Прости меня...

Зажатое лезвие в двух пальцах. Очередной взмах и очередная тонкая, резко краснеющая полоса на руке. Кавех сжал губы, стоя над раковиной в ванной комнате и стараясь не смотреть на себя в зеркало. Не из-за жалости, нет. Жалко ему себя никогда не было. Скорее испытывая чувство отвращения к тому, что в зеркале — слабак. Слабое ничтожество, которое способно только на то, чтобы оставлять напоминания о своей сущности. Кавех всхлипнул. — Наивный. бесполезный. инфантильный. беспомощный. мерзкий паразит. присоска, которая достаёт всех, — прямые цитаты Хайтама с их очередной ссоры пять минут назад. На каждой паузе он добавлял новый порез, заполняя левую руку, как дневник. Все полоски проступили мелкими каплями, стекаясь ручейками. Несколько, как обычно, вышли более глубокими и скапывали, пачкая край блузы. Разумеется, грубый сосед не был причиной очередной молчаливой истерики — к самоповреждениям Кавех пристрастился много лет назад, ещё тогда, когда почти что осознанно ненавидел себя за каждый свой выбор, чувствуя вину. Вину настолько сильную, что отравляла его жизнь каждый день, и Кавех, срываясь всё чаще и чаще, переносил боль душевную на физический холст почти что в прямом смысле. Больше всего ему хотелось добраться до души. Но вина, в свою очередь, как вечная спутница не собиралась его покидать. Холст становился всё обширнее и быстро заполнялся, просачиваясь иногда сквозь бинты. Однажды, ещё по свежим порезам, но уже не замотаным, во время какой-то ругани Аль-Хайтам схватил его за левое предплечье. Кавеху, с цветными звёздочками перед глазами, показалось, что он сейчас просто упадёт и отключится от боли. Такого позорища, разумеется, не случилось, но он недоумевал, заметил ли Хайтам неладное? Нащупал через не очень то и толстую блузу рельефность шрамов? Если да, почему не стал осуждать? Разумеется, всем людям просто всё равно. На самом деле, от осознания того, как окружающим на тебя плевать, становится намного легче жить. Но вот Кавеху совершенно не было на себя плевать. Скорее наоборот, ему себя не было жаль. Ни на секунду. Ведь он знал — заслужил. Кавех улыбнулся, несколько секунд наслаждаясь очередным притоком жгучей боли и заорал. Внутрь себя, разумеется. Никого не стоит беспокоить. Вытер наступающие слезы и смыл холодной водой кровь с руки. «Я тебя терплю только потому, что академически ты имеешь право на часть этого дома, и, как учёный, не собираюсь нарушать принципы Академии. Только вот другие люди не обязаны и терпеть тебя не будут, понял? Я от тебя устал, тебя постоянно вокруг слишком много. Целыми днями разговариваешь, наседаешь. Угомонись и умолкни хоть на секунду, ты хуже песочного шторма…» На глазах Кавеха всё-таки выступили слезы. Как исступлённый, он продолжал прокручивать эти слова в своей голове снова и снова. Очевидно, с психикой всё плохо с концами, раз подобное так сильно на него влияет. Как дурак. Как дурак привязался к человеку, вогнал себя непонятно в какую ментальную дыру от переработок и теперь от малейшей смены его настроя сидит, закрывшись в ванной комнате, режется. Как же глупо со стороны. Такой весь идеальный, добрый, как ангел. А по факту — ничтожество. Кавех умылся, снова облившись холодной водой. Стал заново бинтовать руку. Это всё слишком мелко… Действительно. Какие вообще перспективы в его жизни? Он не радуется ничему уже несколько лет как минимум. Разбитый внутри и совершенно подавленный. Алкоголизм в качестве стиля жизни отвалился быстро — похмелье слишком жестоко. Да и вообще он не видит у себя будущего. Смотрит со стороны на бессмысленный серый мир. Почему он держался всё это время? Сломан настолько, что сильнее некуда… От безысходности приходилось жить. Кавех резко поднял голову и посмотрел на себя в зеркало. Впервые за очень долгое время улыбнулся, увидев в себе не омерзительное создание, которое никто не должен жалеть, а нечто прекрасное в своих глазах — умиротворение. Да. Он принял решение и оно прекрасно. Всё прекрасно. Он даже хихикнул, скрепляя бинт. Как хорошо… Аль-Хайтам постучался в дверь, проявляя лёгкое беспокойство насчёт своих последних слов. Его полностью устраивает Кавех во всей его красе и любви метушиться, начиная от его упрёков «по эстетическим поводам» заканчивая даже тем, как он вечно пытается огрызнуться на всё. — Кавех, прости, если тебя что-то обидело, я не хотел тебя задеть, ты в порядке? — попытка первая, потому что он действительно не хотел его обижать. Приготовившись стучаться ещё несколько раз, его чуть не сбило с ног крайне радостное нечто с копной запутанных волос. При том что Хайтам подозрительно давно не видел Кавеха таким радостным. Ладно… Косые взгляды заострились во время общего ужина, который очень инициативно и метушливо готовил Кавех. Громко сказано «готовил», так как авторский рецепт риса был явно рассчитан на меньшее время варки. Ну да ладно… На следующее утро, проснувшись от на удивление приятных ароматов готовящегося завтрака, Аль-Хайтам просто решил списать резкий подъем настроения Кавеха на удачный заказ или что-то такое. Понять его периодами просто невозможно. За два дня радостный Кави отдал половину своих украшений на благотворительность. Те, что отдавать было особо жалко — отложил. Хотя Хайтам и отнекивался от этого подарка, но они оба знали как сильно ему нравилась хрустальная чернильница архитектора. Горящие глаза были лучшим ответом Кавеху на прощание с приятной душе безделушкой. Хоть спустя полчаса и упала с почему-то самой высокой полки его любимая чашка с котиками, он улыбнулся и сказал, что это на счастье, подметая осколки. Разумеется, идиллия всё же умудрилась нарушиться Аль-Хайтамом, когда тот в очередной раз стал вычитывать Кавеха за вещи, валяющиеся в гостиной повсюду. — Сколько можно просить тебя их убирать? Так сложно донести до шкафа или хотя бы своей кровати? Я устал постоянно от твоего бардака повсюду, — Кавех даже не огрызнулся, просто стоял с потухшим взглядом. — Прости, пожалуйста, больше ты их не увидишь. И меня тоже, с завтрашнего дня, — Кави вернул на лицо улыбку. — Я отдам тебе все деньги и съеду. Мне хорошо заплатили. Хоть это и не было похоже на правду, Хайтама что-то кольнуло в сердце. — Я… Я тебя не выгоняю, не придумывай. Ты в порядке? — Разумеется. Полном, — один кривой оскал. Ближе к вечеру Кавех действительно сгрёб всю мору, которая у него была, собрал свои украшения и положил Аль-Хайтаму на кровать так, чтобы тот не сразу заметил. А затем пошел и закрылся в ванной комнате, прихватив исписанный клочок бумаги. На его душе было невыносимо спокойно. Спустя десяток минут от этого Хайтам, сидящий в гостиной, резко собрал в кучу все тревожные звоночки соседа. Резкий подъем настроения, совершенно непривычные реакции, прощание с имуществом, умиротворение… Ровно одна секунда на то, чтобы вспомнить. НЕТ-НЕТ-НЕТ. КАВИ! Он, сметая всё на своём пути, успел задохнуться в страхе трижды до того, как добежал до последней двери. Три или четыре резких стука. Тишина. Успев столько раз пожалеть о всём своём поведении, что не счесть, Хайтам был готов молиться богам. Но не стал, а вместо этого вышиб дверь и… Проснулся. В холодном поту и с судорожными вздохами, он не успел сообразить что случилось и впал в панику. Ненадолго, услышав движение в соседней комнате. Если бы не проблемы с проявлением эмоций, то, честное слово, Хайтам бы даже заплакал с облегчения. Не переодеваясь с пижамы, он как можно быстрее дошел до соседа. — Кави? Боги, какой ужасный кошмар мне приснился, — он сгрёб в охапку Кавеха, несмотря на его слабые сопротивления. На руке ни бинта, ни шрамов не почувствовал. Точно приснилось. — Аль-Хайтам, пожалуйста, успокойся, я должен тебе кое-что сказа. — Нет, не должен, не прямо сейчас. Мне жаль, если временами я веду себя как придурок, правда. Я очень ценю тебя в моей жизни, прости, если временами можно подумать другое, — тут он решил всё же отпустить опешившего Кавеха. — Ты сегодня занят своими проектами? — Нет, сегодня нет, но мне очень нужно кое-что сказать. — Вот и скажешь, потом. Возьмём лепёшек и пойдём за город, под наше любимое дерево, как тебе? — Хорошо, конечно, но ты меня очень пугаешь… Какой эмоциональный упырь тебя укусил? — Кавех с опаской косился на соседа. — Никакой, допустим, настроение хорошее. Шершавый ствол широкого дуба, мягкое солнце, пробивающееся сквозь листву… Тишина без большого города. Да, какое же хорошее место… Хайтам повернул голову правее, наслаждаясь игрой света на волосах Кавеха цвета спелой пшеницы. Солнечный зайчик ласково остановился на его длинных ресницах, и Хайтам улыбнулся. — Я всё ещё хочу что-то сказат. — Чшшш, — он снова перебил Кавеха. — Не порть момент, когда я почти готов назвать тебя красивым. — А я скажу. Прошу, отпусти меня. — Что?.. — Ты прекрасно знаешь, что меня здесь нет. То был не сон. Прошла не одна неделя. Ты должен жить дальше, пожалуйста, прошу, отпусти меня. — Нет… — у Хайтама собрались слезы на глазах. — Да. Мы оба это знаем. Меня больше нет. Вспомни, что было тогда. Аль-Хайтам вышиб дверь и увидел именно то, чего не хотел. В домашних штанах и рубашке с закатанными рукавами Кавех лежал в ванной. Его руки, истекающие кровью, сразу всеми пальцами держали одно крупное лезвие. Посмотрев на вошедшего умоляющими глазами, свои намерения менять он явно не собирался. Только улыбнулся так широко, как мог. — Прошу. Пожалуйста… Прости меня за всё, — прошептав это, он перерезал себе горло одним движением. Хайтаму будто врезали под дых. Нет. Стоя в ступоре, он мог лишь наблюдать, как многострадальные руки Кавеха опустили лезвие, обмякая. «Меня больше нет…» больше нет.больше нет… Эти слова раздавались эхом в голове. Издевательским, насмешливым, душераздирающим эхом. Конец… Аль-Хайтам сидел, прислонившись к шершавому столбу широкого дуба. Повернув голову правее, всё, что он видел — это дурацкий камень с именем Кавеха. Надгробие. Сжал в руках последний клочок бумаги, подписанный его рукой. «Прости меня. Прости за то, что меня всегда так много, что я всегда повсюду и раздражаю тебя. Сижу на шее. Прости, что трепал тебе нервы и устраивал ссоры по пустякам, прости за мою глупость и ошибки, что всегда всем доверяю. Я принял решение. Прости, что исполню его. Я знаю, что несмотря на всё, я был тебе дорог. Прости.» По щеке Аль-Хайтама потекла слеза. Из него смог вырваться только один шёпот, полный горечи. — Нет, это ты прости меня…