Сказки Смутного времени

Хмуро, секретов руки, стрелецкий сотник Богдан Отрепьев поднялся во весь рост с лавки, и, всматриваясь в горящее от жара чело недужного мальчишки, предчувствовал, что ничего хорошего не выйдет, еще и виноватым сделается за добро свое, за то, что дал приют безродному сироте. Высокого роста, широкий в плечах, с черной соболиной бровью, с окладистою русою бородою, получивший за службу свою свою верную и удаль молодецкую, за любовь к ратному делу поместье, он мог бы жить со своей женой Варварой в довольстве и в достатке, то выходя на ловлю разбойников, то прикрепляя к земле тягловых людей, то помогая воеводе собирать подати да недоимки, говорили также, что знатный род его шел из Литвы, и лишь по стечению обстоятельств не угодил московским владыкам, за что и получил свое прозвище. Так говорили, но, увы, Богдан явно не обладал достойными дворянина или шляхтича качествами. Постоянные пьянки в кабаках, драки с саблей на гола – таким был этот служивый человек, вынужденный при этом арендовывать землю у боярина Никиты Романовича Захарьина. Оно, конечно, в мужиках спокойнее ходить: работай свою работу, плати в срок подати, и никто тебя не дергает. То ли дело служивый: разбудят середь ночи, седлай коня, торочь бронь, зато, где только не побываешь, чего только не узришь! В тот день Отрепьев совсем измаялся и повесил свою буйную головушку — на ляхов или татар бы идти, да мир стоит над Русью, царь-батюшка войска собирать не велит — а благоверная всего поедом изъела, принимая заляпанное грязью верхнее платье, кажется что он де – смутьян да пьяница горький, как со двора послышались шум шагов, сказки-присказки, бряцание цепи, и за ворота ступила толпа скоморохов. Их было человек десять, и они казались шайкою разбойников — так дерзок и лукав был их внешний вид. Впереди всех стоял поводырь с медведем. Огромный, рыжей, с одним глазом и черной дырою на месте другого, в сермяге и с босыми ногами, он производил отталкивающее впечатление и, очевидно, был главным. Рядом с ним, держа гудок, стоял мужичок в пестрядинной рубахе, с жидкими волосенками и такими же усами. После — высокий, угрюмый старик, окруженный молодыми, наглыми оборванцами. Особенно среди этой ватаги запомнился один хлопчик, тот, что зазывал добрых христиан потешиться. Стриженные темнеющие волосы его торчали растерзанными вихрами, стебельком торчала из ворота шея, пересеченная длинным, некрасивым шрамом, ободранные морозом щеки горели, а в самом в лице обозначилось что-то мертвенное. Однако, несмотря на свое состояние, продолжал собирать зрителей, да так ловко, что бабы и девки, поджав руками животы и перегибаясь, звонко смеялись. До самой ночи потешали скоморохи всю округу и так уважили, что дворецкий Захарьина, не только отпустил им пива, но даже выставил крепкого меду. Поздним вечером к ним присоединились дворовые, и много времени продолжалось бражничество. На утро кончилась власть беспечного веселья, из мрака явились и во мрак ушли скоморохи, со скрипом тащились на базар телеги, нагруженные сеном, курами, рыбою, убоиной и всякой овощью; в рядах открывались лари; к убогой церкви торопился поп, стуча костылем по твердой земле, и Богдан, решив покончить с беспутным прошлым и замириться, наконец, с супругою, громыхая связкою ключей, полез по амбарам и кладовушкам, выясняя, не скрали ли черти чего, да так и замер на пороге. Непрошенный гость, вчерашний маленький бесенок, все-таки занемог, слег и теперь пылал в лихорадке, длинные пальцы его начали сновать по краю тощей ряднинки, а хозяюшка, полная, с покатыми белыми плечами, с высокой грудью и чистым, ясным лицом, добрая Варвара, укрывала несчастного, утирая глаза, дрожащей ладонью гладила больного по голове, и вскинулась на мужа. Теребя ус и вздыхая, сотник оперся о косяк: — Вот что… Ты, Варя, в избу ступай и уготовь все, я уж его как младенчика снесу… Вскрикнув и бросившись в объятия Отрепьева, словно и не было этой глупой ссоры, женщина поспешила в дом, а сам, чертыхаясь сквозь зубы, принимал на руки безвольное тельце. Вот так и вышло, что хлопчик остался у них. В бреду он начинал с кем-то спорить, твердил все про богатые расписные палаты, и делал это так легко, словно привык отдавать приказы. Мрачнее тучи Богдан выходил на свой широкий двор, пробовал к делу себя пристроить, да как на грех все из рук валилось, даже от хмельного тошно становилось. Жалко, малец, похоже, совсем рассудка лишился ! За печкой глухо застонала Варя, бедняга, угасавший у нее на руках, уже не был ей чужим: она лечила его, она говорила с ним, научилась понимать. Не плача, но сильно щурясь, словно у нее болели глаза, подошла к хворающему. Осталось последнее, что она могла сделать для него, и, присев на краешек кровати, она поцеловала его в сомкнутые горячие веки и прошептала: — Спи, сыночек, спи спокойно. С третьей зарей пожаловал к Отрепьевым боярин, царский сродник, Никита Романович. Он был красив и строен, но близость к престолу сделала его наглым, повадки грубыми, голос властным. Одет он был в богатый кафтан, перехваченный поясом с драгоценными камнями, в его руке была высокая шапка, у пояса нож с дорогой рукоятью. Захарьин чинил над своими холопами и суд, и расправу; приезжали из его вотчины со своими челобитьями, заказами, когда с данью или подарком, и боярин слушал их, кого награждал, но редко, кого палками приказывал бить. Однако сегодня он оставлял свою наглость и чинно поздоровался, опрашивая о здоровье: — Хлеб да соль! — Живем твоей милостью, Батюшка… — тяжело перевел дух сотник и прибавил: — Уж, прости, встречаем тебя по-домашнему, только не весело нынче у нас. Они вошли в горницу. В углу висели образа до самого низа. Помимо этого стояли скамьи, табуретки, кресла и по стенам висели укладки, а угол занимал огромный рундук. — Расскажи мне, каков он собою? Наши людишки баяли, что скоморохи сосватали тебе чудного отрока. Богдан сумрачно зачесал в затылке и стал описывать мальчика, а также сарай, в котором нашел его, рассказывал о своих мытарствах с ним. Думный боярин перекрестился на образ, оправился, и, наконец, сев и отхлебнув из чарки, неожиданно изрек: — А что если б мне посмотреть на него ? Дозволишь ? На что московскому вельможе сдался нищей оборвыш супругам было не разуметь. Все ушли и оставили их одних. Уж и целовались они, и плакали! Горе словно крепче спаяло их, долго они говорили, утешая и лаская друг друга. Лютая злоба друг на друга стихла в сердце и сменилась тихою грустью. Вышел Никита Романович от одра умирающего через добрый час, ничуть не меньше. Он ходил по избе, словно бы припечатывая каблуком сказанное и на каждом слове вздергивая бороду, а и потом вовсе полез за кошелем . — Ступайте за лекарем, тем немцем, что у старого болота живет, его народец хорошо свое искусство знает, авось на ноги поднимет. Как оклемается отрок, примите на постой, за ценой дело не станет, научишь его, Богдан, тому, что ведаешь и умеешь сам, а как минует четырнадцать годков в свиту мою введешь. Отрепьев устало выслушал гостя, пошел проводить его, и принялся одеваться, ища саблю. Ночное путешествие — не лучшее время для прогулок по большой дороге, на которой шалили и беглые тягловые, и забулдыжный посадский, что зорко осматривался в ночной полумгле и прислушивался к тишине, однако, помочь мальчишке все-таки следовало, да и что он за стрелец , коли боится крови ? Рассудив так, уже потянулся за шапкой, когда его остановил громкий всхлип жены. «Опоздал»! — подумал он и, кляня себя на чем свет стоит, вернулся в комнату. Своего постояльца они нашли полусидящим в кровати, и пламя свечи, отражаясь в его очах, придавало им совершенно дикое выражение. — Где…как я ? Чета встревоженного переглянулась — вот незадача — крепкий, да ловкий, саму смерть обманул, а умом в беспамятстве тронулся. Посмотрел Богдан вниз, на хлопчика, и захотелось ему сказать что-нибудь ободряющее, утешить, значит. Поискал-поискал слова и пробасил, словно поседевший в боях рубака: — Ну до свадьбы оправишься! Кончился год, иной, пошел третий. Митька — ну имя свое только разве что и вспомнил после той страшной ночи — в хозяйстве своим воспитателем подсоблял, трудился не за страх, а на совесть, при том во всех его быстрых, уверенных движениях сквозила нет, не гордыня, а какое то внутреннее достоинство. Оставалось только дивиться и гадать, откуда в нем такая стать. Смышленый мальчик очень и очень пришелся по сердцу Богдану, тот брал с собой на охоту, учил, как нападать и как лучше бьет клинок, и вскоре Митька какал верхом и выделывал разные причуды в седле, что ордынец! Для него не составляло труда попасть пулей или стрелой в написанное на бумаге слово, перепрыгнуть с разбега через высокий забор, вскочить верхом, не коснувшись луки седла. Варвара с удивлением и некоторым неодобрением смотрела на их мужские забавы. Теперь и не подшлепнуть, да и по головке не особо погладишь. Взрослеют дети, и хоть плачь, хоть радуйся, а не остановишь времени. — Может расскажешь, наконец, боярин, чем тебя так пронял мой Митька, что ходатайствуешь о его судьбе? — как-то раз не устоял от искушения за трапезой Отрепьев. — Дело это темное… если что пойдет не так, станется и самому в могилу лечь и других утянуть.. Но коли начал… слышал ли ты о разорении великом Углича, об убиении царевича Димитрия, сына покойного государя Иоанн Васильевича ? Богатый сосед придвинулся к хозяину дома, настоятельно подняв перст вверх, но тот даже не отодвинулся, ни один мускул не дрогнул на его еще молодом, отважном лице. А как не слышать — колокола по всей Руси тогда звонили в набат. Наследник, как его называли в Угличе, еще не остыл и кровь, льющаяся из горла, не выцвела под лучами солнца, а в Москве уже указывали пальцами на теневого правителя — царского шурина Годунова, уже шептались и перебегали ближе к восстанию, высматривая предводителей и готовя собственные штыки в помощь. Посланный с расследованием князь Шуйский лишь подтвердил то, что указали: смерти причина лишь случайность, недосмотр нянек и мамок бестолковых. Но беспорядки и убийства продолжались, ибо это было выгодно кому-то, о ком Годунов знал и кому не мог пока помешать, а царь Федор, рыдающий, что грешен, сломленный трупом брата, не в силах был усмирить людей. Кашлянув в кулак, Отрепьев мотнул головой – мол, продолжай, ко всему готов. Захарьин все не спешил, по одной макал в сливки спелую духовитую землянику. Потом выбрал с серебряного блюда винную ягоду, откусил, с удовольствием захрустел семечками. Наконец строго посмотрел стрельцу в очи, долгим, неотступчивым взором и только тогда изрек: — Он жив. Царевич Димитрий, от злодеев укрыли, спасли. Ты делишь с ним стол и кров. Комментарии: 1) Богдан Отрепьев – реальный исторический персонаж, принадлежал к знатному, но обедневшему роду Нелидовых, выходцев из Литвы, один из представителей которого, Давид Фарисеев, получил от Ивана III нелестную кличку Отрепьев. Имел поместье в Галиче (Костромская волость) недалеко от Железно-Боровского монастыря, величиной в 400 четей (около 40 гектар) и 14 рублей жалования за службу сотником в стрелецких войсках. Для того чтобы прокормить семью, и обеспечить, как ему было предписано по должности, коня с саблей, пару пистолей и карабин, Богдан Отрепьев вынужден был арендовать землю у Никиты Романовича Захарьина (деда будущего царя Михаила), чье имение находилось тут же по соседству. 2) Связь Самозванца с семьей Отрепьевых была выявлена еще Борисом Годуновым. Вопрос – насколько она тесная эта связь и являлся Лжедмитрий Первый Гришкой Отрепьевым остался без ответа. 3) Когда заходит речь о первом самозванце, исследователи пытаются ответить на три вопроса…1. Был ли Лжедмитрий подлинным царевичем? 2. Шел самозванец на сознательный обман или заблуждался? 3. Кто стоял за спиной Лжедмитрия? Если по первому пункту лишь очень немногие историки (В.С. Иконников и С.Д. Шереметев) рисковали отвечать утвердительно, то по второму – разномыслия было значительно больше. Н.М. Карамзин, например, считал самозванца мошенником, но не лишенным некоего благородства. Зато С.М. Соловьев и С.Ф. Платонов считали, что Лжедмитрий действительно верил в свое царственное происхождение.