mockingbird

      Сколько я себя помнила — в комнате у мамы всегда царил полумрак.       Она всегда говорила, сначала поджигая почти отсыревшей спичкой сигарету, а после толстую бардовую свечу, что темнота приносит ей успокоение, в отличии от яркого и назойливого дневного света. Что с наступлением темноты в её жизнь приходит долгожданная тишина и моменты необходимого уединения. Мне всегда становилось грустно из-за этих слов и я опускала голову вниз, прячась за длинными светлыми волосами, что при огоньке свечи совсем казались тонкими и почти прозрачными, стараясь не показать своих слёз. Но мама замечала… конечно же, она замечала. Она всегда замечала, ведь мы всегда были с ней только вдвоем… в небольшой комнатушке, всего шесть на четыре метра, ютились с ней не только мы, но и вся наша жизнь в целом.       За небольшой ширмой, с нарисованными на ней васильками и ирисами, скрывался столик, служивший и моей школьной партой, и кухонным столом, несколько тумбочек, переносная плита и полутораместный диванчик, на котором я спала у стены, упираясь в неё коленками, а мама оставалась на краю — защищать от монстров. В углу комнаты стоял древний, едва живой холодильник, с моими корявыми детскими рисунками, на которых изображала все свои мечты (несбывшихся, по прошествию какой-то части жизни, оказалось все-таки больше) и чередой магнитиков, что маме притаскивала её знакомая с ночной подработки — она всегда сияла нездоровым позитивом, рассказывая про своих новых и новых ухажеров (что редко когда после себя оставляли что-то больше, чем этот самый магнитик или плешивая поездка куда-то за город), пока её широкая улыбка, пропитанная болью и фальшью, чуть ли не отклеивалась с её лица, как самая дешевая картонная маска на новый год.       За этой же ширмой пряталась моя жизнь, мои содранные коленки, шитые-перепрошитые джинсы и ослиное упрямство, что заставляло читать книжки по пол-ночи, делая все дополнительные задания и поглощая любое новое знание, как свежие, только что испеченные пирожки. Мама смотрела на все это со смесью любви и жалости, пряча уставшие серые глаза за длинной, когда-то черной, челкой, а после решительно зашторивала занавеску, зажигая ароматические свечи и опуская на комнату полумрак, что создавался специально накинутым на два высоких, но тонких окна, плотным пододеяльником, которым мы укрывались ночью. В такие моменты моя мама исчезала и появлялась Досия — ворожка и гадалка, что несла то горькую ложь, то сладкую правду всем, кто был готов её услышать и за неё заплатить.       Наша комната, наш дом, имел в себе разных посетителей, но я, даже в детстве, никогда не воспринимала это ни как что-то серьезное, ни как игру. Все приходящие к маме люди представлялись мне глубоко несчастными и печальными людьми, ищущими желанный ответ на свой вопрос, за который они были готовы отдать любые деньги. Были и убитые горем матери, потерявшие своих детей, и сошедшие с ума от одиночества женщины, мужчины, потерявшие всё… обманутые, разведенные, покалеченные, больные, обреченные и утратившие веру. И мама говорила им то, что они хотели слышать и отпускала их с ощущением чего-то легкого на душе.       — Ты знаешь, что это обман. Я знаю, что это обман. Но они… — говорила как-то она, выпуская из окна струйку сигаретного дыма. — Мне хочется верить в то, что хоть на какое-то мгновение я дала им надежду и сделала жизнь хоть чуточку лучше…       Я не понимала маму в её странном стремлении, но никогда не спорила и не задавала лишних вопросов — по её взгляду, в такие моменты потерянному и совсем пустому, понимала, что там, глубоко у неё в душе, что-то болело настолько сильно, что ничего не помогало эту боль заглушить. Может быть хоть тихое, но светлое, «спасибо», давало ей силы вновь и вновь перетасовывать карты и вглядываться в растаявший воск от свечи.       Своё «спасибо» я говорила так же молча, как и «люблю», предпочитая словам поступки. Я готовила ужин, убиралась в комнате, помогала соседям по коммуналке (чаще всего таким образом «зарабатывая» часть ужина, пару монеток или сладкого), а после того, как мне едва исполнилось двенадцать, нашла первую подработку. Мама никогда не ругалась, но и никогда не поощряла — она лишь крепко обнимала меня и целовала тускневшие с каждым годом волосы, думая, что я не замечаю её дрожащих плеч. Она умоляла меня учиться, говорила, что со всем справится сама и едва ли не сваливалась с ног, несколько раз в неделю отрабатывая по несколько суток. Я снимала с неё одежду, укрывала одеялом, оставляла завтрак на столике и, плотно прикрывая дверь, уходила в школу, накинув на шею её любимый лавандовый шарфик.       Так летели дни и года — мы существовали в своем небольшом мире, зная, что там, за его пределами, мы просто не существуем. Мама продолжала работать, я продолжала учиться. На носу маячило окончание школы и поступление в университет, я совсем зарылась в книжки и почти не осознавала, что происходит, лишь иногда чувствуя прикосновения матери, её нежные слова и ощущение постоянно горячего обеда, что она мне подсовывала, вместе с её привычно хриплым, но до боли искренним: «люблю».       В день последнего экзамена, я словно проснулась и открыла глаза. Мы сидели в нашей комнатушке и её заливал солнечный свет — сегодня Досия принимала последнего клиента после обеда и никуда не надо было спешить — что красиво путался в маминых поседевших волосах. Но на губах её была улыбка, когда я, нервно дернув бровью, вытерла с щек крошки от сырников, что приготовила и передала нам баба Тая.       — Ч-что?       — Ничего, — ответила мама, все так же безмятежно улыбаясь, и смотрела на меня во все глаза. — Ты просто у меня такая взрослая уже стала. Красавица.       — Ма-а-ам.       От её комплиментов, всегда искренних и наполненных добротой, я всегда краснела и чувствовала себя маленькой девочкой, а мама лишь посмеивалась, называя мой румянец «спелой ягодкой», что вот-вот хочется съесть. Я дожевала завтрак и, решительно вздохнув, взяла лежащий в углу возле холодильника рюкзак.       — Ну… это последний, — моя нервозность тогда выдавала меня с головой, хотя я очень пыталась её спрятать, всю жизнь, с самого детства, стараясь в этом походить на маму.       — У тебя все получится, — мягко произнесла мама и, обняв меня совсем как ребенок, крепко-крепко, поцеловала в лоб. — Ты у меня умница. Я горжусь тобой.       Я зарделась и уже было хотела съязвить, что «вот завалю все экзамены, посмотрим, как ты это скажешь…», но так и не смогла, поддавшись внезапному порыву чувств. Я знала, что этот день был одним из решающим в моей жизни, а потому сделала то, что всегда давало мне сил — крепко обняла маму, на какое-то короткое мгновение почувствовав себя тем ребенком, которым никогда не была.       — Удачи, — прошептала мама мне в макушку. — Я люблю тебя.       Я лишь кивнула и, глубоко вздохнув, ушла, не оборачиваясь, хотя знала, что она там стоит, как и всегда провожая меня взглядом до тех пор, пока я не исчезну. Но в этот день, всего каких-то пару часов спустя, исчезла она. И её тело на каталке, накрытое белой простыней, провожала уже я.       В тот день её последний посетитель оказался неадекватным мужчиной, что не так давно вышел с зоны, уверенный в том, что его жена ему изменяла. И так оно, по сути, и было — он сел за убийство собутыльника, а выпустили его чуть ли не по чистой случайности — ни одна женщина не стала бы его дожидаться. Но мама решила его поддержать добрым словом, за что и поплатилась. Он убил её быстро, одним крепким ударом, обрушив её голову об край стола.       Я сдала все экзамены, поступила в университет, и больше никогда не вернулась в свою комнату, что по-настоящему была моим домом лишь из-за мамы. Я сжала зубы, потратила наши сбережения на то, чтобы обустроить её могилу и переехала жить в общежитие, где думала начать новую жизнь.       Но вышло не особо — новая, яркая, неизведанная до этого, жизнь вовсе не заменила старую, не снесла все под корень, наполнив её красками… нет, она лишь наслоилась и перемешала яркие цвета с серостью и грязью прошлого, создавая из слов и действий невыносимую какофонию.       Я знакомилась с новыми ребятами, погружалась в их интересы, развлекалась, напивалась и вступала в первые серьезные отношения. Но с каждым днём я просто всё больше осознавала, что эта жизнь словно не принадлежит мне — что я словно воришка, что украл золотое украшение и теперь не знает, зачем оно ему и куда его деть.       Даже когда университет был позади, а на безымянном пальце блестело обручальное кольцо, я все думала о том, что многое в своей жизни я получила незаслуженно.             Мама гордилась тем, что я сдала выпускные экзамены — а я не смогла удержаться на бюджете и на втором курсе переспала с куратором, чтобы закрыть задолженности.       Она любила мои длинные золотистые волосы — а я ненавидела их, потому что они совершенно не подходили мне, в годовщину её смерти обрезав их тупыми ножницами.       Она всегда относилась к людям с добром и искренностью, хотя и уставала, а я не могла принять безвозмездную любовь своего жениха, подсознательно чувствуя, как я использую его лицемерно говоря клятвы у алтаря.       Не думаю, что я когда-либо по-настоящему любила его. Я нуждалась в тепле — и он его дал. Я нуждалась в заботе — и он её дал. Я загибалась от ненависти к себе и одиночества — и он всегда был рядом, обнимая. Совсем как…       Когда это произошло, он мечтал о ребенке, часами рассказывая и мечтая о нашем будущем. Я улыбалась и игралась с его мягкими и волнистыми волосами, пока он дурачился у меня на коленях.       Я была эгоисткой и лицемеркой, но в какой-то момент все-таки осознала, что я больше не могу его так обманывать. И именно поэтому, когда мою машину, из-за плотной стены дождя, на трассе вынесло на встречку, я не сделала ничего.       Лишь закрыла глаза, встречая тьму, как старого друга и наконец-таки почувствовав то самое успокоение, о котором всего рассказывала мама.

***

      Когда я открыла глаза в следующий раз, то я ничего не помнила. Или помнила, но не все и не совсем… вместо мозгов была какая-то каша, а перед чернеющей пустотой век, мелькали то звезды, то грустные белокурые девочки, то крики каких-то детей, то адский скрип металлической махины… машины. То был скрип тормозов моей машины… и то шумел дождь, а не завывал холодный ветер, вперемешку с песком… не так ли?       Сейчас я не чувствовала ничего, кроме ломоты в теле и твердого нечто под спиной. Даже беспокойные мысли и воспоминания о жизни, что влетели в голову словно рой рассерженных пчел, внезапно куда-то исчезли, давая мне возможность сделать неглубокий хриплый вдох. Воздух был влажным и полным сырости, тут же оседая на языке, горле и легких частичками пыли и плесени, отчего сразу же захотелось закашляться, но я, почему-то, этого не сделала, словно этот запах был для меня в порядке вещей (но нет, мы с мамой всегда поддерживали в нашей комнате чистоту, и не давали плесени даже малейшего шанса на выживание). Двигаться отчего-то было трудно, но я пересилила себя и перевернулась на бок, ощущая, как не только скрипит подо мной дерево, но и как непривычно двигаются кости под совсем тонкой кожей. Что-то было не так, очень-очень не так… я явно не лежала в больнице, под капельницами, ловя приход. Здесь было что-то другое, потому я и решилась открыть глаза.       Удалось это с трудом — они разлиплись так, словно бы я много часов провела в коме, теперь нестерпимо покалывая. В помещении было мрачно, голые стены давили, потому я аккуратно села на месте, откидывая с колен что-то, что, наверное, было простынью, и потянулась рукой к глазам, ощущая, как с меня что-то сыплется… грязь, пыль, или… песок?       — Что за… — вырвалось у меня совершенно чужим голосом, отчего сердце сделало кульбит и осталось биться где-то в горле. Меня сковала паника, тут же парализуя и я рвано вздохнула, резким движением откидывая простынь совсем в сторону, и опуская тощие босые ноги на холодный деревянный пол. Все ещё не понимая, что происходит, я сделала несколько шагов по комнате, не замечая, как все вокруг меня вертится, скручивая все внутренности в один комок. На деревянном столе стояла лампа, в которой уже догорал огарок от свечи, но я все-таки смогла заметит в углу (почти как в детстве) у двери, висевшее небольшое зеркало. Что-то кричало в моей голове «посмотри-посмотри-посмотри-посмотри» и я, не в силах противится порыву, ломанулась туда, едва ли не путаясь в длинной белой сорочке, что была на меня надета. Шаг, ещё шаг, третий… комнатушка едва ли была больше пары метров, и вот я заглядываю в мутное, грязное стекло и вижу… совсем не себя.       Вместо золотых волос — черные, вороны, лежавшие на плечах не аккуратно и спутанно. Лицо острое, худощавое и болезненное — такое когда-то давно было у мамы, когда она заработалась и слегла из-за воспаления — и глаза… серые, почти что стальные, похожие на опасное грозовое небо, что вот-вот разразится проливным дождём.       Это была не я. Но в тот же момент… в тот же момент, это была я. Это была моя мама. Это была незнакомка, которую я узнавала через столько болезненных мелочей…       Я не сразу поняла, что кричу. Заметила это в отражении лишь тогда, когда дверь отворилась и моей руки коснулась ручка поменьше — такая же бледная и холодная, но обвивающая мою с такой заботой и любовью, словно пытаясь отдать все существующее в ней тепло.       —… ама… ма…мама! — донеслось до меня словно из-под толщи воды. Тихий голос, почти не слышный, наполненный настоящим страхом. Я усилием закусила губу до крови, отмирая. Не сейчас, не сейчас, не сейчас! Это голос ребенка. Приди в себя! И перевела взгляд вниз, встречаясь с гигантскими, бездонными темными глазами маленького, испуганного мальчугана. Черные лохматые волосы торчали в стороны, острый подбородок, белая кожа, почти что натянутая на кости… но этот взгляд. Продирающий, неугомонный, несущий в себе так много…       Я знала его. Видела не один и не два раза ещё в общежитии, когда мы с ребятами, после очередного учебного дня собирались вместе и включали на ноутбуке полюбившееся аниме, каждый стараясь сбежать от чего-то своего. Каждый на экране находил персонажа, с которым мог себя отождествлять… и пускай «Атака Титанов» не особо для этого подходила, мрачно известная своей особенность убивать дорогого тебе персонажа, в этом всем была какая-то своя ирония… каждый из нас был сломан не меньше, чем эти нарисованные на экране фигурки, и каждому из нас хотелось свободы. Своей свободы.       В свое время мне нежно полюбилась троица из Шиганшины, которую после затмил другой глубокий персонаж, с которым себя ассоциировать было легче всего. Дерьмовое детство, дерьмовая жизнь и неуемная способность выживать в любой жизненной ситуации. Эрен бы сказал «борись», затапливая все своей яростью, а капитан Аккерман бы молча поднял УПМ убитого товарища и продолжил делать своё дело, в который раз собирая своё сердце из осколков, раз за разом превращая его во что-то более извращенное, как в гребанном цирке для уродцев…       Но прямо сейчас передо мной стоял не «лучший воин всего человечества», не человек, способный уничтожить десятки титанов и отправить часть своей души на верную смерть, нет. Сейчас передо мной стоял маленький мальчик, что все ещё не имел ничего, но все ещё не потерял всё. — Леви…