хлопал по руке и гладил по голове, шепча на ухо милые пошлости. Спустя час она как будто успокоилась и, удалившись в свою комнату, возвратилась с бутылкой французского коньяка и двумя бокалами. «Ах, Петр Иванович, — заговорил Миронов дрожащим фальцетом, подражая Мими, — если жизнь так к нам не справедлива, подсовывая на пути негодяев, то давайте выпьем за закалку наших характеров и душ». Она разлила коньяк по бокалам и протянула мне один из них, — продолжил мужчина обычным голосом. — Чокнувшись, я выпил, а дальше все. Полная чернота и пустота. Очухался я на следующие сутки ближе к ночи в гостиной, лежа на полу. Не буду тебя терзать полным рассказом о мытарствах со здоровьем, поведаю одно: Мими, исчезла. — А блюстители порядка? — подал голос Райский. — Они обозначились громким стуком в дверь и воплями «откройте, полиция», когда я отпаивался кофе. Испугавшись, я побросал в саквояж свои пожитки и через черный ход покинул дом. Петляя, как заяц, по городу, добрался до вокзала и запрыгнул в первый попавшийся поезд, идущий на север. А там, трясясь в вагоне третьего класса, уразумел: скорей всего, в дом ломились ряженные, нанятые вами. — Почему? — Заднюю дверь никто не караулил. — И после этого ты уверовал, что мы с Мими действуем заодно? — прищурившись, протянул Райский. — А как иначе я мог решить? — Логично, — кивнул Вадим Григорьевич, — просто так от денег никто не отказывается. Теперь вот тебе мой рассказ: в день сборов эта бестия пришла ко мне и прожужжала уши о том, какой ты хороший. Я, грешным делом, подумал: не благословение ли она от меня желает. На данную тему хотел переговорить с тобой, но не успел, закрутился. Обратно ехал с этой мыслью, однако вместо вас меня встретили пустые стены. А позже облава. — Знаешь, Вадим Григорьевич, сдается мне, никуда эта плутовка из города не съезжала, а сняла поблизости где-то апартаменты и наблюдала за нами, насылая по очереди ряженых полицейских, чтобы мы убрались оттуда куда подальше. — Миронов, на выход, — загремели ключи, и скрипнула дверь камеры. За разговором ни Райский, ни Петр Иванович не заметили, как к клетке подошел дежурный. — А я? — спросил Вадим Григорьевич, провожая взглядом уходящих. — А вы сидите пока, на вас распоряжения не поступало, — проговорил охранник и захлопнул дверь.***
Проследив взглядом за спиной профессора, пока та не скрылась за поворотом, Коробейников вытащил из кармана флакон и, выдернув пробку, выплеснул содержимое на землю. Он не собирался передавать какие-либо сведения по этому делу. Антон Андреевич это твердо решил для себя, но и ехать в глухую сибирскую деревню у него тоже не возникло ни малейшего желания. Конечно, он мог поговорить с начальством, однако его заранее пугали две вещи: первая, реакция Якова Платоновича на его молчаливое согласие, и вторая, возможные неприятности для самого начальника. Константин Леопольдович дал ясно понять, что ни перед чем не остановится, а Штольман откровенно резок с теми, кто хочет больше, чем позволяет закон, несмотря на регалии и положение. Оттого вопрос «что делать», оставался насущным. — Вот же досада, — посетовал Коробейников и услышал звонкие звуки скрипок и гитару, веселый смех и животный рык, перекрывшие спокойный гул голосов, властвовавший над столиками в кафе. Развернувшись, он увидел толпу цыган, идущих по улице, и вытворяющих разнообразные трюки. Несколько мужчин играли на скрипках, а мальчишки рядом с ними приплясывали вприсядку, красиво выставляя ноги вперед. Чернявый парень лет четырнадцати ловко жонглировал, подбрасывая вверх несколько разноцветных кеглей, заставляя их друг за другом вертеться в воздухе. А чуть поодаль двое дюжих молодцев несли деревянный щит с намалёванным посередине яблоком, и девица в белой блузе с оборками и пестрых юбках на ходу метала в него ножи, разя цель. Еще мимо Коробейникова прошли, точнее, проплыли три черноволосые молодки, они, расправив цветастые платки на плечах и отклонив хорошенькие головки павами, приплясывали вокруг гитариста, что-то громко напевая на своем цыганском языке, вливаясь в общую какофонию звуков. Апогеем шествия был большой медведь, идущий на задних лапках, ведомый старым цыганом. Нахлопавшись вдоволь, Антон Андреевич решил: ему пора вернуться в управление, хоть он и не нашел ответа на вопрос, как ему быть дальше, и не выполнил распоряжение Штольмана. До встречи с Лужиным он обошел вскрытые склепы и поговорил с женщинами, работающими у отца Федора. По его мнению, они должны были знать обо всех творящихся делах на погосте и людях, обслуживающих его. Но, увы, старушки оказались не у дел, и сами с жадным интересом засыпали его вопросами. Нехотя поднявшись со стула, он вышел из кафе и побрел по улице, неосознанно затягивая время до встречи с любимым начальником. Однако сколько веревочке не виться, а конец — все одно будет. Так и его дорога закончилась. Он все же очутился возле родного управления. И вдруг приметил подле крыльца смутно знакомую парочку. Высокого молодого человека в модном летнем костюме и с той счастливой внешностью, о которых грезили все женщины. Платиновыми, слегка вьющимися волосами, гладким лбом, выразительными зелеными глазами и пухлыми, алыми, словно подкрашенными губами. И миниатюрную белокурую барышню в желтом платье. Бледную лицом, но очень хорошенькую, с голубыми, широко распахнутыми глазами. Молодые люди были чем-то неуловимо похожими друг на друга, и Коробейников решил, что это брат и сестра. Поравнявшись с ними, Антон Андреевич прислушался к жаркому спору между ними. — Татьяна, я не хочу, чтоб меня сочли умалишенным, явись я под очи начальника полиции Штольмана вот с этим, — возмущенно произнес парень, тряся в воздухе сложенным листом дешевой коричневой бумаги. — И с чего ты только решила, что это важная улика, а не просто мусор, выброшенный кем-то за ненадобностью в склепе? — Интуиция, ты знаешь, Евгений, мою чувствительность и способность предугадывать события. Вспомни, как в Париже я не отпустила тебя в грозу на улицу, и ты избежал удара молнии. Еще «Фигаро» упоминала об этом происшествии. — Газета писала, что случайного прохожего поразил небесный разряд на улице Монмартр, а не о том, что именно ты предсказала такое событие, — с улыбкой опроверг слова девушки Евгений, легонько щелкая ее по носу. — Но и самомнение у тебя, сестричка. — Не занудствуй, братишка, — капризно протянула девушка и легонько ударила его по руке. — Я все равно права, и ты сейчас же пойдешь со мной. Яков Платонович должен узнать… — Что моя сестренка положила на него глаз, а если ей чего-то захотелось, то непременно она добивается этого, пуская в ход любые средства, — перебил Евгений Татьяну. — Однако в этот раз давай без меня, — и парень вложил в руку сестре листок. — Мне надоело наблюдать одно и то же каждый год. Сначала ты загораешься, как свечка, и всеми правдами и неправдами завладеваешь вниманием кавалера. Затем вертишь им как хочешь, а месяца через два тяготишься его присутствием и чуть ли не беснуешься при упоминании его имени. Мне же приходится отгонять несчастного от тебя чуть ли не палками, нарываясь на дуэль. — И что с того, я должна же как-то развлекаться, — капризно надула губы девушка. — Братик, ты же сам ничем не лучше меня, — она сердито взглянула на юношу, и Коробейников вдруг отметил, как лицо барышни утратило все очарование. Ее большие голубые глаза превратились в маленьких щелочки, а пухлые губы вытянулись в тонкую нитку, и от нее повеяло неприкрытой злостью. — Вспомни-ка пани Агнешку, нашу соседку в Польше. Бедняжке ты так задурил голову, что она чуть жизни себя не лишила, узнав, что помимо нее, у тебя сердечная переписка с пани Марусей, а молодая вдова Мосвиль в Париже или Марику в Италии. Я так долго могу забавляться, перечисляя твоих прелестниц, а еще забавней станет, если о них бабушка узнает. Ты идешь со мной? — с ехидцей улыбнулась барышня. Антон Андреевич решил вмешаться, боясь, что молодой человек затеет ссору и они уйдут, так и не раскрыв никому содержание найденной бумаги. «А вдруг там и правда что-то нужное», — пронеслось у него в голове. — Добрый вечер, господа, — подходя ближе к молодым родственникам, вежливо поздоровался он. — Я Антон Андреевич Коробейников, помощник господина Штольмана. И прошу меня простить, что вмешиваюсь, но я заметил, что вы долго стоите возле управления и не решаетесь войти внутрь. У вас что-то произошло? Я могу помочь? — Вы нет, — совершенно невежливо окинула его взглядом девушка, наморщив нос, — господин Штольман — да. Проведите нас к нему. — Сделайте одолжение, — произнес Коробейников и, открыв дверь приглашающе, махнул рукой, стараясь не показывать, как ему обидно от такого обращения. — Надеюсь, начальник на месте, — и проведя их по залу общей работы, толкнул дверь кабинета. Войдя, он встретился взглядом с Анной Викторовной, а потом с ее отцом. — Вечер добрый, — поздоровавшись с ними, он посмотрел на Якова Платоновича. — Господин Штольман, я к вам посетителей привел, говорят, у них что-то важное для вас, — произнес он. — Да, да, — в кабинет вошла Татьяна и быстро подошла к сыщику. — Яков Платонович, я просто не могла усидеть на месте, когда услышала, что брат унес улику из склепа. Вы знаете, я большая поклонница детективов и моя страсть — Артур Конан Дойль и Эдгар Аллан По, — затараторила она, стреляя глазами, смотря то вниз, то вбок, то вновь в лицо сыщика, при этом застенчиво улыбаясь. — В книгах утверждают, что любая, даже незначительная вещь может помочь в расследовании, это правда? — она доверчиво заглянула в глаза Штольмана и коснулась его руки. — Вы совершенно правы, Татьяна Владимировна, — подтвердил Яков Платонович, целуя ручку посетительницы. — Романы в этом вопросе не лгут. — Ой, как славно, что реальность и вымысел идут рука об руку, — чуть ли не прыгая от радости, протянула она хозяину кабинета бумагу. — Господи, мне сейчас дурно сделается, так это все приторно-приторно, — вдруг до уха Коробейникова донесся тихий всхлип Анны Викторовны, и он испуганно дернулся, желая помочь девушке, но, приглядевшись, успокоился. Барышня Миронова казалась вполне здоровой, только ее щеки пылали пунцовым цветом, а глаза, обращенные на Штольмана и Татьяну Владимировну, выражали плохо скрываемый гнев. — Антон Андреевич, ознакомьтесь и после прочтения доложите свои соображения, — мрачный голос Штольмана и шуршание бумаги отвлекли его от созерцания лица барышни Мироновой. — Да, да, конечно, — повернувшись к начальнику виновато проговорил он и, поспешно взяв лист, дабы больше не вызывать раздражения у Якова Платоновича, заскользил по коряво написанном строчкам. «Здравствуй, Роза, любимая, — гласила послание. — Опасения тюремного врача оказались верны, у меня открылась чахотка, и дни мои сочтены. Ты не горюй обо мне сильно, а если захочешь помянуть, то приди на старое кладбище и поплачь над домовиной, укрытой во тьме склепа, венчанного ангелом. Урони три слезинки в изголовье и обрети спокойствие и счастье. Твой навеки, Захар». — М-да, незатейливо, — пробормотал он. — Если захочешь меня помянуть, то приди на первую попавшуюся могилу и поплачь. Что сказать, дикие люди, — рассудил он и тут дверь открылась, и Ушанкин ввел Петра Ивановича. — Арестованный Миронов доставлен, — зычно проговорил дежурный.***
Петр Иванович, шагнув в кабинет, оказался среди многочисленной публики. В комнате помимо хозяев и его родственников, еще наблюдались миниатюрная блондинка в желтом платье с кружевными оборками, повисшая на сгибе локтя сыщика и самозабвенно чирикающая о чем-то тому на ухо. И какой-то молодой человек, тихо стоявший в стороне, возле окна. А в глубине кабинета, возле стола Штольмана на стуле сидел Ребушинский с оттопыренными ушами, ловивший каждое произнесенное слово. Невооруженным глазом Петру Ивановичу было видно, как барышня в оборках ищет симпатии у Якова Платоновича. Играет очами, губками и отточено верными движениями демонстрирует соблазнительные части не по годам развитого тела. «Конфетка, — мысленно облизнулся он. — Приволокнуться, что ль, за ней и тем самым помочь племяннице избавиться от внезапно образовавшейся соперницы», — призадумался Петр Иванович и от удивления чуть не открыл рот. Штольман то ли в задумчивости машинально, то ли нарочито показательно своей широкой ладонью накрыл изящные пальчики собеседницы. При этом его лицо оставалось безэмоциональным, под стать посмертной маске. «Вот тебе раз», — промелькнуло у него в голове, и он приобнял подбежавшую к нему племянницу. — Дядя! — Петр! Два родных для него голоса прозвучали почти в унисон, и он, чтобы показать муки раскаяния, уронил голову на грудь и тяжело вздохнул. — Простите, так получилось, — ему было немного стыдно перед ними за свою несдержанность, вылившуюся в безобразную драку на улице. — Еще скажи: он первый начал. Право слово, ты как ребенок, — ворчливо заметил брат. — Яков Платонович, так что я могу забрать Петра? — спросил он у сыщика. — Петр Иванович, — строго изрек Штольман, отвлекаясь от беседы с посетительницей, — вы свободны. Но из города прошу пока не уезжать и в ближайшие дни заплатить штраф. — Штраф?! — удивленно поинтересовался младший Миронов и посмотрел на брата. — Да, штраф, — подтвердил Виктор Иванович. — И в этот раз за проделки тебе самому придется платить. — Ну что же, я постараюсь найти деньги, — кивнул младший Миронов и, взяв Анну за руку, увидел на ее безымянном пальце огромный перстень. — Аннет, ангел мой, а скажи-ка, откуда у тебя это безвкусица на пальчике? Я пропустил твою помолвку, пока пребывал под арестом? И он понял, что за спектакль сейчас разыгрывал Штольман. — Господи, я о нем совсем забыла, — растерянно пробормотала девушка, и ее лицо просияло улыбкой. — Яков Платонович, вы не уделите мне толику вашего времени? Я хочу все пояснить вам. — Незачем, мне и так все ясно, — резко ответил сыщик девушке. — Господа, я больше не смею задерживать вас. Всего доброго. Однако взметнувшиеся вверх и сложившиеся в районе груди руки племянницы дали понять младшему Миронову, что Аннет закусила удила и не намерена отступать. — Яков Платонович! — строгий голосок родственницы подтвердил его догадку. — Вы сегодня будто твердо решили для себя быть со мной крайне невежливым. Почему вы не желаете выслушать меня? Разве я многого у вас прошу? — Аннет, поехали домой. Я так устал, жутко голоден, пожалей своего старенького дядюшку, — скорчив рожицу, Петр Иванович обхватил девушку за плечи и направил ее к выходу. — Дядя! — резко дернувшись, Анна попыталась выдернуть из рук родственника. — Я… — Послушай меня, девочка, — тихо проговорил он, выводя племянницу из кабинета на улицу под легкое дуновение ветерка, надеясь остудить ее буйную голову. — То, что ты сейчас собираешься сказать ему, никаким образом не возымеет действия. Штольман тебя не услышит, его разум застила ревность, и она властвует над ним. Сейчас он намеренно глух ко всем словам. Дай ему время разобраться, и он сам будет искать твоего внимания. Поверь тому, кто не первый год принимает участие в забеге под именем любовь. — Дядя, я должна сейчас ему объяснить, что слух о помолвке всего лишь огромное заблуждение, а перстень — досадная случайность, — чуть не плача воскликнула девушка. — Это все Олимпиада Тимофеевна! Это она привезла в дом Пустозванцева и объявила его моим женихом. А я, я не предавала его и не отказывалась от своих слов. Он должен об этом узнать немедленно, — и девушка, рванув назад, носом уткнулась в грудь отца, выходящего из дверного проема. — Анна, объясни мне, что ты устроила в кабинете Штольмана?! Что за поведение, если бы твоя мама находилась там, то она сгорела бы со стыда! Я решительно отказываюсь понимать! — взбешенно произнес Виктор Иванович и, отстранив от себя дочь, заглянул ей в лицо. — Ты уже не маленькая и должна знать, как подобающе вести себя в обществе. — Вот именно, Виктор, что она уже далеко не маленькая, — пробормотал младший Миронов, поражаясь слепоте брата. — Что ты этим хочешь сказать? — тут же ощетинился Виктор Иванович, расслышав упрек. — Поехали домой, я есть желаю, у меня с утра маковой росинки во рту не было, — ушел от ответа Петр Иванович, не желая конфликтовать, так как знал: несмотря на все заявления брата, Анна в его душе остается маленькой девочкой. — Мы не домой, нам в больницу к доктору Милцу нужно, чтоб снять этот перстень, — и старший Миронов взмахнул рукой, подзывая своего кучера, ждущего их. — Подожди, дай сначала я попробую, — остановил брата Петр Иванович и, подведя понурую Анну к фонарю, выплел из ее косы тонкую шелковую ленту. Девушка протестующе пискнула, но заинтересованно замолчала, увидев, как дядя, завладев ее рукой осторожно протиснул свой трофей под золотую безделушку. Вытянул один конец ленты на себя и обмотал его вокруг нижней фаланги. Потом взялся за незадействованный кончик. Пригнув его к пальцу, надавил на перстень, заставив тот немного съехать, и резко дернул вниз. И — о чудо — ненавистный подарок покинул палец.
