mockingbird

      Ткань — дешевая, грубая, ложилась на тело неудобно, заставляя то и дело одергивать рукава нижней рубахи, в моей попытке привнести во все происходящее хоть какой-то минимальный комфорт. Корсет затянулся, на болезненно-тонкой талии Кушель, очень просто, а вот с маленькими пуговичками, и не менее мелкими разрезами для них, пришлось повозиться — в, и так мрачной комнатушке, было темнее обычного, ведь в Подземном городе все еще была «ночь», которая искусственно создавалась её жителями плотными тканями и одеялами на окнах. Это напоминало мне о собственном детстве и шторке, что делила наши спальные места с мамой и зал, где она принимала клиентов, с одним только исключением — там у нас были большие, старые окна, с деревянными рамами, что, казалось, ловили собой все солнечные лучи. Здесь же было небольшое окошечко, замасленное, от вечных испарений уличных свечей, тусклое, из плотного стекла (чем-то напоминающего мне пивную бутылку), почти не пропускающего даже искусственный свет.       На кровати, совсем рядом, в зыбком, неспокойном сне, заворочался Леви и я обернулась к мальчишке, аккуратно коснувшись его чёрных волос длинными пальцами, что все ещё временами подрагивали от слабости. Маленький Аккерман нахмурился, но от моего «тш-ш-ш», немного расслабился и перестал крутиться, успокаиваясь и чувствуя, что я — мама — рядом. Я позволила себе вздохнуть и присела на корточки перед постелью, совершенно не обращая на зашуршавший подол юбки, теперь распластавшейся на полу, вглядываясь в лицо маленького Леви и вспоминая.       С того момента, как я открыла глаза… здесь, по моим подсчетам прошло почти полторы недели, шесть дней из которой я практически не могла встать с кровати, не говоря уже про то, чтобы пройти несколько шагов за пределы нашей коморки, что называлась комнатой, а Леви и того считал домом. И все это время я думала, радуясь, что хоть это было мне по силам — что мой разум, моя память и сознание, остались со мной, иначе бы я просто уверовалась в том, что абсолютно сошла с ума… но все говорило о реальности происходящего. И если слабость в теле можно было бы объяснить медикаментами, что мне славненько дают в лечебнице, а мальчишку приписать к глюкам, адекватная часть меня все же настаивала на том, что все ощущения, звуки, запахи и прочее, приписать к выдумке будет куда сложнее. Что, даже если я не в психушке, а просто в коме после аварии, вряд ли бы мой умирающий мозг выбрал себе «во спасение» именно эту картину. Все говорили, что перед смертью люди видят своих родных, летят на свет и навсегда остаются в лучшем из миров — а никак не оказываются в месте, категорически этому не соответствующему. Тут не было света, банальных удобств, канализации или мало-мальски свежей еды, зато дизентерии, болезней, бедности и плесени хоть залейся.       А ещё тут был Леви.       Маленький, худенький, загнанный в самую глубокую яму и обозленный на этот чертов мир, Леви.       Тот самый Леви, что поправлял жалкое подобие подушки, укрывал тонким одеялом, таскал похлебку, пропадал где-то целый день (я постоянно спала, даже когда пыталась оставаться в сознании: видимо мой стресс совсем измотал и так уставшее тело Кушель), а после возвращался, клал хлеб (почти что мягкий и свежий) на стол и забирался на постель рядом, сворачиваясь клубочком, и тут же вырубаясь, уже не чувствуя моих прикосновений и не слыша тихой песни, что иногда прерывалась моими всхлипами. В сердце — едва, но упорно, бьющемся, с каждой секундой разгоралась яркая и согревающая любовь к этому мальчонке, буквально заставляющая меня жить и бороться.       Сначала пришлось выдирать свое сознание из липкой, приятной, но будто бы наркотической, дрёмы — словно бы весь мир, все существование говорило мне: «спи, Кушель, спи…», подсыпая в глаза песка или глины, слепливая их воедино. Тело наливалось свинцом, опуская веки, но я, каждый раз, когда Леви аккуратно прикрывал за собой хлипкую дверь, упёрто приподнималась на кровати и спускала ноги на холодный пол, стараясь ощутить хоть что-то. Всё, что угодно. И я начала прислушиваться к самой себе, пытаясь примириться и осознать — теперь все это на самом деле я.       Мутное небольшое зеркало изо дня в день показывало одну и ту же, совсем не утешительную, картину — совсем бледная кожа, впалые щеки, обтянутые кожей кости. В гроб людей краше кладут, чем сейчас выглядело моё (теперь моё, нужно было к этому привыкать) тело. Несмотря на все попытки Леви, я понимала, что этому телу, неведомо как выбравшемуся из болезни, необходимо восстанавливать силы нормальной едой… да и мальчонке не мешало бы есть что-то кроме похлебки и черствого куска хлеба, а потому в себя нужно было приходить быстро, дабы не подхватить ещё какой заразы — не думаю, что у Вселенной очередь из душ, что горят желанием попасть в этот мир, но и я, честно говоря, пока что не горела желанием вновь исчезать в небытие. Потому принялась думать. И двигаться.       Так, словно то ли слыша мои мысли, то ли поджидая удобного момента, на восьмой день в комнату, сразу после ухода Леви, постучался «старик Карл». Точнее так его называл мальчишка — до старика, сильному, крепкому мужчине лет сорока пяти, было далековато. Дверь он открыл сам же, сразу после нескольких крепких ударов большими кулаками (наверняка ими же он выбивает и деньги с должников или ещё каких неугодных), зайдя в комнатушку одним слитным шагом и почти сразу же её заполнивший. Он что-то перекатил во рту и сплюнул в сторону, совсем не глядя на моё, брезгливо перекосившееся, лицо, после чего оглянул пространство и цокнул.       — Мальчишка твой, — начал он без предисловий, наконец-таки переведя взгляд на меня. От этого стало не по себе, зато мне тут же вспомнилось, как именно Кушель пыталась заработать на жизнь… но то, что Карл произнес после, заставилось внутри все замереть от беспокойства. — Начудил.       Я привстала на локтях, отчего простыня спала на колени, обнажая тонкие ключицы. В комнате было прохладно, сейчас, из-за открытой двери наконец-то появился сквозняк, но меня это особо не волновало, в моей голове существовали лишь мысли о Леви и каких-то проблемах, куда мальчишка успел вляпался… Когда только успел? Только же вышел… В голове тут же, услужливо, возникли воспоминания о том, как именно суждено было пройти всему детству Леви…       — Что случилось?       — Пытался своровать. Попался, — я потерла кольнувшую грудь и встретилась с насмешливым взглядом мужчины. — Я вытащил, даже розгами не прилетело. Шальной он и шустрый, а дикий, как химера…              — Спасибо, — искренне произнесла я мужчине, склонив голову. Поблагодарить его, все же, стоило, хоть и от самого Карла меня мутило. Он оставался непонятной горечью на языке и явно не был добряком, решившим помочь просто так — лик прожжённого торгаша и человека, привыкшего руководить другими, был отпечатан на его кривоватой ухмылке и шраме, рассекающего бровь. Кушель очевидно трясло в его присутствии — и это я тоже решила не игнорировать, как и заострять его внимание на том, что, назвав Леви химерой, он почти что попал в точку. — Где он сейчас?       — На кухне. Помогает чистить казан, да только толку от него особо нет, ручонки то хилые. Хельга настояла, не дала в погреб сослать, тоже дурная баба, — произнес Карл и, покачав головой, достал из кармана маленький мешочек, вытащив оттуда что-то, похожее на комочек грязи. Он засунул его в рот, пошевелил языком и успокоился, продолжив говорить. — Пацану рука крепкая нужна, мужская. А то подохнет таким темпами, будешь ему на гробик собирать, чтоб собаки тельце не растаскали по всему городу, это тебе не титаны, долго косточки обгладывать будут, а у него их ишь сколько…       Я решила не вмешиваться с заверениями, что у самого Карла их не меньше, и что им бы собаки полакомились куда охотнее — особое внимание уделив мясистому заду и животу — а лишь обрадовалась незнакомой мне (но может знакомой Кушель) Хельге и её настоянию. Леви и впрямь не протянул бы долгое время в подвалах, в которых плесень наверняка была ещё хуже, чем здесь. Мальчишка и так постоянно кашлял и жаловался (точнее морщился и избегал вопросов) на головную боль. Карл, про которого я почти забыла, вновь внезапно заговорил, гуляя холодными и циничными темными глазами по моему телу.       — Да и от тебя толку сейчас не особо, Кушель.       Его голос буквально упал на несколько градусов и он, казалось, стал ещё ближе ко мне и больше в размерах, пару раз толкнув носком своего ботинка ножку кровати. Я крепко вцепилась в простыню, стараясь не выдавать страха, хотя горло схватило спазмом. Прямо сейчас он пугал меня, показывая своё настоящее лицо, потому что имел власть. Над Леви. Надо мной. Над моим… телом. В сознание тут же лавиной ворвались картинки, ощущения и воспоминания этого тела, от которых тут же захотелось вывернуть, и так пустой желудок, наизнанку.       Гадкое мужичье, с грязными пальцами, мерзкими прикосновениями и вонючим дыханием, что касались, сжимали белую кожу до синяков, вжимавшие в себя, тянущие за волосы, кряхтящие, посмеивающиеся, кидающие монету в «общий счет», как подачку, пошло облизывающие губы и говорящие сальные шутки. «Короли» подземного мира, показывающие свою силу лишь над теми, кто не может им ничего противопоставить.       Отвращение и ненависть к ним вспыхнула перед глазами яркой вспышкой, прогоняя по крови, неведомое до того, пламя. Никогда. Они больше никогда не коснутся меня так.       Неведомые мысли словно вплавились в мозг, придавая сил, отчего пальцы, сомкнутые на простыне, сжались чуть сильнее. Я выберусь, выберусь с самого дна, заберу с собой Леви и мы убежим. Наверх, прочь, подальше отсюда, научимся охоте и будем жить вдвоем, я сделаю все…       — Я теряю свои деньги. Как долго?       Но стальной голос Карла привел меня в чувство и вернул на «землю». Я не выберусь… по крайней мере, точно не сейчас. Сейчас у меня нет на это сил. Нельзя поддаваться эмоциям и позволять ими руководить твоей жизнью, особенно в таком положении… не с Леви. Мальчишка, и так работавший с утра до ночи, не знающий настоящего детства и вкуса свежего хлеба, не должен был сдохнуть в сточной канаве или быть сожранным титаном, из-за непутевой «матери». Только не Леви.       Леви должен был окрепнуть. Встретить Кэнни, друзей и Эрвина.       Леви должен был потерять все, чтобы обрести больше и стать тем, кто доживет до самого конца. Тем, кто положит всему этому конец.              Но… я вспомнила черно-белые странички манги, с разбитым, поломанным, капитаном Аккерманом, что остался совершенно один на этом свете, похоронив всех, кто когда-либо был в его сердце. Должен ли Леви проходить через все это ещё раз? Должен ли видеть жестокие смерти, чтобы стать тем, кем ему суждено быть?       Или я смогу все исправить? Показать ему то самое «счастье»? Увидеть, как он растет, научить улыбаться, стать опорой…?       Стать тем, кем я никогда не являлась в своей жизни? Жить не эгоистично, со смертью мамы потеряв всё, а ради… кого-то?       Для чего мне был дан этот шанс на самом деле?       — Я ещё не полностью оправилась, — сквозь зубы забормотала я, пытаясь заставить уставший, словно заросший паутинной и заблудившийся в лабиринте, разум Кушель, думать и работать быстрее. Сейчас у меня не было времени на то, чтобы жалеть себя или то, что я навсегда потеряла. Настала пора думать о том, что я могу сделать для того, чтобы история не повторилась. Ни моя, ни Леви. Срочно нужен был какой-то план, какой-то выход, срочно…       — Тц, — опять сплюнул Карл, и, подойдя одним слитным движением, крепко уцепил пальцами мой подбородок. Запахло табаком (так вот, что он засунул в рот), палённым жиром и, почему-то, сладким женским парфюмом, от которого почти что выворачивала на изнанку. Он повертел мою голову из стороны в сторону, и отпустил, повторив: — как долго?       Его голос больше не был таким острым (видимо Кушель действительно приносила мужчине не мало… денег), и я, узрев эту «слабость» и возможность уступков, ухватилась за свой шанс, решившись просить.       — Болезнь медленно проходит, — произнесла я, но тут же заглянула мужчине в глаза, пока он не успел разозлиться, коснувшись его руки своими пальцами. Хватка на подбородке ослабилась. Несмотря на нечеловеческие условия и жизнь, кожа Кушель все ещё оставалась мягкой. За эти дни я успела понять, как на самом деле Леви любит прикосновения. — Пожалуйста, Карл. Позволь мне пока поработать на кухнях, пока я не приду в себя. Обещаю, я…       — Ты нужна мне как Олимпия, а не как кухарка. Там ты бесполезнее своего щенка. Ты должна делать то, что можешь лучше всего — клиенты тебя требуют.       Снова накатила ярость и тошнота, воспоминания о сальных пьяных улыбках, порченных зубах и вседозволенности что позволяли себе эти… мрази. Возвращаться в эту грязь, даже в нынешнем положении, не хотелось до паники. Я подняла взгляд на Карла, что до того от него прятала, и посмотрела цепко. Таким как он, неинтересно ничего кроме лишней монеты и ощущения власти… он держит Кушель, потому что она прибыльная, и потому что именно её хотят, ее покупают, именно с ней можно вести себя как хочешь, ведь она готова пойти на что угодно, ради сына…       Но Леви не нужна мать, что загнала себя до смерти ради него. Мальчишке нужен кто-то, кто будет жить ради него, несмотря ни на что. Несмотря на все невзгоды и подлый рок, что путался между линий на ладонях, перечеркивая жизнь и судьбу. Леви нужен был кто-то, кто сможет перечеркнуть судьбу и я, кажется, знала, с чего можно начать.       Аккуратно, но твердо, отодвинув мерзкие пальцы Карла я отодвинулась к спинке кровати и постаралась сесть ровно, чтобы выглядеть лучше и увереннее.              — Что если… — прочистив горло, чтобы голос звучал чище, начала я, но была перебита хозяином места и его насмешкой.       — Что? на тебя внезапно свалится мешок с золотом? Не пудри мне мозги, Кушель. Либо ты отрабатываешь жилье и еду, либо вы с щенком ищете другую крышу. А уж поверь, это не так и легко в нашей дыре.       Я сцепила зубы, понимая, что хамить ему точно было не вариантом, но и быть проституткой… В мой же голове возникла другая идея: до безумия глупая, немного сумасшедшая, но простая, теплом напоминающая о маминых руках, мягко тасующих большую колоду карт.       — Что если я смогу заинтересовать новых клиентов? Приведу их сюда, к тебе. Выпивка… — следующее слово застряло в горле, но я заставила себя его произнести, — девочки.       Карл стал чуть более заинтересованным, хотя пробежался по мне оценивающим взглядом, в котором все ещё читалось больше издёвки, чем какой либо серьезности.       — Ты? Кушель… — начал он, но теперь его перебила именно я.       — Клиенты принесут тебе деньги. Даже больше, чем обычно. Я смогу. Заинтересую. Доверься мне один раз, всего один. Если нет… я… отработаю, пожалуйста…       Лобызать перед этим человеком не хотелось, не хотелось показывать ему своей слабости и быть покорной, давая ему власть, но я все равно склонила голову, сцепив пальцы в замок и надеясь, что за спутанными черными волосами он не увидит моей непримиримости и ярости. Прося не за себя. За Леви.       — Бесплатно отработаешь потраченное время, — произнес Карл, цокнув и, поглядев ещё пару секунд на мое сгорбленное тело, хохотнул, едва слышно произнеся «совсем сбрендила», после повысив голос. — Ладно, уговорила, болезненная. У тебя пять дней, чтобы твой «план» выгорел. Нет, готовь свой ротик, кое-кто по нему уже соскучился, — и ушёл восвояси, посмеиваясь. Хлипкая деревянная дверь хлопнула и задрожала. Со стены посыпалась влажная крошка.       Вот так и началась моя новая жизнь.       После разговора с Карлом я сцепила зубы и начала восстанавливаться, через силу толкая безвольное тело Кушель, заставляя ходить себя и делать больше. Вернувшийся, позднее обычного, Леви, в тот день застал меня сидящей на полу и кромсающей ржавыми тупыми ножницами, черные тонкие локоны. Умный ребенок, пусть и испугавшийся на секунду (я видела это в отражении, но не нашла в себе сил извиниться, чувствуя, как от пролитых за день слез, горит горло и легкие), выхватил из дрожащих рук ножницы и обнял, прижимая к своему худощавому тельцу. Его маленькие ручки гладили меня по голове и он бормотал что-то о том, что все исправит, что всегда будет рядом и никогда не уйдет. Я лишь обняла его в ответ, чувствуя косточки под тонкой бледной коже, поклявшись.       — Мы все исправим, Леви. Вместе.       Я наконец-то вынырнула из воспоминаний и аккуратно коснулась растрепавшейся челки у спящего мальчишки. Сегодня у Леви был «выходной», который мне помогла выбить у Карла пышногрудая и сердечная Хельга, потому я решила дать мальчишке выспаться, перед тем, как тянуть его в город, исполнять свой «невероятный план» по подчинению этого мира. Поправив на острых плечиках ткань, служивую одеялом, я, поддавшись какому-то желанию, мягко коснулась бледного лба губами, оставив поцелуй. Леви вздохнул и, о Господи, едва заметно улыбнулся, расслабившись. Дыхание ребенка выровнялась и я понадеялась, что он проспит крепким сном хотя бы еще несколько часов. Сама же я отошла к двери и аккуратно прикрыла её за собой, отправляясь на кухню — Хельге хотелось помочь, в благодарность, да и урвать Леви на завтрак что-то более питательное, чем просто похлебка из помоев, тоже было не лишним.       На нашем крохотном деревянном столике остался лежать клочок пергамента, на котором я выводила пером ломанные буквы (я писала на своём языке, не боясь, что его поймет кто-то другой, ведь, как показала практика, сейчас Леви даже не умеет читать — и, действительно, зачем ему это? Буквы не могли прокормить мальчонку и его мать. Только не в подземном городе) — корявенький план, состоящий из нескольких пунктов, гласил: 1. Срочно найти какие-то деньги. 2. Купить букварь (или его аналог, оказывается, как и Леви, читать по-местному я не умею). 3. Привести себя в форму. Сила Аккерманов? 4. Найти семью Кенни? 5. Поменять сферу деятельности. Найти карты Таро они вообще есть здесь? 6. Выбраться 7. Выжить. 6. Сделать Леви счастливым.       И, засучив рукава, пора было приступать к его выполнению.