Сказки Смутного времени

Как только князь Василий Иванович Шуйский женился, так сейчас же отстроил себе усадьбу в любимой своей вотчине. Быстрая, светлая речка омывала ее с задней стороны, на которой раскинулся огромный сад. Передней стороной усадьба выходила на переднюю дорогу и казалась маленьким острогом, так высок и плотен был частокол, обносивший ее, так крепки и массивны были ворота со сторожевой башенкой сбоку. Иначе и нельзя было. Пусть и канули в лету времена опричнины, но грозен, страшен еще в гневе старый царь. Ежедневно доброхоты являлись к государю и сообщали об изменах, которые, как уверяли, увеличивались, подобно накипи на грязном вареве. Смутьянов жгли, топили в реке, рвали клещами плоть, но ряды недовольных будто бы продолжали множиться. Странные те были дни — указ целую неделю читали на Лобном месте, стрельцы вытаскивали народец из жилищ, потом столько же дней поминали имена невинно убиенных, призывая молиться о душах их, отправляя пожалование серебром во все церкви и монастыри Руси на помин. Странные вести приходили из передних покоев, неделю Иван Васильевич промаялся в лихорадке: его то сотрясал озноб, а то он вдруг покрывался потом; то просил укутать его в волчьи шубы, а то повелевал распахнуть окна и двери. А когда уже стали шептаться о том, что самодержец помутился разумом и скоро отправится вслед преставившимся наследником, вдруг очнулся и повелел призвать к постели всех думных чинов. Бояре и окольничие, явившиеся на зов государя, стояли с понурыми главами и не смели смотреть на ложе, откуда на них пожелтевшими глазами царя взирала сама смерть. Глянул монарх на дюжину старейших бояр и усмехнулся тяжко: — Пожалуй, вот и пришло проститься нам время. Всю жизнь прожил, словно смердящий пес, так же гадко и помираю теперь. Всех, кого любил, растерял, Анастасию Романовну, голубицу мою, схоронил, чадо свое … не сберег. — приподнялся государь на локтях, желая увидеть глаза холопов, но вместо лиц разглядел только плешивые головы. — Вот что, открыл нынче утром глаза, и не знаю, кто меня прибрал: черти уволокли или, может быть, архангелы на крыльях унесли. А потом полежал малость, пригляделся и образа подле себя увидел… — Живи сто лет, государь! — первым, ударив себя в грудь, пришел в себя Афанасий Нагой, отец молодой царицы, заняв рядом с царем место по праву ближайшего родственника. Еще бы дознаться, кто это отвечал — будущий Иуда или, может быть, верный апостол. — Верно… Все мы твои холопы, твои дети…. — вытянул шею Бориса Годунов, — чтоб язык его грязный отсох! — так обаял, столько в уши напел этот безродный опричник, что оказался сейчас в палатах. —… был бы жив сокол ясный, Иван… он-то уж сумел бы продолжить отцовское дело. А Федору такое наследство не по плечам. Все вы знаете, младший слаб умом, тщедушен телом, переломится он от такой тяжести, как хворостина, царство только загубит! — не сдаваясь, государь поднялся с постели и положил так державу на стол, что она, негромко стукнув, качнулась дважды. Ошалелые взгляды всех устремились на золотое яблоко. — Я хотел вам сказать, чтобы вы сами избрали из знатнейших бояр себе владыку… вместо меня. Я бы хотел при жизни знать, кто станет на царствии. Чуть тронул слабеющий властитель яблоко, и оно покатилось через весь стол к Шуйскому, виднейшему из князей. Князь был высоким, тяжеловесным, плотно сбитым мужчиной, однако не настолько, чтоб его можно было назвать тучным. Его лисья улыбка и вечно прищуренные глаза, казалось, не подходили к сильному, крупному телу воина. Рядом ним окружающие чувствовали одновременно свою физическую слабость и то, что в броне их множество брешей, которые беспрестанно выискивает хитрый взгляд этого человека. Хорошо помнил, с кем говорил сейчас, не забыл обиду и поругание, учиненное его роду, когда дедов, великих наместников, голодные псы на части разорвали. — Полно тебе, Батюшка, печалиться! — осторожно отвечал Василий Иванович, не решаясь коснуться золотой поверхности державы. — Многие лета тебе еще, а там Господь вразумит Федора, и на трон сядет он, как в старину заведено было. Тихо, спокойно было дома, не то, что Москве — в высоких теремах нагляделся на морды человечьи — до тошноты, до скрежета зубовного. И дурачку последнему ясно, что Иоанн никогда не откажется от власти, не даст закрепиться и пустить корни чужому древу, скорее под корень сведет, испытывал он вельмож своих, кто выступил бы первым, сгинул тот час. Каждый год в декабре месяце в память дня, когда он встретил и полюбил свою Катерину, он устраивал великое пирование. Выходила в те поры княгинюшка со здравым кубком для каждого гостя и что ни раз, то новом сарафане, и диву давались гости, глядя на их богатство. А уж как радовался, когда затяжелела супруга драгоценная, впрочем, тогда неизменно выгоняла мужа спать в иную горницу. Василий Иванович покрывал поцелуями ее лицо и шептал: — Любая моя, ладушка, не выдержу... Счастливым был тот год — ошалевший, в дорожной пыли, ворвался в горницу под крики мамок, нянек да повитух и осторожно, почти робко, — принял младеня на руки. И наконец понял, почувствовал размягченным от интриг сердцем, что это его кровь, его долгожданный и вымоленный первенец, будет расти, пойдет, скажет первое слово... Личико малыша было еще по-детски неопределенным, с пухленькими щечками, с двумя дырочками крохотного носика, на шейке, спинке и на груди россыпь пятен, черных, вроде как родимых, в народе их еще называют предвестниками великой судьбы ! С безграничной счастливой нежностью следил довольный родитель, как вертелся кроха и хватал отца за пальцы своими малюсенькими пальчиками. Наверху, в горнице шло женское пированье, внизу угощал всех враз ставший радушным по такому поводу хозин, и никто из его пира не вставал сам: всех потом люди по домам развозили, и очнувшись каждый находил у себя подарок: кому платье, кому соболя, кому ручник вышитый, кому шапка, а воеводе да губному старосте, да стрелецкому голове дорогие кубки или ковшики. Так и вышло, что с великим государем одинаково сынов своих крестили — князь в честь брата, а Иоанн Васильевич — погибшего своего дитятки. Шли годы, и кожей Василий начинал ощущать это время, что становилось с беспощаднее. Наевшись меду в кругу домашних своих, пробовал на кончике языка одну горечь, что мутным соком текла в глотку. Едва вздохнули с облегчением, что кончились лютые казни, так начались другие, потаенные – слухи ходили о задушенных, истомленных в банях, утопленных, отравленных, заморенных голодом, сосланных в дальние, невозвратимые остроги. Опричник позднего призыва, что по природной смекалке своей удержался, когда пришел черед кромешников отвечать за содеянное, Годунов рвался к власти как дикий зверь. Этот татарский выкормыш по дворцу ходил осторожно и тихо, половицы скрипящие обходил, разговаривал через зубы, пока не принесли вести ему о том, что гробы своих хозяев отыскали. — Бог ведает справедливость… — оторвавшись от узорочья, Катерина смотрела на благоверного прямо, немигающее. Она сидела на своем высоком месте, прекрасная и недоступная. Свет играл на ее золотой парче, перебегал по платью, словно живой Муж был поражен суровостью ее голоса, но не смел винить эти слова — сиротою взял девушку, тихо обвенчавшись, почитай все у Репниных головы свои сложили. — С нами такого не случится, хочешь крестом честным поклянусь! Покойник Иоанн научил их смотреть исподлобья, слышать перешептывания вокруг и под подушкой всегда держать кинжал. Знал о чем болеет, тревожится княгиня — златовласый мальчик, баловник и непоседа, прыгал у нее на коленях, крепко обнимал за шею. Она ослабила объятия, и малютка, возмущенно вереща, принялся извиваться в ее руках. В то последнее мирное лето прибыл Василий Иванович в стольный град. Чувствуя вражду против себя клевретов и сознавая необходимость действий, сходил в приказ и боярскую думу, где заседали чуть ли не до рассвета, никогда не питал великой любви к боярам, своим извечным соперникам —да и с чего бы? —единственно, что могло бы объединить или, напротив, разъединить их – это общая дума, как лиходея с престола свести. А по утру беда черная, страшная в ворота постучалась, ростом высока, имела в плечах косую сажень и голубоглазое курносое лицо смерда Никитки имела. Тот упал в ноги. — Дурные, черные вести! Не доглядели твои слуги верные… Сына твоего скрали скоморохи! Хоть и многое упустили, надежда еще кипела в нем, был яростен и готов на крайности. Он походил на переярка, стронутого у логова, на медведя, разбуженного среди зимы. Быстрее ордынской стрелы в погоню снарядили передовой отряд. Словно спасаясь от врагов, мчался на своем аргамаке, и за ним едва поспевала его малая дружина. Бурей пролетели они через деревни, что изредка встречались на их пути, вздымая облака пыли. По всей округе разослали грамоты, вело было задерживать всех, кто путь далеко с ребятенком держит. Князь осторожно вышел, прошел в дом, вошел в молельню, всю завешанную образами, и упал на колени пред иконою. Некоторое время он лежал молча, прижавшись лбом к полу, потом поднял голову и, широко крестясь, обещал оклад с каменьев самоцветных, осыпать золотом монастыри, вдовам и нищим дать от щедрот своих. Широкий двор оглашался стоном и плачем. Мужиков, пропустивших татьбу, батогами истязали, девиц, за маленьким господином не усмотревших, силой постригли. С трудом вроде бы поправилась Катерина, встала она с кровати бледная, тощая, смерть смертью, и долгими часами сидела в своей молельне, тупо, в отчаянии смотря в одну точку. Иногда она становилась как безумная, выкрикивала проклятья, хрипом и кашлем заходясь, на землю холодную птицей кидалась. Хватался за голову горемычный князь — и что за злая его доля! Что за муки-мученические! Как в злую тюрьму приезжал домой и часто, не видясь даже с женою, сидел, выслушивая доклады своих гонцов, которых слал во все стороны. Видится ему Митенька: тащат его разбойники, каленым железом выжигают его очи; бьется он в руках палачей, зовет нежным своим голоском тятю. Содрогнулся Василий Иванович, вскочил на месте — недавно бродяг на кол посадили за то, что подьячего сына скрали и ножом искалечили. Особенно сильна была в гадании Дашута — юродивая старуха, несмотря на древность, иначе ее никто не называл. Молва забыла ее отчество, не было у нее дома, не нажила и добра, только ласковое имечко забрала она в старость из потухшей юности. Всем она была нужна – дедам, для того, чтобы выпросить чистоту ее молитв на спасение гибнущей души, отрокам, вступающим в пору мужания, чтобы получить ее благословение на удаль в битве взамен хлебной краюхи, а девушкам за цветную ленту на любовь погадать, чтобы для каждой нашелся свой добрый молодец. — Ну, говори! — Шуйский сверкнул на нее взором, но она не потупилась. — По княжичу молодому панихид не служи. Жив он и вернется к тебе, дай только срок…— ничуть не смущаясь, втолковывала как простому смертному. — Высоко оба подниметесь, едва ли не до небес, да только в следующий раз набат не упусти! Все угрюмее становился князь. По дружбе к нему, дня не проходило, чтобы в застенке разбойного приказа приказный дьяк не пытал одного-двух бездельников, побирушек, скоморохов, но ничего не говорили пытаемые о Дмитрии. После пятой зимы в тяжелой собольей шубе и шапке вновь явился в заброшенную отчину, в их некогда чудный сад, припасть к двум белым могилам. В одной из них вечным сном тихо после мучений спала его бедная Катерина, вторая изнутри была пуста. Хоть благообразный игумен и святые братья корили его за грех, да только устал ждать, устал поворачиваться на каждый мальчишеский возглас или хохот, устал в толпе разыскивать начинающую темнеть головку, Василий Иванович искал определенности и… сдался. Комментарии: 1) У Василия Ивановича Шуйского, действительно, исторически была жена Екатерина Репнина. Ее отца Михаила Репнина в 1564 году Иван Грозный повелел зарезать прямо в церкви, у алтаря. Такой гнев царя вывал отказ Репнина надеть в храме шутовскую маску. Считается, что Василию в год венчания было 28 лет, его невесте — примерно 16. Василий получил не только села и имущества в приданное за женой, но и родство с Романовским окружением. Интересно, что примерно к 1580-м годах следы Елены теряются. Но Шуйский не делал никаких вкладов в монастыри, а ведь такая традиция существовала: муж, отправляя постылую жену в монашеское заключение, дарил монастырю ценные подарки. Своего рода взятка, за помощь в прекращении брака. Вклады по другим женщинам рода Шуйских есть, а по Елене нет, странно. 2) Официально у Василия Шуйского и Елены не было выживших детей, но это не означает, что их не было вообще. В царствование Бориса Годунова Василий Шуйский вступал уже холостяком, да еще с солидным стажем одиночества. Ни детей, ни жены. 3) У Ивана Грозного была два погибших сына по имени Дмитрий : 1) Дмитрий Иванович (11 октября 1552 — 4/6 июня 1553) от брака с Анастасией, наследник отца во время смертельной болезни в 1553 году; в том же году при спуске царской семьи со струга перевернулись сходни, и младенец утонул. 2) Царевич Дмитрий (1582—1591), погиб в детстве (по одной из версий зарезал себя в припадке эпилепсии, по другой — его убили люди Бориса Годунова).