bomkkoch

      — Сегодня занимаемся у тебя? Ты обещал, — О закидывает себе сумку на плечо, наблюдая, как одноклассники один за другим удаляются из помещения.       — Что-то я боюсь пускать тебя к себе в дом, не напомнишь почему? — Чонсу его просто дразнит.       — Это теперь твой главный аргумент против меня? — Но Сынмин понимает эту игру. — Приставать не буду, честно.       Ким вздыхает. Он бы в любом случае сдержал это обещание О и отказывать даже не думал, но надо же его как-то в узде держать. Он уже неделю упорно делает вид, что серьёзно обижен на парня, хотя остыл к этой ситуации уже давно. Да, было неприятно, резко и странно, но сейчас уже не имеет значения.       — Я вообще планировал позвать тебя на свидание сегодня, но раз ты хочешь заниматься…       — Так, стоп, мы не обсуждали такой исход событий, — возмущается Од. — Ты реально думаешь, что я выберу практику, вместо… Не знаю, что ты придумал: романтический ужин? Прогулка? А конец какой предполагается?       Чонсу затыкает ему рот рукой, не желая слышать продолжение. Он отпускает его и с демонстративно недовольным видом покидает класс, направляясь в клубную комнату, чтобы забрать синтезатор на эти выходные домой, нечего ему в чулане пылиться.       Сынмин поспевает за ним, ехидный такой, почти вприпрыжку бежит: он рад, что их отношения двигаются с точки «не говори со мной, я всё ещё сержусь», до совместных подколок и взбалмошных споров, будто они женатая парочка, а то, что Чонсу вновь зовет его к себе и, скорее всего, на все выходные, потому что успел проесть все уши про тираничную мать, предполагает ещё шажков десять вперед.       В клубе душно, будто в бане, но они тут на пару мгновений и уже стоят на улице, где прохладный ветер залезает под одежду и дышится легче. Синтезатор был отобран Одом, который взял на себя бремя нести эту тяжесть. Чонсу ощущает себя снова в начальной школе, как за ним ухлёстывал его, уже бывший парень и отбирал портфель, чтобы проводить до дома. Тогда жилось легче, и трава была зеленее.       Хотя и здешняя трава достаточно яркая, из-за жары все начало цвести раньше: зелень наливалась новым ярким, свежим цветом, деревья образовали на ветвях почки, а некоторые даже уже распустились. Лепестки вишни теперь кругом, ведь начался её сезон. Тропинка до дома снова розовый ковер из миллионов слетевших частиц цветов, покрывающих сухую жаркую землю.       — Надеюсь, у тебя дома есть что-нибудь холодное, я готов уже в холодильник лезть, — гундит Сынмин, когда они уже на пороге дома Чонсу.       — Газировка со льдом пойдет? — ключ кряхтит во входной двери, и застывший воздух встречает подростков.       — Ещё как.       Он переступает порог чужого дома, уже ориентируясь в нем неплохо, хотя последний раз тут был, когда напился, но это не мешает сразу унести инструмент на второй этаж и рывком примчать обратно.       Кухня блистала в солнечном свете, поглощаемая звуками жизнедеятельности, наполнилась шипящей газировкой и хрустом льда, который уже распределялся по стаканам. Чонсу аккуратно расставлял стаканы на подносе, стараясь не смотреть в сторону Сынмина, который устроился на стуле, подпирая щеку ладонью. Он был расслаблен и уже растекался как мороженое по столешнице.       — А ты мне сменную одежду дашь или мне в школьной форме спать? — Сынмин сложил руки на мраморном столе, уложив туда голову, пристально следя за каждым чужим движением.       — Тебе толстовки было мало, ты решил весь гардероб у меня стащить? — Чонсу смеётся, доставая из нижнего ящика заначку в виде пары пачек снеков.       — Ну так же все парочки делают.       Может, и не все, но они с Джисоком в своё время обменивались вещами постоянно и уже даже забыли, что кому принадлежало когда-либо: чужие вещи в гардеробе уже как данность. И Сынмин был бы очень не против, заимел бы Чонсу что-нибудь из его шмоток, да и он бы стащил какие-нибудь штаны, одевался он стильно.       Ким хмыкает, высыпая пачку с чипсами в глубокую чашку, откуда Сынмин уже умял пару штук довольно хрустя.       — Ты точно не против, что я тут? — спросил он, дёрнув трубочкой в стакане, заставляя лёд позвякивать.       Чонсу приподнял бровь, пряча улыбку за стаканом с газировкой.       — Если бы я был против, ты бы даже во двор не зашёл.       Он небрежно швырнул в Сынмина свернутый фантик от конфеты, которые были сложены в блюдце, но потом добавил тише, глядя в окно на розовые вишни:       — И перестань спрашивать. Сам позвал — значит, хочу.       Они поднялись в комнату, неся поднос с едой. Сынмин шёл следом, наблюдая, как свет из окон второго этажа ложится на затылок Чонсу, подсвечивая рыжеватые пряди в светлых волосах. В комнате пахло древесным ароматизатором и чем-то неуловимо домашним — как будто здесь годами копилось тепло.       Сынмин уселся на ковёр, прислонившись спиной к кровати, но Чонсу потянул ворот его рубашки вверх немым жестом, указывая на застеленную пледом кровать. Постель встречает не очень приятным воспоминанием с прошлой недели, и оно уже было готово захватить вновь сознание О, если бы не ёрзавший Чонсу под боком со стаканами газировки в руках.       Между ними завязался разговор о школе, о сегодняшней контрольной по математике и что теперь Сынмин должен Джуёну сигареты, о том, как он вчера чуть не упал с лестницы, пытаясь догнать Джисока во время какой-то перепалки. Чонсу смеялся тихо, прикрывая рот ладонью, но постепенно его плечи расслабились, а поза стала менее скованной. Ему просто нужно время привыкнуть снова, и О делает всё для этого: соблюдает дистанцию, не трогает личные темы, прошлое — зачем, если сейчас Чонсу хорошо в его компании. Ну, он надеется.       — Слушай, хотел спросить, — говорит Ким, отставляя пустой стакан на пол, рядом с кроватью. — Я так и не узнал, почему ты ненавидел меня первые дни, как я перевёлся. Ты мне, конечно, тоже сначала не понравился, но всё-таки…       — Я тебе не понравился? — наигранно обиженно воскликнул парень, чуть не расплескав на плед напиток.       — Не уходи от ответа!       Сынмин быстро изменился в лице, потупив взгляд в стену напротив, где стоял рабочий стол, где царил аккуратный хаос: стопки учебников, чужие тетради с криво подписанным именем на каждой. Он не любил тот день, да и всё время до этого было компиляцией прелестей жизни с деспотичной матерью, а тут ещё и новый человек в окружении, появившийся слишком резко. Новый учебный год и приближающиеся выпускные экзамены, о которых говорит каждый учитель, нагнетая. Непростые отношения с одноклассниками, которые почему-то перестали его понимать, било по уверенности, что заменялось агрессией.       — Не знаю, сначала боялся, потом завидовал, да и сейчас это остаётся.       — Чего боялся? — Чонсу не давил, ему было интересно, он бы прекратил расспросы, поняв, что для Сынмина это слишком тяжело.       — Тебя. Ты появился неожиданно, я не готов был столкнуться лицом к лицу с человеком, который имел всё то, о чём я только мечтал, — он вздохнул, решаясь на более откровенные подробности своей подкорки. — В самом деле я… Чем я узнавал о тебе больше, тем более завидовал: твоей семье, навыкам в музыке, что ты жил в большом городе. Наверное, поэтому я относился так.       Чонсу, пренебрегая выставленными им же запретами, положил голову ему на плечо, стараясь как-то сохранить доверие контактом, без слов благодаря за то, что он поделился с ним. Для обоих был важен тактильный контакт.       — Ну, сейчас же всё хорошо? Хоть немного?       Сынмин закивал, его губы сжались в полоску. Его давно это гложило, и он хотел это сказать. Просто сказать, не ожидая ответной реакции, сочувствия или осуждения, чтобы знал, как обстояли дела в его голове изначально.       — Всё лучше, чем я представлял себе. Ты слишком был добр ко мне и… было бы странно относиться к тебе так же пренебрежительно, — он поборол в себе желание прижаться к парню всем телом, опять улечься ему на грудь и обнимать. Вновь услышать его дыхание, сердцебиение, его руки на своем теле.       Так не хватало ему всю эту неделю тепла от парня, но он терпел наказание за свою ошибку доблестно. Рука Чонсу смахнула светлые пряди со лба О, чтобы увидеть его глаза, все так же устремлённые вглубь комнаты, не мотающиеся — спокойные.       — Ты стал живым доказательством, что мир шире этой дыры.

***

      Комната тонула в синеве сумерек. Они лежали на кровати, плечи еле касались друг друга, словно между ними оставалось несколько атомов, наблюдая, как последние лучи солнца выхватывают пылинки в воздухе. Они уже переоделись в домашнюю одежду, футболка Чонсу висела на Сынмине, но ему был приятен сам факт, что это одежда его парня: от неё пахло им и большим городом.       Сынмин перебирал ткань подушки, а Чонсу рисовал узоры на потолке взглядом. Луч света полз по стене, обрисовывая еле видную трещину на штукатурке. Тишина была не неловкой, а выдержанной, давала время на спокойное молчание между ними. О перевернулся на бок, чтобы поймать эмоцию парня.       — Чонсу… — голос Сынмина прозвучал неожиданно громко в тишине. — Если бы тебе дали возможность прямо сейчас вернуться в Сеул, ты бы вернулся?       Чонсу не сразу ответил. Его взгляд скользнул по силуэту вишни за окном, по розовым лепесткам, прилипшим к стеклу. Город… Шум метро, родные улицы, прошлая школа, друзья, кафе с видом на заросший парк возле его дома. Дом.       — Да, — он выдохнул. — Даже не задумываясь.       Сынмин не дрогнул. Он понимал это чувство потерянного комфорта и привычной обстановки, он мог поставить себя на его место, он тоже был вынужден оставить свой дом, который всё отчаянно пытается вернуть. О хотел бы побывать в столице, будь у него такая возможность: много людей, больше возможностей, легко потеряться в этом разнообразии, но он бы нашел для себя место. Место рядом с Чонсу, если он пожелал бы того же. Он сделал бы всё, чтобы пробиться в хороший университет, уехать с ним, быть рядом.       Ким резко повернулся лицом к лицу с Сынмином, и они чуть не столкнулись лбами, так близко, что тот почувствовал тепло его дыхания.       — Но для начала, — слова звучали чётко, будто Чонсу репетировал их. — Я бы сделал всё, чтобы забрать тебя с собой, —— его рука накрыла ладонь одноклассника, сжимая её. — И всех остальных, будь у меня такие возможности.       Он умолк, глотая ком в горле от неловкости. Его слова были похожи на мечты, которым никогда не суждено сбыться, он это понимал. Но он просто хочет верить, что сможет выбраться отсюда вместе с остальными, Чонсу к ним привязался. Если бы родители всё наладили и они вернулись обратно, он бы хотел доучиться здесь ещё хоть год.       — У нас… там много красивого. Парки, ботанические сады, огромные площади, университеты. Вам бы… — голос стал тише. — Вам бы понравилось.       Сынмин проглотил противно нежные слова, застрявшие в глотке, его пальцы дрожали, сжимая руку Чонсу. Внезапная волна стыда накатила — за свой эгоизм, за боль, которую он причинил тогда тому, кто смотрел на него так преданно, восхищённо и искренне. Кто сделал для него так много и сделает впоследствии.       Слова Чонсу повисли в воздухе, тяжёлые от тоски и при этом невероятно тёплые от обещания. Сказанные им слова прожгли Сынмина насквозь, смешав страх потери с внезапным приливом нежности, которая была в большей степени ему чужда, но с Чонсу хотелось быть тем самым романтиком, о которых пишут в песнях о любви, ведь парень даже в своей тоске по родному городу думал о них, думал о нём. Он не мог выдавить из себя хоть какой-нибудь ответ и просто смотрел на профиль Чонсу, линию челюсти, на губы, слегка приоткрытые после последних слов.       Ким ощущал эти глубокие эмоции глазами на себе, он медленно повернул голову, взирая в чужие очи, которые говорили за их обладателя. Расстояние между ними стало невыносимым и до необходимого огромным, но Чонсу позволил себе преодолеть его, приблизившись. Дыхание солировало теплотой; парень коснулся его щеки, убирая лохматые крашеные волосы, глаза метались от зрительного контакта на губы, ожидая разрешения или отказа.       Сынмин не отстранялся, но был шокирован инициативой, неровно дыша в чужих губах.       Поцелуй оказался осторожным и мягким — штормом перед бурей. Ким лишь слегка коснулся губ партнера, едва дыша от волнения, это было прикосновение, ощупывающее границы возможного, преодоление страха и стирание прошлого опыта, как страшный сон. Это был их первый настоящий поцелуй, о котором они не захотят забывать.       Пальцы на лице О слегка подрагивали. Чонсу отстранился, наблюдая напротив смятение и удивление с теплотой. Вселенскую теплоту, в которой хотелось утонуть. Смотрел ли так на него когда-то кто-то так? Он не уверен. С таким благоговением его окутывал взором только он.       Сынмин чувствовал дрожь по телу, пока его сердцебиение становилось всё менее контролируемым. Губы Чонсу были суше его собственных, но аккуратными, а прикосновение к щеке — защищающим, словно он заслуживал этого. Мысли плыли, растворяясь в физическом удовлетворении тепла и близости, правильности, будто все проблемы ушли после этого.       Второй поцелуй был уже увереннее, Чонсу снова прижался к нему губами, но с лёгким нажимом, пока его рука переместилась с щеки на волосы на затылке, мягко притягивая ближе. Ответ ему был робким, немного скованным, но рот Сынмина поддался, раскрываясь под настойчивостью, которая заводила его. Язык в его рту ощущался необычно — никакой резкости, только методичное слияние и неловкий стук зубов. Поцелуй набирал обороты, углублялся, становился быстрым и влажным, что разносил по комнате сбившееся дыхание и причмокивания.       Ладони Сынмина легли на талию Кима, легко ощупывая кожу сквозь плотную ткань, ему не хотелось спешить, но одноклассник провёл по его шее пальцами, спускаясь ниже: очерчивая ключицы, хватая воротник футболки, позже застывая у низа домашней одежды, что задиралась, немного оголяя торс.       Но Чонсу не стал думать долго, поддаваясь желанию — его ладонь коснулась тёплой кожи под футболкой, рёбер, скользнула по напряжённому животу. О почувствовал прокатывающиеся по его спине мурашки, вздрогнул, крупно и нервно задышав носом, но не отпрянул, лишь сильнее прижимаясь и усиливая поцелуй, полностью обволакивая рот парня своей слюной.       Сынмин понял, к чему всё идёт, и было страшно снова сделать неприятно Чонсу, руки с боков залезли под футболку, оставаясь на спине, считая позвонки и сжимая лопатки.       Был неприятный осадок и контраст от воспоминаний в роковой день, когда всё дошло до точки кипения, но одноклассник сам его тянул ближе, не сопротивлялся, даже активно намекал, что от него ждут. Это было нелегко принять Сынмину.       Сынмин перевернул Чонсу на спину, нависая сверху, но не угрожающе или доминирующе, а для удобства и короткой паузы.       — Погоди… — пролепетал Од, отрываясь от поцелуя. Ким смотрел на него изумленно и ожидающе. — Ты точно хочешь? Я как бы не против, но…       — Заткнись уже, — Чонсу притянул его за футболку, заставляя упасть на свои губы, чтобы тот замолчал. Ему было неловко обговаривать такие моменты.       Ткань одежды стала невыносимой помехой, грубой и чужеродной. О, получив доходчивый ответ, первым потянул за подол футболки Чонсу, и тот помог ему, скидывая её через голову одним неловким движением, откидывая её, седлая его бедра.       Комната слишком быстро погрузилась во тьму, но настольная лампа позволила увидеть обнажённое тело Чонсу. Сынмин замер на мгновение, а его взгляд скользнул по очертанию плеч, груди, животу. Ким инстинктивно отвел глаза, лёгкая, знакомая тень неловкости скользнула по его лицу, напряглись мышцы пресса, пряча голову в плечи, желая спрятаться. Он вроде готовил себя морально к этому моменту с О, он хотел, но одно дело — раздеваться в прошлых отношениях, не было чем-то новым много лет, а другое — перед парнем, с которым знаком от силы месяц, что имел худое и красивое, считай, идеальное тело, заставляя сомневаться в факте побеждённых комплексов.       Сынмин видел тень сомнения в его лице, но не стал ничего говорить, вместо этого он просто прижался губами к его ключице, ощущая под ними кость и быстрое сердцебиение. Оно даже в быстром ритме было похоже на мелодию.       О опустился ниже, оставляя лёгкие, влажные поцелуи по центру груди, чувствуя, как кожа покрывается мурашками, как вздымается грудная клетка и движутся рёбра под кожей, деформируясь, как тело мелко дрожит. Рука ласково поглаживала бок, ощущая под пальцами каждое напряжение, каждый вдох.       — Ты красивый, — прошептал Сынмин, его губы скользнули к соску, и он коснулся его кончиком языка.       Чонсу выдохнул воздух через нос, немного выгнув спину, его рука вцепилась в волосы Сынмина. Он целует живот, чувствуя под губами лёгкое дрожание мышц. Его движения были неспешными, полными аккуратности и открытия. Сынмин не хотел резко и быстро, ему был важен чувственный их первый раз, он гладил кожу партнера: мелкий шрам под ребром, неровность, растяжки — всё это впитывалось в восхищённое сознание парня и отпечатывалось на обратной стороне глазных яблок.       Его рука скользнула к поясу домашних штанов Чонсу, пальцы впились в их основание, он поднял взор на него, вновь ища подтверждения в глазах парня. Глаза Чонсу были тёмными, почти чёрными, как сегодняшний вечер, полными желания и всё ещё видимой, но отступающей тревоги. Он кивнул, почти незаметно, губы его разошлись уголками в подобие улыбки.       Сынмин приспустил штаны, помогая Чонсу снять их с нижним бельем, эрекция была уже явной. О прижался щекой к внутренней поверхности бедра, чувствуя жар и подрагивание мышц от нервов или чувств, вдыхая запах его кожи, смешанный с порошком для стирки.       Чонсу смотрел ему в глаза, что были похожи на бездонные пропасти, блестящие от чувственной влаги, так походящие на взгляд побитого щенка: большие, светящиеся любовью и нежностью. Сынмин проводит носом по его ноге, прикусывая под коленкой и обводит языком появившийся след, продолжая двигаться к бёдрам, оставляя поцелуи-укусы на внутренней стороне.       Губы Сынмина прошлись по основанию члена, ощущая пульсирующие вены, язык медленно, очень медленно поплыл вверх по всей длине, оставляя влажный, горячий след. Он слышал, как Чонсу резко вдыхал, задыхаясь каждой порцией кислорода, как его пальцы сминали постель, шурша, слышал сдавленный стон, вырвавшийся из его груди.       Ким уже не прятался, а расслабился в силу положения, первоначальная напряжённость в его теле немного сошла, сменившись трепетным ожиданием. Сынмин обвёл языком головку, которая увлажнялась естественной смазкой, немного погодя захватывая её в рот. Он делал это без спешки, торопиться некуда, как заверил его партнер ранее, родители вернутся только к утру, поэтому сейчас они посвящены только друг другу без шанса, что их потревожат.       Сынмин не был профессионалом, но опыт был, движения языка были уверенными, изучающими: он обвёл головку, ощущая её гладкость и тепло, исследовал чувствительную уздечку, создавая точечное давление, от которого Чонсу вздрогнул всем телом. Его губы плотно обхватили орган, когда он начал медленные, ритмичные движения головой, погружаясь глубже с каждым разом насколько мог. Он чувствовал его солоноватый вкус, слышал влажные звуки, и чужие тихие стоны, чувствовал, как Ким нерешительно толкается в его рот, что только подстёгивало желание. Рука Сынмина касалась основания члена, приторно нежно скользила по внутренней поверхности бёдер.       Чонсу закинул голову на подушку, его глаза были закрыты, потому что вид парня принес бы ему сокрушительный оргазм, рот приоткрыт в немом стоне. Прерывистое дыхание, переходящее в стон, срывалось с утончённых губ. Он не пытался контролировать звуки — тихое мычание перерастало в сдавленные стоны, когда Сынмин находил особенно чувствительные места или погружался глубже. Его рука лежала на голове О, не давя и не направляя, просто касаясь, ощущая его немного спутанные волосы. В голове не проносилось ни одной связной мысли, всё расплескивалось в волнах удовольствия.       Сынмин чувствовал каждую реакцию всем своим существом: как напрягалось и расслаблялось тело Чонсу под его руками и губами, как учащалось его сердцебиение — он ловил его пульс у основания члена, чувствовал вибрацию от стона в грудной клетке, когда его свободная рука лежала на животе Чонсу. Он слушал его тело, его дыхание, его стоны, полностью отдаваясь служению этому наслаждению.       Интимное слияние было не плотской страстью и вынужденной похабностью, а было апогеем доверия, пусть они и не знали друг друга так долго, но пережить успели вместе достаточно. Да и это не первый раз у обоих, страх был только из-за самого факта их первого раза. Неловко, неудобно, но Чонсу смог разрядить обстановку, сказав буквально заглушить все выстроенные границы, просто не дав обдумать этот шаг, просто сделать.       Свет выхватил капельку пота, скатившуюся по виску Чонсу, и этот свет ложился на изгиб его бедра, подчёркивая линии тела, которые тот не принимал, но которые для Сынмина сейчас были воплощением самого прекрасного, красивого и нужного в жизни. В этих тихих, сдавленных звуках удовольствия, вырывавшихся из горла Чонсу, и в интимном, влажном звуке самого процесса, сливающемся с вечерней тишиной дома.       Сынмин ускорился, чувствуя знакомое напряжение в теле под собой: учащение дыхания, непреднамеренное сжатие пальцев в своих волосах, напряжённый член. Он погрузился глубже, взяв больше, преодолевая лёгкий рвотный рефлекс.       Чонсу застонал громко, протяжно, пока его бедра непроизвольно поддались вперед, отдаваясь движению, его тело выгнулось по параболе. Оргазм накатил внезапно; Ким замер, издав глухой, сдавленный стон, после рухнул на простыни, тяжело и прерывисто дыша. Сынмин принял всё, не отрываясь сразу, лишь замедлив движения до ласковых покачиваний, помогая пройти последним спазмам, глотая густую, солёную горечь. Он продолжал, пока Чонсу не ослаб окончательно, его рука безвольно соскользнула с головы Сынмина на подушку, а дыхание начало выравниваться.       Тишина после окончания Чонсу была спокойной, наполненной лишь их синхронным дыханием и далёким гулом вечерней пустоты поселка. Сынмин подполз выше, лежа, прижавшись щекой к груди Чонсу, чувствуя под кожей выровнявшееся сердцебиение.       Его собственное тело, однако, было далеко от покоя. Возбуждение, копившееся всё это время: от поцелуев, прикосновений, самого акта чужого удовлетворения пылало в нем в низу живота, заставляя кровь гудеть по телу. Он старался не двигаться, не выдавать себя, наслаждаясь близостью и умиротворением.       Но скрыть было невозможно. Напряжение в его бедрах, едва заметный подъём таза в поисках трения о простыню, что было невозможно контролировать, рваные удары сердца там, где их тела соприкасались, а главное — явственная твердость, упирающаяся Чонсу в бок через тонкую ткань штанов.       Ким открыл глаза. Его взгляд был ещё затуманенным, вялым, но сознание прояснялось. Он почувствовал этот настойчивый жар от его тела. Мысль вбилась ему в череп, смешав остаточную расслабленность с новой волной тепла, на этот раз нежности и пробудившегося желания отплатить той же монетой. Он видел, как О замер, будто пойманный с поличным, как лёгкий румянец залил его лицо, шею и уши даже в полумраке.       — Сынмин… — голос Чонсу был хриплым, тихим, но в нём звучало понимание и что-то ещё — решимость, желание тоже отдать.       Его рука, прислонённая к груди, медленно скользнула вниз, по животу парня, не останавливаясь, пока пальцы не нащупали выпуклость под тканью. Он почувствовал, как всё тело партнера вздрогнуло под его прикосновением, как прервалось дыхание.       Чонсу мягко, но настойчиво перевернул Сынмина на спину. Тот не сопротивлялся, позволяя делать с собой уже что угодно, его глаза, широко раскрытые и тёмные от желания, не отрывались от лица Чонсу. В них читались и стыд, и нетерпение, и полная отдача.       Чонсу приподнялся на локте, нависая над ним. Его взгляд скользнул по лицу Сынмина — по его припухшим от поцелуев губам, по покрасневшим щекам, по пульсирующей жилке на шее.       Он начал медленно, даже слишком, ведь О это было и не нужно. Его губы коснулись лба Сынмина — лёгкий, почти невесомый поцелуй. Затем спустились к виску, оставляя влажный след. Сынмин зажмурился, его губы разомкнулись в беззвучном стоне. Парень почувствовал, как учащается дыхание под ним. Он продолжил путь вниз, целуя скулу, уголок рта, но пока избегая самих губ. Его рука тем временем легла на живот О, ладонью вниз, встречая линией жизни чужую кожу, чувствуя, как мышцы напрягаются и расслабляются под его прикосновением, как пульс бьётся где-то глубоко внутри.       Затем он добрался до шеи, его губы коснулись точки под ухом, где пульс чувствовался особенно сильно.       Сначала просто прикосновение. Потом лёгкое посасывание. Сынмин дрогнул, его рука вцепилась в плечо Чонсу, желание оставить метку, заявить о своем присутствии здесь и сейчас, было слишком сильным. Он усилил давление, чувствуя, как нежная кожа натягивается под его губами, как Сынмин замирает, задыхаясь. Ощущение было опьяняющим — влажность, тепло, тонкий солоноватый вкус кожи, едва уловимый запах его шампуня и чего-то неуловимо принадлежащее только ему. Ким оторвался, оставив первый тёмно-розовый, чёткий засос. Сынмин выдохнул со стоном.       — Чонсу… — его голос сорвался на хриплые тоны.       Чонсу не ответил. Он переместился чуть ниже, оставляя ещё один засос, чуть крупнее, рядом с первым.       Его рука наконец спустилась к поясу Сынмина. Пальцы нащупали край штанов, спустив их ниже. Сынмин неосознанно приподнял бедра, чтобы стянуть штаны и бельё одним движением, он словно находился между мирами.       Рука Чонсу обхватила основание, большой палец нежно провёл по выступающей вене на стволе. Сынмин застонал, подмахнув бедрами, заломав себе спину. Ким начал медленно, ритмично двигать рукой вверх-вниз, изучая реакцию. Сынмин буквально плавился под ним: его тело теряло остатки напряжения, становясь податливым, мягким. Губы были приоткрыты, дыхание прерывистое, глаза полузакрыты, но взгляд сквозь ресницы был прикован к Чонсу: полный доверия и безграничного желания. Каждое движение руки Чонсу, каждое сжатие вызывало тихий, сдавленный стон, дрожь в бедрах была встречена большой бурей эмоций в теле.       Чонсу наклонился, продолжая работать рукой. Его губы снова нашли шею Сынмина, ниже засосов. Он целовал нежно, оставляя не метки, а лабиринт влажных следов, спускающихся к ключице. Затем поднялся к щеке, поцелуи были лёгкими, множественными, как падающие лепестки вишни под окном. Он целовал уголок его глаза, скулу, место под скулой, чувствуя, как под кожей горит жар, как распаляется кровь по всем сосудам. Сынмин поворачивал голову навстречу, его губы искали губы Чонсу, но тот уклонялся, играючи продлевая момент.       Его рука ускорилась, движения стали увереннее, сильнее, вдавливающие. Ким чувствовал, как член пульсирует в его ладони, как влага становится обильнее, смазывая движения. О изогнулся, простонав чужое имя, его пальцы впились в спину Чонсу. Сынмин застонал громко, его бедра задвигались, отрываясь от кровати, следуя за рукой Чонсу. Он был на грани, его тело трепетало, как натянутая струна.       — Блять, Чонсу… Я… — он не мог договорить, слова терялись в стонах.       Чонсу поднял голову, встретив его взгляд: глаза Сынмина были мокрыми от наслаждения, тёмными, почти чёрными, погружённые только в нужду и желание. Ким улыбнулся коротко и смущённо, но с глубокой нежностью. Он видел его — растопленного, беззащитного, прекрасного в своей откровенности и жажде.       Чонсу наклонился и наконец поцеловал его в губы — глубоко, влажно, передавая в поцелуе все чувства, которые не мог выразить словами. На его губах он ещё ощущал невесомое отвращение от недавнего минета, но эта мысль резко унеслась с поля разгорячённого мозга. Его рука при этом не останавливалась, работая в том же, выверенном ритме, который сводил Сынмина с ума.       И когда поцелуй достиг пика, когда их языки сплелись в отчаянном блядстве, Сынмин сорвался. Его тело напряглось дугой, он оторвал губы от губ Чонсу с тихим надрывом, и волна наслаждения прокатилась по нему, тёплая и всепоглощающая. Чонсу чувствовал каждую пульсацию в своей ладони, каждый спазм, слышал его прерывистые, захлёбывающийся скулёж в ухо, пока Сынмин не рухнул на подушку, дрожащий и покрытый лёгкой испариной, его дыхание было частым и глубоким.       Чонсу осторожно убрал руку, нежно погладив внутреннюю поверхность бедра О. Он смотрел на него, лежащего рядом, с его покрасневшими щеками, тёмными засосами на шее и абсолютно потерянным, блаженным выражением лица.       Вишня за окном была теперь лишь тёмным силуэтом на фоне глубокой синевы ночи, а несколько лепестков, прилипших к стеклу, казались серебристыми в лунном свете. Между ними не было ничего — ни расстояния, ни стыда, ни сомнений. Только тепло двух тел, слившихся в сумерках, и тихое эхо только что пережитого блаженства. Чонсу притянул Сынмина к себе, прижавшись щекой к его влажным вискам, и О беззвучно уткнулся лицом в его шею, его пальцы слабо сжали руку Чонсу.       — Я тебя люблю, Чонсу, знаешь, да? — лукаво спрашивает О.       Ким улыбается, невесомо целует макушку парня, зарываясь носом в его влажные волосы, пряча лицо от смущения.       Пусть Чонсу и будет каждый день мечтать вернуться обратно в родной город, где были важные ему места и люди, но теперь он будет мечтать забрать Сынмина с собой в лучшую жизнь.