Абстиненция

…ты как произведение ар-деко.

lana del rey — art deco

      Они сияют, как пушечная бронза, под висящей над головами лампой. Кристина сама делает шаг к Леону, не способная — не желающая — остановить себя. — Я писала тебе, — берёт его за запястье и чуть тянет на себя. — Была какая-то дурацкая надежда, что ответишь. — Видел, — вспоминает время, когда телефон сначала был потерян, затем найден; перебои в сети лишали возможности ответить или отправить смс с двумя галочками. — Я перечитывал твои сообщения, Кристина. Было легче делать это, когда я был под кайфом.

Позвони или напиши мне. 5:01 AM

Мне нужно знать, что с тобой всё в порядке. 2:48 PM

Тебе вообще приходят мои сообщения? 9:10 PM

Ты нужен мне. Пожалуйста. 6:33 AM

      Разная периодичность, одинаковое разрушение. — Леон, просто прекрати, хорошо? — забирает косяк из его рук. — Или мне тоже начать ловить приходы? — Ты пыталась, — посмеивается Кеннеди. — Не зашло.       Кристина затягивается и даже не кашляет из-за крепости самокрутки. И дым попадает глубоко и бьёт в голову моментально, делает её загипнотизированной тоже. — Ганджа? Что-то… вдарило сильно. — Да. Тебе не стоило делать это так резко, — позволяет себе коснуться скулы девушки, провести пальцами вниз и приподнять подбородок.       Их тянет на батут, прыгнуть и упасть на что-то мягкое и безопасное. Итог — путаница во времени и получение ожогов от сигарет и травы; растворение в городских витринах Раккун-Сити. В холодных комнатах сердцебиения нет, тела бездыханные, но счастливые из-за присутствия рядом. — Сейчас глаза будут красные, — вырывается нервный смешок, спровоцированный его близостью. — Нормальное состояние.       Нынешние обстоятельства становятся особенными, картинка меняется. Стены комнаты медленно плывут в семи минутах, превращаясь в густой, разноцветный туман. Кристина не замечает, как они оказываются на полу — в какой-то момент жёсткий бетон базы перестаёт существовать. Они лежат голова к голове, макушка к макушке, образуя странную, перевёрнутую симметрию. — Потолок… — бормочет Шеридан, глядя вверх. — Он больше не серый.       Леон прикрывает глаза, и под веками вспыхивает неоновый свет вывески того самого мотеля. Низкая вибрация вентиляции в его ушах превращается в шум далёких машин Раккун-Сити и старый джаз, доносящийся из чьего-то выдуманного открытого окна. Ему кажется, что если он протянет руку, то коснётся не холодного пола, а того самого ворсистого и дешёвого ковра, прожжённого когда-то сигаретами других постояльцев. — Мы в номере, Кристина, — его голос звучит глухо, будто сквозь толщу воды. — Слышишь? По радио говорят, что завтра будет солнечный день.       Галлюцинация настолько острая и общая, что Кристина пробует на губах вкус водки с колой. Ей видится, как рядом с пальцами находится веточка голубой гипсофилы — той самой, из прошлой жизни, ещё живой и свежей. Королева клуба на сцене, городская сумасшедшая и грубиянка. Девушка хихикает, хочет победы над этой болью. Личный пузырь потерянного времени, где нет DSO, нет вирусов, нет четырёх лет тишины в телефонной трубке. — Ты, блять, как ёбанное ар-деко, — выдыхает она, ощущая, как тепло головы Кеннеди передаётся ей.       Ожившее искусство начала прошлого века. Выверенные, почти архитектурные линии; образ Кеннеди распадается на золотые нити и чёрную эмаль. Опять и опять зацикленность на его внешности, мысли не как о симпатичном парне с соседского участка, а о мужчине с дорогой красотой: строгая геометрия, лоск. Она чувствует его кожу — гладкую, однако натянутую на скулах так плотно, что надо проверить на звон. От него исходит жар, который в её дурмане окрашивается в цвета старого золота.       Леон чуть поворачивает голову, и его волосы — непослушные блондинистые пряди, которые она так любила взъерошивать раньше, — касаются её лба. Для Кристины это прикосновение — скольжение шёлка по открытой ране. Её личный Эмпайр-стейт-билдинг: возвышающийся над руинами мира, недосягаемый, безупречный и абсолютно одинокий в своей монументальности. — Сияешь… — шепчет она, путаясь в ощущениях.       Изломанная красота, которую жизненно необходимо запереть в рамку и никогда не выпускать в заражённый мир. В этой точке соприкосновения пульсирует их неизлечимая немота — всё то, что они не смогли выкрикнуть друг другу в пустоту прошедших лет. И реальность уже пробивается сквозь психоз острыми иглами стерильного холода. Запах бензина, оружейной смазки и краски — аромат их финала — стоит за углом, выжидая, когда трип окончательно выдохнется. — Не уходи, — просит она, зажмуриваясь до узорчатых пятен и стараясь удержать ускользающий неон. — Пожалуйста, побудь со мной в Раккун-Сити ещё пять минут.       Дай мне допить этот чёртов коктейль.       Леон ничего не отвечает. Он лишь сильнее вжимается затылком в голову Шеридан, будто переливая в неё свои обугленные воспоминания — те, где она ещё была пёстрой малышкой в гетто-стиле, а он ещё не был палачом в эротическом хорроре. Хочется, чтобы их память срослась, как кость, которая после перелома пускай и станет только уродливее, но крепче.       Парень целует в висок. Вымученное счастье доступно только безумцам.       От маленькой тусовки плохо никому не будет, поэтому мы останемся допоздна.       Резкий, дребезжащий звук сирены. Девушка открывает глаза и тут же зажмуривается от невыносимой боли в висках. Голова — чугунный шар, наполненный битым стеклом, — каждое маленькое движение отдаётся оглушающим эхом. Кристина неспеша осматривается и понимает, что находится в их с Солли комнате. Этот приевшийся запах казённого постельного белья и пыли.       Эта… серость. — Твою мать… — похрипывает она, накрывая лицо горячими ладонями. — Дошла сама или…       В горле саднит, ворс одеяла — грубая наждачная бумага. Воспоминания возвращаются обрывками, болезненными взрывами, от которых возникает желание защититься. Металлический пол. Осадок ганджи на языке. Тот самый портрет в углу комнаты Кеннеди. И они сами — два обломка заброшенного седана, соприкасающиеся макушками и пытающиеся обмануть апокалипсис в мареве трипа. Шеридан вжимается в кровать, пряча лицо в складках ткани. Под черепом пульсирует рваный ритм, однако настоящая интоксикация — это стыд. Он горчит сильнее пережжённой травы. Утреннее солнце препарирует ночные откровения, превращая вчерашний уют в тривиальную слабость. Её хватка, и это отчаянное, почти подкожное «не уходи» — теперь выглядит слишком нагим. Слишком жалким для Кристины, которая четыре года вытравливала из себя уязвимость.       Она воссоздаёт фантомный отпечаток его твёрдых губ на своём виске. Момент, который в тумане казался откровением, теперь ощущается как капитуляция. Они уже давно не те, время не то.       Вообще всё не то. — Друзья, конечно, — сдерживаться сложнее: щёки уже горят, выдавая её с постыдной очевидностью.       Выставляет себя нуждающейся девчонкой перед мужчиной, который превратился в замученного агента с мелкими шрамами на теле. Два человека с ПТСР, не способные вывезти реальность без косяков и сигарет; такая мерзость, такое разочарование.       Кристина заставляет себя подняться, игнорируя тошнотворное головокружение. Ей нужно идти в рабочий блок: вскрывать коды, латать связь. Тем не менее девушке будто пятнадцать, когда после поцелуев за школой ты больше не понимаешь, кем приходишься понравившемуся мальчику.       Какие поцелуи, какие мальчики? — Вот блять… — сокровенные мысли заводят не туда, совсем не туда. — Походу я в край ёбнулась.       Шеридан натягивает тяжёлые ботинки, шнурки выскальзывают из дрожащих пальцев, далее поднимается. Из зеркала смотрит незнакомка — бескровная, с вытянутым, словно осунувшимся под тяжестью бессонницы, профилем. Героиня нуара, чья сцена только что была вырезана при монтаже за излишнюю честность. Девушка приводит себя в порядок и выпивает немного холодной воды.       Путь до рабочего блока кажется бесконечным. Коридоры базы — бетонные вены, по которым течёт замороженная, дисциплинированная жизнь, ничего цветного и вызывающего. Кристина ловит своё отражение в каждой металлической поверхности и везде видит ту несостоявшуюся актрису в мехах с духами анималик.       «Я вспоминаю это всё, потому что Леон здесь», — Кристина пытается анализировать своё поведение и эти плутания по лабиринтам разума.       Потому что он — это скучание по разрушенной жизни.       Она садится за мониторы, пальцы привычно ложатся на клавиши, только коды сегодня выглядят как бессмысленный набор символов. На репите — вчерашнее: то, как он вскидывает её лицо за подбородок, и неровное дыхание, ошпаривающее шею. Это не просто секс, которого не было, и не просто дружба, которой уже мало. Это…       Что это? — Ты в порядке? — голос Солли вырывает её из оцепенения. — Я вот тут документы принесла… — Просто… — Кристина заминается, глядя на мерцание курсора. — Просто вспомнила, что я всё ещё здесь. В этом времени. В этом теле. — Странная ты какая-то, — комментирует девушка. — Тебя ночью Леон принёс. Вы что… что-то принимали?       Это не дружба. Друзья не смотрят так, будто ты — последняя неразграбленная галерея в горящем городе. Это не любовь. Любовь предполагает завтрашний день, а у них есть только сейчас, растянутое до бесконечности короткими затяжками. — Ничего мы не принимали.       Проклятые наркотики. Ультранасилие и запачканные синие джинсы.       Солли тактично помалкивает. Шеридан же боится поднять глаза. Боится, что дверь откроется, и Леон войдёт — всё такой же неидеально идеальный, всё такой же лучше не прислоняйся. Кристине нехарактерно страшно, что парень посмотрит на неё и увидит вчерашнюю немощь. Потому что после совместной травки всё меняется и одновременно остаётся прежним.       Вечером в маленьком кабинете она остаётся одна, докуривает сигарету. Слезившийся взгляд потуплен, рабочее место гудит низким электрическим напряжением, от которого зубы начинают ныть в такт серверным кулерам. Дверь отъезжает с гидравлическим шипением. Шеридан не оборачивается — она узнает этот шаг из тысячи. Широкий, уверенный, но с едва уловимой заминкой, которую слышит только она. Кеннеди проходит вглубь помещения. Он уже в полной экипировке: тактический жилет, кобура, собранный вид федерала. — Кристина, — его голос звучит ровно, по-деловому. — Мне нужны данные по спутниковым снимкам сектора Рокфорда. Скажешь, когда будет готово?       Она медленно поворачивается на стуле. Взор направлен на его шею, на мышцы, по которым вчера хотелось провести. Сейчас он кажется чужим, будто вчерашний пол и поцелуй в висок ей просто приснились под действием зелёной дряни. — Будет, не переживай, — молчит, следом нелепо шутит. — Если твой допуск ещё не аннулировали за… плохое поведение.       Леон останавливается у стола. Он игнорирует экран; внимание приковано к рваному стаккато на столешнице — к тому, как она выбивает дробь, будто бы отсчитывая секунды до взрыва. Между ними выстраивается глухая стена беззвучия — монолитная, лишающая воздуха, словно их внезапно запирают в вакуумной камере. — Кристина, — он понижает тон, — ты как? — Тухну потихоньку. А ты? Снова готов спасать мир в одиночку?       Парень не отвечает сразу. Подходит, вторгаясь в личное пространство. Намёк на ласку обрывается, не успев обрести вес: ладонь застывает над изломом её плеча. Он так и не решается осквернить — или нарушить — эту дистанцию, оставляя жест незавершённым, повисающим в воздухе немым вопросом. — Нам обоим нужно выспаться, — наконец произносит он, и чувствуется такая нечеловеческая усталость, что у Кристины сжимается сердце. — Без… вспомогательных средств. — Зайди через час, — переводит тему. — Получишь свои данные.       Дверь закрывается. Она снова один на один с хирургическим сиянием. Безжалостный белый глянец выжигает тени, выставляя её одиночество на всеобщее обозрение. Сейчас бы в безлюдный бар, где играет на повторе одна и та же песня. Красиво, трагично и абсолютно бесполезно.       Ты ставишь жизнь на карту и постоянно совершаешь безумные вещи.       Дни превращаются в однообразную ленту, на которой застыл один кадр. Кристина и Леон практически не разговаривают. Всё ограничивается коротким кивком или сухим «привет»; Шеридан выпотрошена. Отсутствие разговоров ввинчивается в череп беспощаднее любого городского шума, и её выдержка всё ещё сохраняет свой ровный контур. Затянувшийся траур по тому, что так и не случилось.       А Терренс-то не любит тебя.       Кристина ковыряет вилкой безвкусную еду. Девушка видит парня в столовой, видит на плацу, мельком замечает его профиль в рабочих коридорах, однако каждый раз их взгляды сталкиваются и тут же рикошетят в разные стороны. Лучше бы вновь предложил тот вонючий косяк, чем этот вежливый, профессиональный фасад. Она всё ещё фиксирует его присутствие на базе по косвенным признакам: строчка в графике дежурств, бычки косяков в урне у курилки, едва уловимый рокот его интонаций за стеной совещательной комнаты. Это дистанционное обожание, смешанное с тихой яростью, выматывает её больше, чем двенадцатичасовые смены. — Ты как будто призрак, Кристина, — подмечает Солли, когда они встречаются в прачечной. — Ходишь, дышишь, только тебя здесь нет.       Ритмичный гул прачечной в подвале базы — весьма мирный звук в этом аду. Машинки старой модели захлёбываются водой, прокручивая бельё, и в этом механическом цикле Кристина находит странное утешение. Пока что-то в этом мире способно отстирать грязь с ткани, иллюзия цивилизации продолжает жить. — Я просто экономлю энергию, — бросает Шеридан, глядя, как в барабане машины крутится её одежда. — В этом месте живой быть слишком накладно.       Солли прислоняется спиной к вибрирующему корпусу стиралки, скрестив руки на груди и ожидая конца стирки. Она смотрит на Кристину долго, слишком понимающе, и этот взгляд режет Шеридан без ножа. Солли — единственная, кто знает вкус её прошлого, кто помнит её не штатной сотрудницей, а бунтаркой, которая жила ради момента и чувства. — Ты же понимаешь, что он делает, да? — негромко спрашивает Солли, перекрывая шум воды в трубах. — И что же он делает? — Кристина нервно поправляет прядь волос, которая липнет к влажному от пара лбу. — Служит стране? Выполняет приказы? Героически молчит в мою сторону? — Не думала, что просто бережёт тебя, нет? — Мы четыре года не виделись. Четыре года я засыпала с мыслью, жив он или гниёт в какой-нибудь канаве. А теперь он здесь, за стенкой, и мы играем в незнакомцев. Знаешь, это… это пиздец как унизительно. Хуже, чем те сообщения без ответа, на которые, к слову, он мог ответить... да не ответил.       Она импульсивно дёргает ручку люка стиральной машины, хотя цикл ещё не закончен. — Знаешь, Солли, — голос Кристины становится тише, приобретая лёгкую хрипотцу, — иногда мне кажется, что в Раккун-Сити было проще. Там мы хотя бы знали, что мы живые, потому что была какая-то… концепция смерти? А здесь… здесь мы все уже мёртвые, просто некоторые из нас умеют нажимать кнопки и отдавать честь.       Кристина в очередной раз видит своё отражение в грязном зеркале и на мгновение ужасается: неужели на её лбу крупным шрифтом выбито только одно имя? — Чёрт, Солли… — Шеридан выдыхает это вместе с остатками пара, и её плечи опускаются. — Прости меня. Я опять это делаю, да? Всё только о нём.       Ей становится нестерпимо неловко. Меланхолия, драматизм, отсутствие внимания к той, кто постоянно была рядом. — Я веду себя так, будто мои страдания — это грёбаный центр вселенной.       Она замечает, какой у Солли уставший вид. Подруга ведёт отчёты на складах, считает каждую банку тушёнки и каждый патрон, выслушивает жалобы военных и гражданских, и при этом умудряется сохранять тепло в руках, когда поглаживает Кристину по спине. — Как ты сама? — голос Шеридан теперь очень ласковый, приобретает искреннюю, заботливую интонацию. — Я даже не спросила, как прошла твоя смена на складе. Те придурки из третьего сектора по-прежнему донимают тебя из-за инвентаризации?       Кристина забирает у Солли тяжёлую сумку с влажным бельём, не давая ей нести в одиночку. — Послушай, — она мягко улыбается, и эта улыбка впервые за день не кажется вымученной. — Сегодня вечером я закончу с этими протоколами пораньше. Давай забьём на столовую? У меня в заначке есть пара банок нормального персикового компота, который я приватизировала из закрытого сектора, и та пачка печенья, что мы берегли. Устроим нормальный вечер.       Солли смотрит на неё сначала с удивлением, а потом расслабляется, и она тихо смеётся, качая категорично головой. — «Приватизировала», значит? — Ну… не так-то сложно узнать пароли от многих дверей.       Забота о ком-то другом, о ком-то реальном и преданном, действует как отрезвляющий душ. Возьми себя в руки, Шеридан.       Совместный вечер является почти легальным способом сбежать от реальности. Кристина выключает основной свет, оставляя лишь тусклую настольную лампу, которая окрашивает стены в уютный, карамельный оттенок. Они сидят на кровати, постелив поверх одеяла старую газету, на которой сиротливо возвышается банка с персиками и лежит пачка печенья. Сладость консервированных фруктов кажется неприлично яркой на фоне бесконечной пресности базы. Кристина наблюдает, как Солли опускает плечи, как избавляется от маски вечной сосредоточенности. Они говорят о пустяках: вспоминают дурацкие телешоу, которые смотрели по ночам, когда Кристина с её бывшим оставались у его брата с ночёвкой. Спорят, какого цвета были стены в их любимой кофейне в Раккун-Сити; только сахарный сироп на губах и хрупкое ощущение безопасности.       Она рассказывает Солли смешные байки о своих первых попытках взлома, о том, как однажды случайно отключила свет во всём квартале, пытаясь бесплатно посмотреть кино. Они смеются — тихо, приглушённо, как заговорщицы. Шеридан видит, как Солли вздрагивает от каждого громкого звука в коридоре, и как её пальцы крепко сжимают край кружки. — Они снова приходили сегодня, да? — негромко спрашивает Кристина. — Эти двое со склада. Миллер и этот… второй, с вечно грязной башкой.       Солли опускает взгляд, и её молчание красноречивее любого крика. Она не хочет портить вечер, не хочет, чтобы Кристина лезла в неприятности из-за неё. — Всё нормально, Крис. Просто… они недовольны отчётами. Постоянно цепляются. Давай не будем.              Кристина кивает и переключается на нечто другое, тем не менее внутри неё уже начинает закипать стеклянный, отточенный гнев. Она ждёт, пока Солли уснёт, убаюканная сладостью и относительным покоем.       Когда дыхание подруги становится ровным, Кристина бесшумно встаёт, накидывает куртку и выходит в коридор. Ночная база встречает синеватым светом дежурных ламп. Девушка знает, где эти двое проводят время после смены — в техническом отсеке за складами, где они устроили себе подобие берлоги. В ней нет страха, только брезгливость. Эти мужчины не просто военные — в условиях конца света они решили, что отсутствие закона даёт им право превращаться в скотов.       Кристина толкает тяжёлую дверь. Миллер и его напарник сидят у перевёрнутого ящика, разглядывая какие-то бумаги. — О, посмотрите-ка, — Миллер криво ухмыляется, увидев её. — Связная пришла. Что, Кристиночка, тоже хочешь разобраться с «недостачей»?       Его напарник противно хохочет, окидывая её оценивающим взглядом. — Закрой рот, Миллер. Я пришла обсуждать не инвентаризацию. — А что же? — мужчина поднимается с места. — Решила за подружку попросить? Она у тебя такая нежная, слова поперёк не скажет. — Ты чего до неё доебался?       Шеридан продолжает, не дожидаясь ответа. — Слушайте меня внимательно, животные. Один косой взгляд в сторону Солли, одно слово, сказанное ей не по делу, и я сделаю так, что ваши личные дела в базе данных превратятся в список военных преступлений. Я вытащу всё: каждый патрон, который вы украли, каждую банку консервов, которую вы толкнули налево. Накидаю такой херни, ты охуеешь. — Ты блефуешь, сука, — рычит второй, подаваясь вперёд.       Блефует, правда действительно может сделать всё возможное, чтобы защитить Солли. — Попробуй, — Кристина достаёт из кармана маленькую флешку и вертит её между пальцами. — Я уже создала скрипт. Если я не введу код подтверждения завтра утром, все ваши махинации полетят прямиком на стол к власть имущим. А вы знаете, как они относятся к мародёрам и подонкам. Они не будут задавать вопросы. Просто вышвырнут вас за периметр. А там сейчас очень голодно. Зомбаки хуи сжуют с удовольствием.       В комнате воцаряется глухое молчание. Упоминание начальства действует эффективно. — Вы к ней больше не подойдёте, — отрезает она. — Ясно?       Разворачивается и уходит, обеспечив подруге хоть какую-то опору.       Выйдя в неширокий коридор, Кристина облокачивается на стену для поддержки. Её трясёт — не от ужаса, а от адреналина и мерзости. Она идёт обратно, мимо пролётов, и вдруг замечает в тени одной из ниш знакомый силуэт. Леон курит, вперившись в черноту. Кристина цепенеет. Жар перепалки с Миллером выветривается, и его сменяет склизкая уверенность в грядущем крахе. Она знает это выражение — отстранённое, прощальное. — Слышала новости? — молвит подозрительно спокойно. — Завтра в пять утра уезжаю. Перевод в Элджин. Здесь я закончил.       Как жестокие удары по всему телу, как крушащиеся мосты и осквернённые трупами поля.       Нет, хватит исчезать. — Еду с тобой, — речь ломается от плохо скрываемого отчаяния. — Я хакерша, Леон. У меня есть допуски. Я могу быть полезна в любом секторе, ты же знаешь… — Нет, — отрезает он почти равнодушно. — Это закрытая миссия DSO. Гражданским там не место. Ты остаёшься здесь, под присмотром базы. Тут безопасно, Кристина. — Безопасно? — она подходит почти вплотную. — Называешь это безопасностью? Подыхать здесь, пока ты снова где-то там? Ты не можешь просто так зачеркнуть то, что было…       Старая маска бесстрастности слетает, обнажая жёсткое, злое раздражение. Он отталкивается от стены и нависает над ней. Возникающее в нём возмущение пугает Кристину. — Ты всё ещё та же взбалмошная девчонка, которая ищет приключений на свою задницу, — рявкает он, и девушка невольно отшатывается. — Ты не понимаешь, куда я еду. Это не прогулка под луной, это бойня. А ты?       Парень приближается, и дальнейшее произнесённое — ядовитое, полное упрёка. — Ты даже здесь не можешь сидеть тихо. Думаешь, не знаю, куда сейчас ходила? Я слышал, как ты рыпалась на тех мужиков в техническом отсеке. Ты хоть понимаешь, насколько это было глупо? Полезла на рожон к двум вооружённым ублюдкам, имея в руках только флешку и свой гонор. — Мой… «гонор»?       Внутри Кристины что-то с дребезгом обрывается. Это не просто обида — это парализующий шок. Больше нет места для неё. Его агрессия, как ударная волна от взрыва; она заполняет всё пространство коридора, вытесняя кислород. Рассудок впечатывает каждую мелочь в память: безумные зрачки Кеннеди, стиснутые кулаки, суровую черту, прорезающую губы.       Ты вышвыриваешь меня из мягкой постели на мокрый асфальт под проливной дождь.       Физически плохо. Несправедливо брошенный упрёк в «взбалмошности» колотит по самому больному — по её попытке быть сильной ради подруги, по её попытке выжить в этом мире своими методами. Презрение профессионала к дилетанту. Он больше не неловкий мальчишка-полицейский.       Кристина стоит неподвижно, сердце колотится о рёбра, конечности наливаются свинцом. Всё, на чём строился мираж связи с ним в последние дни, рассыпается в пыль. Человек перед ней — это не пристанище, не мечта. Это DSO, это протокол, это остриё, которое только что полоснуло по горлу.       Шеридан молчит. Этот вакуум между ними становится невыносимым, давящим на барабанные перепонки. Девушка не плачет — застывает цементом нечто гораздо более страшное: пустота. Лишь мелкая дрожь нижней губы выдаёт присутствие жизни, прежде чем рот сжимается в тонкую линию.       Он выстреливает и наблюдает за тем, как кровоточит отверстие. — Я это сейчас действительно заслужила, Леон?       Он осознаёт, что перегибает. Что слова про «гонор» и «взбалмошность» — не продуманная стратегия отдаления, а просто гниль, вырывающаяся наружу под давлением хронического стресса. Считывая её надлом, он понимает, что ударяет по открытому перелому. Они ведь когда-то наоборот накладывали друг другу гипс, страшась сделать хуже. — Ты искал меня, чтобы сказать такую хуйню?       В глубине глаз мелькает тень того самого Леона, который только недавно прижимал к себе. Он делает непроизвольное движение рукой — почти хочет коснуться, извиниться, забрать гадкие слова назад. Пальцы дёргаются; парень заставляет себя сжать их в кулак. — Кристина…       Кеннеди отворачивается, не выдерживая её молчаливого обвинения. Противно от самого себя. Ненавидит то, во что превратился, ненавидит свою неспособность быть просто человеком рядом с ней. Леон делает глубокий вдох, и естественный, такой уникальный запах её кожи крошит его самообладание.       Парень жалеет. Каждой клеткой измотанного тела жалеет, что сорвался. — Просто… иди в комнату, — говорит вполголоса.       Не извиняется вслух, только то, как он сутулится, как избегает взора Кристины и как лихорадочно затягивается остатком самокрутки, говорит Шеридан о его раскаянии. — Ты не прав.       Кристина направляется к себе.       Ты хочешь большего (зачем?), ведь ты хочешь большего.