bomkkoch

      Небольшое помещение под аппаратуру молчало в темноте, где свет проникал только из-под щели хлипкой двери; на ней даже защёлки не было, закрывалась снаружи только массивным замком. Тесная комната, забитая всем возможным оборудованием: нерабочие усилители, диджей-пульты, катушки кабелей, пыльные колонки, старое пианино в конце комнаты. Пылился десятый год граммофон, от которого были утеряны все пластинки. Воздух пах пылью, грязью и дешёвым алкоголем, банки от которого спрятаны где-то в коробках. Вдалеке, на сцене, грохочут колонки с отстойной музыкой.       Изрядно пьяное тело Сынмина вталкивают в комнату, он спотыкается о какой-то массивный провод, движения до грустного размашистые и нескоординированные, но Джисок хватает его за рукав, прижав к стене.       — Да что с тобой? — шипит Квак сквозь зубы, вдавливая чужое плечо в деревянные доски с торчащими по периметру гвоздями. — До выступления час, а ты на ногах не стоишь!       — А тебе какое дело? — его голос сдавленный и глухой, но на удивление уверенный. — Чё ты носишься со мной, как с ребёнком.       Он пытается откинуть чужую руку с себя, молча, победно уйти допить оставленную на улице бутылку, но Джисок сильнее пьяного партнёра и с лёгкостью удерживает его на месте.       — Какое мне дело? Ты себе мозги спиртом расплавил? — он вздыхает, старается не заводиться вновь, это в любом случае провокация. — Ты мой парень, Сынмин. Опустим то, что у нас выступление, я просто очень волнуюсь, смотря на то, как ты себя убиваешь.       Сынмин усмехается, его мажет по стене, и футболка задевает торчащий гвоздь у поясницы; он впивается в кожу, но боль тупая. Хочется курить, но он задыхается от пыли и грязи.       — Оно того не стоит, — Сынмин выпрямляется, откидывая чужую руку от себя.       — Господи, закрой рот, пошли умоешься…       — Зачем мы вообще вместе? — вопрос Сынмина тонет в басах, разъедающих уши со сцены — там сейчас какое-то шоу.       Джисок замирает, это просто провокация, какие Сынмин устраивает на постоянной основе: отголоски манипуляций и неуверенности в себе. Он не должен на это отвечать, Джисок просто сейчас уведёт его в уборную, даст пару лёгких пощёчин, чтобы пришёл в себя, и всё пойдёт как обычно: Сынмин будет долго и много извиняться, может, расплачется в его объятиях, но он соберётся, и они нормально выступят даже с пьяным солистом.       Молчание Джисока развязывает язык Сынмина, и поток гложущих давно мыслей, как ведро холодной воды, выплёскивается без промедлений:       — Я, лично, с тобой потому, что ты удобный, — Сынмин отталкивается от стены, ровняясь с парнем. Он тычет пальцем ему в грудь, чувствуя ускоренное сердцебиение.       — Удобный? Ты что, блять, несёшь?       — А ты? — Сынмин клонит голову вбок, его прозрачные глаза ничего не отражают. — Выступление… Ты всё ещё веришь, что у нас что-то выйдет? Мы никто, Джисок, и ты и я — никто, и по отдельности, и вместе.       Слова жёсткие, без шанса сгладить углы даже неделями извинений, ранящие, полные собственной боли и саморазрушения. Неприятно, но Джисок видит его состояние, понимает, какую суть несут в себе его слова — снова ненависть к себе.       — Блять, прекрати, ты не соображаешь, — Квак пытается схватить его за руку и вытащить из коморки, заставив потом насильно прийти в себя. Он собирается припомнить ему это, когда тот протрезвеет.       — Что, правда глаза режет, да? — Сынмин уворачивается от захвата, еле устояв на своих двоих.       — Чё? Какая правда? Ты в говнище, я не поверю ни одному твоему слову, — брови Джисока искажаются от гнева до отчаяния.       Он понимал, что это отчасти правда, но эта правда значила бы необратимый конец.       — Ты думаешь, я люблю тебя? — его голос становится на мгновение серьёзным, он смотрит ему прямо в глаза из-под своих плывущих. — Я с тобой только потому, что не знал, как по-другому сбежать от матери, от этого места, от самого себя.       — Это не правда, — Квак до последнего будет закрывать глаза. Наутро он готов сделать вид, что этого разговора даже не было.       Это не правда. Сынмин любит его, Сынмин всегда рядом, его Сынмин всегда нуждается в помощи, всегда прибегает к нему в тяжёлые времена и никогда бы не сказал таких вещей. Но Сынмин перед ним сейчас — это сломанный, глубоко непонятый и травмированный подросток. Его романтизированный образ в голове крошится как мел, его любовь и доверие — всего лишь расчёт и циничность.       — Ты устал притворяться, что я что-то значу для тебя? — слова резали глотку, но он усмехается, скрывая дрожь.       — Ты?.. — Сынмин трёт лицо руками, стараясь сфокусировать взгляд на чужом лице, начиная теряться, с кем он вообще разговаривает. — Да… Не думаю, что я чувствовал к тебе что-то. Без тебя просто было тяжелее, без группы, без музыки. Вы просто фон.       Джисок замирает. Ему словно выстрелили в грудь полным магазином без пауз. Шок смешивается с глубоким разочарованием и пониманием, что Сынмин хотел донести до него всё это время. Это был не просто пьяный бред на протяжении нескольких месяцев, это был крик, но его не слышали. И отстранённость, более не скрываемая холодность Сынмина, которую Джисок списывал на усталость, и его отсутствие в школе, на репетициях и в его жизни. Это было предвестником бури.       Молчание кроет куполом с напряжённым воздухом, только гул басов из зала пробивается сквозь стены по вибрирующему полу. Джисок парализован, только глаза сканируют помещение, избегая парня перед собой. Весь гнев, разочарование, слёзы, надежды, попытки наладить отношения и даже забыть всё это рассыпается у ног древесной пылью.       — Хорошо, я тебя услышал, — когда Квак говорит, его голос мёртвый, немного дрожащий, а в глазах душащая боль. — Наша дружба, наши отношения, притворство, да? И я был… удобен тебе. Буду считать это чистосердечным признанием, и просто запомни, что ты разрушил всё сам.       Его лицо в темноте искажается неприязнью, губы дрожат. Джисок уходит, больше ничего не сказав, хлопнув дверью так, что дребезжат динамики, отдавая болью в перепонки, вызывая головную боль. Сынмин остаётся один в полумраке среди проводов и горьких слов в воздухе. Музыка выключается, оставляя звон в ушах.       Он медленно сползает на пол, обхватывает голову руками, его тело содрогается то ли от пьяной икоты, то ли от беззвучных рыданий. Из-за двери доносится приглушённый крик — женский, истеричный, знакомый до кошмара. Голос его матери.       Сынмин вжимается в тёмный угол комнаты, как загнанный зверь. Он слышит, как её голос становится ближе, а пальцы впиваются в тёмные волосы. Он знает: сейчас войдёт она.       Это стало для неё последней каплей в тот день и для группы, когда в Сынмина прилетела хлёсткая пощёчина, и никто ничего не смог сделать. Он, согнувшись на полу, смотрел в безликие глаза Джисока, отражавшие вселенскую обиду.       И он виноват. Виновен во всём.

***

      Начало июня. За большим окном мелькали пейзажи, сменяясь один за другим: зелёные холмы, рисовые поля, маленькие деревеньки и небольшие озёра, блестящие в свете зенитного солнца, в котором плавали красивые рыбёшки. Солнечный свет заливал вагон, держащий путь до столицы, но до него парни не доедут, сегодня точно нет. Их путь проложен в городок недалеко от их деревни, где каждый год проходил фестиваль музыки, танцев, еды и фейерверков.       Они и не думали, что смогут попасть на такое масштабное в их пригороде мероприятие, так ещё и как музыкальный коллектив. Гониль постарался на славу: ещё с начала года мониторил организацию, сдружился с одним из главных по переписке и выбил место для группы.       Месяц назад вбежал в клуб как ошпаренный, радостный и воодушевлённый, и всё, что он кричал: «Нас взяли, прикиньте!» — правда, никто сначала не понял, кто и куда взял, но Хёнджун немного успокоил старосту, и тот изъяснился более внятно.       Фестиваль проводился каждый год, и они как-то даже в средней школе ездили на него по отдельности, с роднёй, как зрители, а Гониль был там каждый год как ярый фанат таких шумных и людных мест, он там был как свой. Но сейчас сей виновник торжества уткнулся в партитуру, в которой смыслил мало, но это хоть как-то отвлекало от нервов.       Вагон пропитан теплом и движением, солнечные лучи пробивались сквозь грязные стёкла, рисуя на пустых сидениях и столиках золотистые ветьеватые полосы, в которых танцуют мельчайшие частицы пыли. Группа заняла два сидения напротив друг друга, благо людей было меньше, чем предполагалось. Под ногами лежал синтезатор в пластиковом чехле, уже как пару месяцев беспощадная жертва обклейке стикерами Джисока; с боков, у окна — две гитары, инструмент Джуёна был прижат к нему — не дай Бог украдут.       На столе между парнями разложились разные снеки, уже пустые банки газировки, чья-то пачка сигарет и заваренная коробка лапши, поедаемая Хёнджуном неспешно. Он временами подносил палочки с намотанной едой к Ли, и тот послушно открывал рот на предложенные яства.       Сынмин сидел у окна, доблестно охраняя гитару Джисока, уткнувшись лбом в кофту Чонсу, мирно сопел, делал вид, что спит, зарываясь в чужой аромат. На ногах у Сынмина портфель, скрывающий их переплетённые руки. Од, как всегда, внешне не покалебим: лицо спокойное, но внутри хлестали нервы, скручиваясь в узел в животе от тревоги. Мысли скачут, предвещая самый ужасный исход на сегодняшний день, но он старается отстранить их, крепче сжимая руку партнёра и жмясь ближе телом, ища точку опоры в дрожащем мире. И Чонсу даёт ему эту опору, сжимает его руку, большим пальцем ритмично гладит внешнюю кожу на его ладони — уверенные, размеренные касания, повторяющиеся снова и снова.       — Точно есть не хочешь? Я могу сходить заварить, — шепчет Ким, почти касаясь губами чужих волос. В его сумке еды на весь следующий день хватит, мало ли, не смогут уехать.       — Не, — тянет Сынмин, открывая глаза. — Не вставай, мне удобно.       Чонсу тихо хихикает и невольно придвигается ближе.       Джисок сидит напротив них, рядом с Гонилем, который увлечён чем угодно, но не обстановкой вокруг, становясь невольным участником приторно-нежных сюсюканий своих друзей. Ему не завидно и не противно, просто окутывает странное ощущение того, что он не к месту. Он крутит в руках сигарету и зажигалку. Глаза мечутся в окне, но не по пейзажам, мчащимся мимо них, а по силуэтам парней в отражении. Он тоже волнуется.       — Гаон! Не вздумай здесь курить, а то нас вышвырнут наху… на ближайшей станции, — Ли прерывает чужой поток мыслей.       — Да не собирался я, надо чем-то руки занять, — Квак кривит губы в подобии улыбки.       Монотонный, убаюкивающий шум колёс по рельсам, прерываемый треском динамиков с невнятными объявлениями, смехом Джуёна и шелестом листов Гониля. Запах острой еды смешивался с металлом, духотой и ноткой стерильности.       Ли, ютящийся рядом с Хёнджуном и ещё одной парочкой на сидениях, резко подпрыгивает на месте с безумно ошарашенным видом:       — О боже, я такое вспомнил, а Чонсу и не слышал! — он восклицает на весь вагон, перекрикивая стук колёс. — Помните тот позор в культурном центре, когда у нас какой-то праздник ещё был?       Все с недоверием смотрят на одноклассника, а Ким заинтересованно поворачивает голову в его сторону, улыбаясь уголками губ.       — Ну, тогда, когда мы решили, что конец должен быть вау! — Джуён размахивает руками, задевая локтями Хана. — Полный зал, чуть ли не всё село, и мы решили, что надо выделиться среди остальных коллективов: купили эти… цветные дымовухи.       — Я даже не помню, где мы их тогда достали, — смеётся в рукав Сынмин, поняв, что он будет сейчас рассказывать.       — Да я тоже, — подтверждает Джуён. — Ну и должны были красиво распылить после концерта, под финал, типа, эффектно.       — Идея-то была ничего… — комментирует Хёнджун, зная развязку, ведь был её невольным свидетелем.       — Идея была огонь! — парирует Ли. — А исполнение… Гаон был ответственен за это, и что ты сделал?       — Ради справедливости: мы не знали, что этот цветной дым нельзя использовать в помещении, так что вина на тебе, ты же предложил!       Разъяснение ситуации было для Чонсу, все ждали его реакции на их креатив для шоу.       — Ну распылил, только не вверх, а в первый ряд, прямо в зал, я растерялся!       — Только это не спасло от последствий на потолке, — язвит Сынмин.       — Представь, Чонсу: торжественный момент, последний аккорд и хлопок — зал накрывает ядерный сине-зелёный дым, потому что кто-то, — Джуён взглядом указывает на возмущённого Джисока. — запустил сразу две. Люди начали кашлять, чихать, материться, а потолок, о боже… Там осталось огромное синее пятно на потолке.       — Это был ужас, центр закрыли на две недели, чтобы выветрился, — отрывается от листов Гониль, видимо, единственный, кто вспоминает эту историю с раздражением. — Я ещё месяц ходил извинялся перед директором помещения! — он раздражённо поправляет очки. — Нас ещё после этого пускать не хотели, шмонали перед выходом каждый раз.       Для Ку эта история была компиляцией жертвенности и унижения перед владельцами центра, но сейчас он может вспомнить её с улыбкой, внутри себя, конечно, чтобы парни не думали, что он спустил им эту оплошность.       Смех громкий, успокаивающий, постепенно стихает, растворяясь в гудение поезда. Они больше не заводят разговоров, сосредоточившись на своих мыслях. За окном, в такт стуку колёс, мелькает зелёный указатель с названием небольшого города, а ниже, прибитый в землю явно кем-то сделанный: «пять километров до лучшего ежегодного фестиваля!»       Валявшаяся без дела сигарета ловила последний луч солнца, после чего небо съели густые облака.

***

      Регистрация прошла быстро; они не были какой-то одной из популярных групп на этом мероприятии, но красноречивость Гониля и Джуёна выбили им место почти в ряде первых, кто взойдёт на сцену, не открывающие, конечно, но размах глобальнее всех их выступлений в культурном центре.       Гримёрная под пять коллективов не отличалась излишним комфортом — вода, перекус в виде фруктов более чем достаточно. Суета и давка множества людей на пару квадратных метров — просто мучения, и одноклассники решили подготовить оборудование заранее, чтобы в спешке не мучиться перед выходом. Кулисы чёрные, ткань бархатная, сияла и переливалась в разных оттенках на пробах света и прогонах звука.       Лёгкое волнение проносится по телу Сынмина. Он понимает, что это ощущают все они: первый концерт с тех пор, и это важный этап преодоления для каждого, но ему в особенности нервозно.       Каждый занят своим делом: Гониль с кем-то из организаторов спорит об установке барабанов, отстаивая и позицию Хёнджуна, которого переставили слишком близко. Остальные парни были заняты простой калибровкой и повторением — ошибиться недопустимо. Их должны запомнить, о них должны говорить. Сынмин стоял в стороне, ему было не нужно, ведь в его арсенале только голос и микрофон, и он надеется, что не перепутает от нервов слова.       Он немного отодвигает кулисы, заглядывая в постепенно заполняющийся зал; помещение большое, и охватывает небольшой мандраж до трясущихся рук, но это приятно. Приятно снова стоять на сцене, вести подготовки в компании друзей, одноклассников, группы, настраивать себя на успешное выступление — что может быть проще. Дрожь в руках и учащённое сердцебиение — это нормально, оно не отпустит его ещё до конца дня от прилива адреналина.       Шум толпы нарастает, и включаются софиты, слепящие с непривычки — такой мощной аппаратурой у себя они не располагают.       Но огни света кажутся слишком яркими, жарящими глаза изнутри, а гул нарастает в ушах. В проёме входа входит женщина, силуэт, причёска… Мурашки бьют в затылок, окутывая спину холодным потом, и в голове еле видная дама превращается в жуткую, вгоняющую в животный страх мать Сынмина. Но это не может быть она, нет. Сынмин убедил её, что он останется до завтра у Чонсу. Она не могла проехать столько ради очередного унижения и глумления. Нет, могла.       Сынмин дышит глубоко, отходя вглубь сцены, как мантру повторяя: «это не она», но тревога только нарастает, превращаясь в панику. Его разум крутит все возможные варианты того, что произойдёт, если это она, и он не может это допустить.       Дыхание срывается, становится поверхностным, частым, он задыхается. Это происходит мгновенно, как по щелчку — он не может говорить, и в глазах расплывается темнота. Ему страшно. Тревога перерастает в удушающую панику. И в этот раз не за себя, а за парней, которые будут вынуждены лицезреть его принижение в очередной раз, а Чонсу увидит то, о чём только слышал со скудных слов, его никогда не посвящали в тот день. Не было необходимости, все и Сынмин были уверены — этого больше не произойдёт, не должно было больше никогда.       Сынмин слышит её крики из прошлого, отчётливо видит её лицо, искажённое презрением и яростью и… возвышением над его положением, удовлетворение от его провала. Ноги становятся невесомыми, он их не ощущает как часть себя.       В тот день все видели, как низко можно опустить в чужих глазах собственного сына, как все перепугались и переживали, а на следующей неделе в школе не отходили от него, поддерживая и извиняясь, что бездействовали. Джисок тогда не ходил, а когда появился, делал вид, что ничего не было. Их отношения тайной не были, но и освещению не подлежали. Сынмина до сих пор не отпускает эта ситуация, и она подливает масла в огонь в этой панике. Ему стыдно, ему больно и плохо. Он так и не извинился за те слова.       Он уже не понимает, делал ли хоть вздох за последние минуты. Ужас сжимает его в тисках, и единственный импульс — бежать, скрыться как можно дальше, увести потенциальную опасность или скрыться как трус от матери, людей, шума и света.       Сынмин пробирается сквозь суетящихся техников, музыкантов, не видя и не слыша окликов — нет времени, да и он не сможет изъясниться. Он закрывается в самом дальнем туалете, с тремором в пальцах запирается, оседая на холодный пол. Трясущимися руками он пытается поджечь сигарету, как делал это всегда, но зажигалка вылетает в другую часть крохотной комнаты. Он закрывает руками голову, сдавшись, стараясь подавить рвущиеся из горла крики и прекратить неконтролируемые слёзы. Его мир сужается до уборной и всепоглощающего ужаса.       Чувство полного бессилия накрыло с головой, он был парализован нахлынувшими чувствами, этой невыносимой тяжестью прошлого, материализовавшегося здесь и сейчас. Он прижал ноги к себе, зарываясь в них лицом.       Туалет пах дезинфекцией и сигаретами, тело тряслось мелкой неконтролируемой дрожью, а в перепонках звенело, смешиваясь с бьющим в голову криками из прошлого, что отпечатались на всю оставшуюся жизнь, лишь подтверждая, что он никто и ничего не может.       Сынмин не знает, сколько он здесь уже находится, как долго он не дышит, иногда слыша из горла хрипы, лишь бы не разносить всхлипы эхом, как долго его трясёт и как долго его сердце болезненно стучит в груди.       Но он чувствует вибрации от двери, к которой прислонился — кто-то стучит, он не слышит.       — Сынмин? Это Джисок, открой.       Голос друга словно под водой, заглушаемый паникой в голове и сердцебиением.       — Не… не могу… Уйди, пожалуйста… — голос сдавленный, прерывается на всхлипы, полный дрожи и паники.       — Не уйду, слышишь? — Джисок, заслышав голос ниже привычного роста, садится на корточки, облокотившись на ту же дверь. — Всё хорошо, я рядом, Сынмин, просто дыши. Давай, глубокий вдох, — он сам делает громкий, медленный вдох, чтобы его услышали через дверь. — И выдох…       Сынмин старается следовать указаниям, он знает внутри себя — Джисок поможет, и он беспрекословно ему следует, даже не давая себе подумать. Он подражает, но срывает на всхлип, и выдох проглатывается.       — Молодец, давай ещё раз.       — Я не… не могу… не трать время на меня, — он шмыгает носом, позволяя новой волне слез залить его щёки. — Она всё равно снова всё испортит… и я тоже.       Джисок прислоняется лбом к двери, он старается смягчить свой напор, у них есть время, оно нужно Сынмину.       — Не говори, успокой дыхание.       Он слушается, вздохи всё ещё даются с трудом, но убедительный, когда-то такой близкий голос успокаивает. Стопорящий страх проходит медленно, но сознание возвращается, борясь с паникой. Джисок сейчас рядом и помогает ему, несмотря на всё, что было; они давно не враги, Джисок давно не избегает его. Это всё было давно.       — Ты сильнее этого, Од, сильнее её и страха, который она вызывает, и ты можешь ей противостоять, потому что ты — музыкант, и ты не сдался, пережив так много, — его голос звучит почти нежно. — Сосредоточься на звуках, на том, где ты находишься. Слышишь кричащую толпу? Они ждут нас, нашей музыки, твоего голоса.       Дыхание Сынмина за дверью медленно, но верно выравнивается, Джисок не торопит, мирно сидит, практически вплотную, отделяемый куском обработанного дерева. Рыдания стихают, оставляя только тихие всхлипы и дрожание в теле. Слышно, как Сынмин тоже прижимается головой к двери со своей стороны.       — Прости меня.       — За что? Всё хорошо, тебе страшно, я понимаю…       — Нет, за те слова, перед последним концертом, когда я всё разрушил… нас, группу.       Квак сначала не понимает, о чём он, но потом вздыхает — не раздражённо, а скорее устало. Сынмин может сказать, как через дверь чувствует, что тот поджимает губы.       — Помню, было… очень больно тогда, — он останавливается, собраться с мыслями; в его голосе нет злобы, но есть тяжёлая правда. — Но ты был в аду, пьяный и сломленный, это дошло до точки кипения, когда ты сказал всё, что гложило тебя.       — Значит ты..? — он хотел услышать в его голосе нотку прощения, возможность вернуть всё прошлое. Сынмин думает, что сейчас расплачется с новой силой.       — Я не прощаю тебе тех слов. Это было, и они ранили меня, — он говорил мягко, стараясь не давить, Джисоку по большей части уже всё равно. — Но я перестал винить тебя во всём. Ты не разрушил абсолютно всё, ты разрушил всё, что было тогда. Все наши иллюзии, наши фальшивые мечты… А твоя мать, она просто воспользовалась моментом, и мы позволили ей это сделать, мы испугались и тоже несём вину за тот день… Перед тобой.       Сынмин медленно поднимается, и замок двери оглушающе щёлкает и приоткрывается. Парень стоит бледный, с красными, заплаканными глазами, во взгляде — стыд и проблеск надежды. Джисок мигом встаёт, сталкиваясь с его глазами.       В глазах Джисока нет ненависти и мёртвой безразличности, как в тот день, — это было давно, — но и прощения в них нет, а только успокаивающая надежда двигаться вперёд, возможности для новых шагов к пониманию.       — Мы не можем стереть то, что было, но я не хочу, чтобы ни твоя, ни моя боль душила нас сегодня, и не хочу, чтобы твой страх за прошлое украл твоё… наше настоящее, — Квак обнимает его, цепляясь за шею, так нежно и по-родному, будто он этого правда заслуживает. — Ты другой сейчас, я вижу. Ты стал честнее, открытее.       Сынмин наконец выходит из оцепенения и обнимает его в ответ, притягивая ближе. Паника больше не сковывает, сменяясь смесью опустошения после слёз и мнимой уверенности.       — Чонсу изменил тебя, жаль у меня не получилось.       — Прости, — слёзы снова подкатывают к горлу.       — Я не злюсь, знай это. Я как никто другой бесконечно рад за тебя, потому что ты для меня много значишь.       Квак не простил его и вряд ли когда-то сможет, но дал ему шанс забыть это и идти дальше, теперь по-настоящему: не игнорировать это, не делать вид, что их не связывало нечто большее, чем товарищество, а найти силы извиниться, принять действительность, что сделал близкому человеку ужасно больно.       — Я такая мразь, как ты меня вообще терпишь, — он смеётся, но глаза всё равно плывут от влаги, и он прячет их в чужой кофте.       — Ты не плохой человек, и я это знаю, ты просто… — слышно, как голос сорвался, он не подобрал нужных слов. — Такой.       «И я всё ещё люблю тебя» — слышится в прикосновении к влажным от пота волосам.       После этого Сынмин умывает лицо в холодной воде — глаза в зеркале сверкают красными треснувшими капиллярами и небольшой опухшестью, но время ещё есть. Он сможет, он почти готов. Они выкуривают одну сигарету на двоих в тишине, как перед расстрелом, перед финальным актом.       Огромная сцена фестиваля заливается ослепляющими прожекторами, минута до выхода: Гониль говорит пламенную, поддерживающую речь, кладёт руку на плечо Сынмина; в жесте читается волнение и предвкушение, желание исправить старые ошибки. Они рядом.       Чонсу в последний момент целует Сынмина глубоко и нежно в губы, так целуют талисман на удачу.       Секунда — и они на сцене, все вместе. Глазам предстаёт море теней и смутных лиц зала, шум толпы и сдавленный горячий воздух; он вибрирует в предвкушении.       Сынмин у микрофона, ладони влажные от пота, сердце часто, но ровно сокращается, привычный, знакомый мандраж, который он может контролировать. Он концентрируется на дыхании, подражая Джисоку у себя в голове: вдох через нос, гулкий выдох ртом. Он оборачивается и ловит взгляды парней: Гониль за барабанами — мгновение до удара, Джисок с гитарой в наклейках на ремне, Джуён безмятежно спокоен, воодушевлённо настроенный, Хёнджун рядом с ним. И Чонсу, он улыбается ему, кивая.       Первые аккорды песни как удар в грудь — та самая песня, что они играли в старом культурном центре, среди пыли и синего пятна на потолке, но она звучит иначе — лучше, благодаря Чонсу, живее и интенсивнее, даёт песне глубину, вплетается как прочная нить в зашиваемую заплаткой одежду. Тоска шумит в голове, подкатывая к горлу комом, тоска от потери, от сломанного.       Но вместе с этим звучит огромная гордость за преодоленный путь, куда их привела упорность или удача, значения не имеет; главное, что они сейчас здесь, и толпа скандирует их прорыву.       Сынмин поёт, и его голос сильнее, чем когда-либо, но внутри всё дрожит и переворачивается — от нервов, от друзей рядом, чьи лица освещает прожекторный свет, в них отражается стремление и удовольствие от игры. Он тоже должен отдать себя всего, выложиться ради них, ради себя.       Из колонок гремит синтезатор в аккомпанемент гитаристам, песня набирает обороты, подходит к кульминации, где следует партия Сынмина: соло, требующее техники и вложенной без остатка души. Он делает контролируемый вдох, но взгляд скользит по первому ряду, вплотную к сцене.       Ему кажется, её лицо, её приторно-розовая кофта и холодный, осуждающий взгляд. Он его ни с чем не спутает.       Весь воздух испаряется из лёгких с липким страхом, горло каменеет. В ушах остаётся оглушающий звон — не музыка, что-то изнутри, в его теле смешавшись с очередной паникой. Паника знакомая, душащая, которую он еле преодолел в тусклом туалете с чужой помощью. Он задыхается. Он сорвётся, он не сможет, опять подведёт всех, опять всё разрушит. Снова.       Мысли путаются, мутнеют в голове, не связываясь во что-то осмысленное. Он забывает слова.       Он пытается собраться, но не может. Сынмин чувствует, как его паника всё ближе, а пол под ногами всё дальше. Он должен собраться; страх не управляет им, она не управляет им. Её нет, и это его больное, острое воображение от волнения.       Он пытается оторвать взгляд, но не может, отчаяние режет глотку беззвучным криком.       Но он ловит периферией уверенно твёрдый взгляд Джисока, скачущего по сцене в экстазе. Сынмин поворачивает голову, преодолевая оцепенение, в ту же сторону, встречая всё такие же надёжные, мягкие глаза Чонсу. Спиной он чувствует гордый взгляд Гониля, слышит голос Джуёна сбоку. Он не один.       Мощный, резонансный удар по большому барабану — не звук, а физический толчок в бездну, в то место, куда ему необходимо попасть, щелчок в голове, выводящий из ступора и цепенящего страха.       Сынмин делает контрольный вздох, глубокий, режущий внутренности словно шипы; воздух обжигает, он опять забыл дышать. Он ощущает мурашки от шеи до копчика, как он сжимает микрофон со стойкой, как воздух со словами покидает рот.       Звук, рвущийся из него, — не просто ноты и слова; это крик, вырванный из самой глубины, сквозь ком в горле, сквозь дрожь в ногах, ужас, прошлое, боль и любовь.       Он кричит, и его наконец-то слышат.       Для него это не просто партия — это акт принятия, стирание и преодоление страхов, иллюзий, печали. Всего этого больше нет, и остаётся только музыка, свет и его голос.       Зал разрывается в аплодисментах и криках.

***

      Предвокзальная площадь ночного города. Шум поездов где-то вдалеке, приглушённый, перманентный звук, больше фон, чем помеха. Воздух прохладный, свежий, заставляющий дышать полной грудью с большим удовольствием. Пахнет асфальтом и дымом. Почти полночь, и людей нет, какие-то звуки жизни доносятся отдалённо со всё ещё живого фестиваля.       Между всеми ощущалось глубокое, почти физическое умиротворение, въевшаяся во все клетки сладкая усталость. Адреналин в крови стих, оставив после себя приятную мелкую дрожь от пережитого, лёгкую ватность в мышцах и пустоту в голове.       Одноклассники, соклубовцы, товарищи, да уже просто друзья раскинулись на холодных скамейках в парке под фонарями, отбрасывающими рассеивающийся жёлтый свет, превращая тени в больших, но не страшных чудовищ. Они не ждут поезд или автобус — уже поздно, а они перестали ходить пару часов назад. Они ждут дедушку Хёнджуна, который заберёт их на кузове; все посчитали это весёлым экспириенсом, но поздно осознали, что на пассажирском сидении поедет только один, а остальные — как дрова в тачке.       И нормально, скорее всего, поедет сам Хёнджун, который сейчас тесно прижался к Джуёну: его голова на остром плече, а руки открыто заключены в крепкий замок, и они курят одну сигарету по полам, их небольшой ритуал, посвященый им двоим. Их близость естественна, они вдвоём уже как неотделимая часть пазла, где без одного нет и другого. Они сидят тихо, переговариваясь между собой шёпотом или давая ответ глазами, лёгкими касаниями. Для них это в порядке вещей, им не нужно много слов.       Сынмин украдкой поглядывает на них, сидит, откинувшись на спинку скамьи. Тело тяжёлое, расслабленное, но приятно тяжёлое, как после долгой, нужной работы, окупающей все старания. В пальцах ещё эхом отдаётся тремор, в горле — лёгкое жжение от крика, но это приятная память, как шрам от падения в детстве.       В груди непривычная, огромная, тихая пустота, где раньше сжимался ком страха. Он вдыхает прохладный воздух полной грудью, чувствуя, как он заполняет каждую клетку, чистый и свободный.       Его телефон вибрирует в кармане свободных штанов, которые он всё же стащил у Чонсу. Экран светится в полутьме; их седалище не близко к одному из фонарей. Сообщение от матери, краткое: «Всё нормально?» — в такое-то время, да ещё и с интересом к его персоне, неожиданно. Но Сынмин не ощущает никакого ледяного ужаса, никакого удара под дых. Только глубокая, усталая волна, накатывающая откуда-то из под рёбер. Он чувствует, как мышцы спины слегка напрягаются, но это не укол страха, а скорее… готовность. Готовность и решимость наконец-то поговорить, высказаться здраво, напрямую, без криков и оров, без летающих вещей по дому, а… как родные люди?       Да, сколько бы он ни пытался, итог всегда был один, но он готов попробовать снова, он снова готов стоять на своём. Он знает, что получит защиту и поддержку от друзей; теперь-то они не будут стоять в стороне, он в них уверен больше, чем в себе.       Безысходность прошлых попыток? Да, есть. Обида? Тоже. Но поверх — странное, твёрдое спокойствие.       «Да, нужно поговорить, когда я вернусь.» — отправляется ответом через минуту.       Он поворачивает голову к Чонсу, который пристроился рядом, плечом к плечу. Их бедра соприкасаются, точка тепла в прохладе. Шум поездов, запах зелёных деревьев над головой, холод скамьи под бедром, тепло Чонсу рядом — всё это сливается в ощущение дома. Не места — состояния. То чувство, что он потерял очень давно, отчаянно искал и нашёл. Именно здесь, с этими людьми, с этим человеком, чьё дыхание он слышит. Чья боль по столице, по такому же потерянному дому откликалась в нём, но уже в несколько раз тише, притупилась, отошла на задний план, как старые полароиды весевшие на стене Чонсу, выцветшая на солнце. Она больше не жжёт, а лишь слегка ноет. Сынмин это чувствует, он это знает.       Он так же знает, что теперь место Чонсу здесь: его музыка, его любовь, его чувства, его мысли — это всё здесь. Теперь нигде больше.       Рука Сынмина, лежавшая на колене, медленно, почти неуверенно, движется по холодному металлу скамьи. Пальцы находят пальцы Чонсу, сплетаются с ними. Холодные от ночного воздуха, но мгновенно согревающиеся в этом касании.       Гониль сидел чуть поодаль, но не отдельно. Ноги вытянуты, руки глубоко засунуты в карманы куртки. Он молчит, смотрит куда-то вдаль, на огни вокзала, но на его лице — выражение глубокого, безмятежного удовлетворения. Уголки губ приподняты в едва заметной, но перманентной улыбке. Он сияет изнутри тихим, тёплым светом. Он сделал это. Они сделали это вместе, и он безмерно этому счастлив.       Его не отвлекают от уединения с самим собой.       Джисок выкидывает в урну выкуреный бычок, это уже его третья доза никотина после выступления, он так выложился, что его чуть не вырвало от эмоций. Он достаёт из рюкзака пару банок газировки, тепловатых, купленных у полуночного магазина за углом. Шипение при открытии звучит громко в тишине. Он раздаёт остальным парням, его движения чуть резковаты, но в них — неприкрытое удовлетворение. Он улыбается ярко, заменяя собой солнце.       Он поднимает свою банку. Не изящно, а по-рабочему, твёрдо.       — Ну что, — его голос чуть хрипловат, остатки от напряжения сцены, но звучный, яркий. — За то, что мы сделали это снова! За нашу сплочённость и за то, что мы не сдались. Нахуй всех, кто был против.       Смех, одобрительные возгласы, звон банок. Джисок обводит взглядом всех, не в силах передать эмоциональную связь со всеми ними, останавливаясь на Сынмине. Не мимолётно: взгляд прямой, открытый, без тени прежней настороженности, обиды или жалости. В нём примирение, гордость и тёплая нить дружбы. Он наконец-то видит не надоедливого бывшего, который мог подвести, задеть, а того, кто сегодня прошёл сквозь ад и вышел победителем, став верным приятелем железобетонно.       Активное обсуждение сегоднешнего триумфа и звон банок, разорвал взрыв света. Где-то высоко над тёмным небом, ещё хранящим чёрную пустоту, рванулась ввысь первая ракета. Она взмыла стремительно, как серебристая комета, оставляя за собой шлейф искр и свист, и на самой вершине своего пути, там, где уже касалась бездны космоса, распустилась ослепительным бело-золотым цветком. Ручьи пламени медленно опадали, растворяясь в темноте, а грохот от разрыва — глухой, мощный, сотрясающий грудную клетку докатился до земли, эхом отозвавшись в пустой площади.       Небо превратилось в гигантский, бьющий через край холст с красками. Изумрудные ореолы распускались ниже, их холодный, ядовито-зелёный свет заливал лица парней снизу вверх, делая их черты призрачными и незнакомыми на мгновение. Сиреневые, голубые, красные походили на морских медуз, плыли невозмутимо, а потом рассыпались. Они освещали площадь как прожектор, выхватив из тьмы осколки битого стекла на асфальте, морщинки усталости под глазами, блеск влаги на банках.       Джуён ахнул, прижимаясь к Хёнджуну, когда над ними почти пламенем разлилось озеро алых красок, осыпая тёплым, оранжевым светом. Чонсу поднялся со скамьи, замер с банкой у губ; его глаза, широко распахнутые, ловили каждую вспышку, каждую траекторию падающих огней.       На лице Гониля играла улыбка — не широкая, но глубокая, тихая гордость озаряла его лицо под всполохами синих электрических вспышек, рвавших небосвод.       Джисок осторожно садится рядом с О, их плечи соприкасаются. Никаких слов не нужно. Тишина между ними — не пустота, а глубокое, насыщенное взаимопонимание. Новый этап. Они чувствуют биение сердец друг друга через слои одежды, синхронность дыхания, блеск и огни в глазах от фейерверков. Сынмин поворачивает голову, их взгляды встречаются в полутьме. В глазах Сынмина — море благодарности, усталости и той новой, хрупкой, но настоящей силы.       «Спасибо», — шепчет он. Одно слово, выдохнутое как последняя нота их прошлых ссор.       Они все здесь. На холодных скамейках предрассветной площади. Сынмин и Джисок. Джуён, прильнувший к Хёнджуну. Чонсу, допивающий газировку и глазеющий на фейерверки, как ребёнок. Гониль, сияющий тихой гордостью.       Они — не просто школьный музыкальный кружок, они — семья. Спаянная огнём, обожжённая болью прошлого, скреплённая триумфом преодоления и окончательным, безоговорочным принятием друг друга со всеми шрамами и сиянием.       Поток фейерверков не прекращается, заливая улицу всё новыми и новыми красками; уши уже реагируют не так остро, но в груди содрогаются кости и сердце. Сынмин подходит к Чонсу, становясь рядом. Он смотрит не на взрывы пиротехники, а на его лицо, счастливое и умиротворённое.       — Спасибо, что ты появился в моей жизни, Чонсу.