мальчик из параллельного класса

Руки бегло проходятся по клавиатуре телефона, а та уже изрядно запотела от постоянных касаний. Пальцы набирали слишком быстро, чтобы проследить основную мысль сообщения, но одно ясно точно - Фёдору абсолютно наплевать, что происходит вокруг, его взгляд падает лишь на узкий экран мобильника. Это можно понять хотя бы по тому, что звонок на урок уже бестолку прозвенел около трёх минут назад, а задница не желает отрываться от дивана, поставленного в коридоре для учеников. Он улыбается, глядя в экран и кривя губы. - Достоевский, а ты чего уселся? — откуда-то сбоку послышался голос знакомого преподавателя по физике, который по счастливому случаю дежурил именно сейчас, когда желания идти на нудную информатику совершенно нет. Фёдор всколыхнулся камышом и резко отложил смартфон. - Извините, — уже позже отвернувшись от учителя, он выстроил неприятную физиономию и направился в компьютерный класс. Плёлся медленно, неторопливо и поддерживая рюкзак, непослушно спадающий со скользких углов плеч свитера. Следующие 45 минут обещали быть протяжными и совершенно скучными, а в планах еще целая переписка. На деле, всем было интересно, почему отличник постоянно пялится в телефон. Может списывает? Нет, отбирали на самостоятельных и даже так писал на пять. Может вовлечен в секту? Так считают только консерваторы, но все же… опять мимо. Хотели узнать все, но в то же время никому до этого дела не было: подходить к нелюдимому Федору было чем-то чересчур неловким. Компьютерный класс всегда казался холодным и неуютным, тем более в окружении таких шумных, как бы сейчас сказал сам Достоевский, приматов. Своих одноклассников не жаловал, мог поддерживать только коллективную связь на уровне «16 страница упражнение 42» и только. Да и самому ему этого не нужно: много лишней мороки. Гораздо рациональным решением было общение в интернете: люди не знают друг друга, ладошки не потеют, когда общаешься, мысли не путаются и можно в любой момент отвернуться и уйти, хотя Достоевский так делает в реальной жизни, но он слишком учтив и вежлив. Внешне спокойно сидит в телефоне на задней парте, а в руках целая жизнь и бурный диалог с каким-то иностранным аккаунтом. Иногда губы содрогаются в вот-вот улыбнуться, но сдерживаются и не дают выплеснуть бурю эмоций. Общался Достоевский с Дазаем. Осаму Дазай, если быть точнее. Японский школьник, примерный ровесник самого Федора, высокий, брюнет, филантроп и миллиардер - в общем, все то, что видно на его фотографиях в социальных сетях. Выглядит недурно и общается хорошо. Познакомились они в какой-то группе, где сидел русский в надежде найти нужную чтиву на вечер, но попытки провалились, зато удалось познакомиться с неким «太宰治»*, который достаточно грамотно изъяснял свое мнение в сообществе. Это заинтересовало Достоевского. Японский он знал на уровне n2*, так как учил по мечте стать востоковедом. Доучить до совершенства было достаточно сложно, да и на этом спасибо, что может вполне комфортно себя чувствовать в общении с коренным японцем. Дазая это так же заинтересовало. Перейдя в личку, Осаму буквально удивился знаниям своего русского друга, но позже все встало на свои полочки. Общались они по началу не так часто: диалоги включали в себя лишь обсуждение иностранных романов и только, но позже, когда этих самых романов стало не хватать для обсуждения, они перешли на более дружеский говор. Общаться было сложно, ведь разница в часовых поясах не самая маленькая, но все же возможная. Осаму рассказал о себе достаточно, чтобы подогреть интерес Федора к нему. Дазай также казался очень неоднозначным: умен и понятен, но в какие-то моменты был до дури инфантилен. Наверное, это и было тем, что притягивало в нем. Странный тип, но тем не менее общаются они уже около полугода каждый день. Сказать честно, это очень долгое общение в интернете, ведь не каждый так сможет, да и еще на неродном языке, даже если он на таком высоком уровне. - Федя, - одноклассник с другой парты пытался докричаться полушепотом до Достоевского, - Федя, блять. Он нервно отвлекся и посмотрел в сторону источника звука. - Дай физику, - с кривой улыбкой и более мягким тоном спросил Саша - одноклассник, с которым Достоевский неплохо поддерживал связь, позволяя смотреть в свои тетрадки и записи, а «отродьям чужим» такого не было дозволено. Федор лишь кивнул и опять уткнулся в телефон. Урок в таком положении прошел быстро. Следующим по расписанию должна быть физкультура и… О, черт, до чего ж тошно с нее. Ноги и без того валятся, а голова давно перемешана, но придется пойти. До начала урока 20 минут, поэтому лучше сейчас где-то отсидеться и только концу пойти в раздевалку. Саша взял с рук Достоевского домашнюю работу и принялся слизывать почти у носа физика. Смешон. А Достоевский уселся рядом, не выпуская телефон. И тут где-то сбоку промчался громкий хохот и веселые крики. «Боже упаси» и только. За стенкой показалась белая коса и машущие руки - это все, что заметил Федор, а позже прищурился и разглядел незнакомого юношу: одет прилично в жилетку и под нею рубашка с галстуком, а на низ брюки и туфли, но из всего образа выбивались длинные и совсем уж белые волосы. Не такие, как светлый блонд, а действительно покрашенные. Юноша этот весело что-то обсуждал, жестикулируя и выстраивая рожицы. - Что за клоун? - обратился к Саше Федя. - Да новенький какой-то, - ответил тот, все еще переписывая записи, - чудаковатый, но говорят милый. - М, - Достоевский еще около 30 секунд понаблюдал за новеньким, но резко оборвал свои наблюдения, когда встретился с ним взглядами. Щеки немного покраснели от того, что так долго следил за кем-то, а это ощутимо, кому, как не Федору это знать. «Чудик», — подумалось. В школах таких провинциальных городков в России мало встретишь необычных личностей, а новенький именно таким и казался. К черту его, гораздо важнее то, что Дазаю пора на встречу к странному парнишке, о котором уже тошно слышать Достоевскому. Ревность и все. Он давно сознался в себе о том, что имеет чувства к японцу, а вот самому ему еще нет сил рассказывать. Остается лишь ворчливо сжимать куски одежды от разрастающейся агрессии к «中原 中也»*, как прямо говорил Осаму в переписке. Чтобы совсем уж не портить настроение, Достоевский пожелал приторно-сладкой встречи с другом и отложил телефон подальше. До звонка 9 минут, а Саша еще списывает эту несчастную физику. - Ты скоро? - уже спешно спрашивает Федор, совсем растворившись на диване. - Чуть-чуть, - с усердным лицом проговорил одноклассник, все сильнее что-то строча в тетради. Спустя секунд 20 он изволил дописать и вручить домашку с искренними благодарностями. Достоевский лишь принял должным и направился в раздевалку. К началу урока Федор собрался в зале и увидел параллельный класс. Он немного озадаченно пытался рассмотреть, почему они вообще тут, но преподаватель опередил его догадки. - Это 10 «В». Сейчас малый зал занят, поэтому будем заниматься на половине. Все разочарованно повздыхали, но пришлось принять должное. Достоевскому честно было плевать, как и с кем заниматься, но он больше был удивлен увидеть того белого чудика, и, кажется, он тоже был взволнован, приметив немного (очень) забитого мальчика с перемены, который так очевидно пялился. - Глянь, тот, - вовремя пристал Александр с тычущим пальцем, который Федор вот-вот готов был сломать. - Ага. Они провели разминку и принялись к игре в волейбол с классом, потому что, цитирую «зала мало для зачетов, а поиграть это хорошо». Ученики, которых совсем не интересовала игра сели на скамьи, а более умеющие были готовы, и в число таких входил клоун, растягивающий свои мышцы, попутно улыбаясь кому-то. Учитель сел с счетом в руках и свистком в зубах. Игра началась так же быстро, как и мяч отлетел в сторону сидящих, заставляя чуть вздрогнуть. На деле все было менее душно, чем казалось. 10 «А» играл отменно, но и «В» класс не желал сдаваться. Коля - как выяснилось с криков - играл… как бы сказать не так, просто отменно. Федор мало смыслил в спортивных играх, но та легкость, которая передавалась с прыжком и подачей была просто восхитительна, заставляя притаить дыхание и вглядываться в каждую деталь волос и одежды, так нежно, скрупулезно порхающие сквозь обрывки ветра во время прыжков. Наверное, Достоевский бы соврал, сказав, что не заглядывается на чудаковатого Колю с острой, кривой улыбкой. А тот самодовольно фыркал с каждым забитым мячом, так противно, но сладко улыбаясь противникам. К слову, белые шорты, которые были на Коле, подчеркивали нездоровую худобу, а сквозь кожу можно было рассмотреть мышцы икр, кости на коленях и наружной лодыжки. Высокий и до чертиков худощавый. Образ выстраивался с каждым наблюдением, натягивая мысли. Так прошел весь урок: любования на новенького с параллельного класса и глупые комментарии Саши где-то под ухом. Достоевский не хотел зацикливаться в мужской раздевалке: просто надел поверх футболки свитер и быстро переодел спортивные штаны на черные, немного свободные джинсы. Подняв легкий рюкзак, он уже направился к выходу, но уткнулся взглядом с входящим Колей. Он только прищурился и пропустил смущенного Федора. Вот засранец. Достоевскому было уже чересчур наплевать, какая мимика была у последнего, он просто рванул. Рванул аж прямо до четвертого этажа без единой остановки, по пути заливаясь ярко-красным смущающим румянцем. Глупо. Очень-очень. Какой-то чудак их параллельного вызвал шквалу эмоций, какую только не вызывало никакое событие в жизни. Абсолютно. Руки автоматом рванули в карман и нашли знакомый контакт Дазая в инстаграмме. Он уже должен был быть на встрече, как говорил раньше, но Федор осведомлен об отключенных уведомлениях, поэтому строчил без стыда и совести. Два больших пальца быстро переключались с одной буквы на другую, набрав сообщение о том, какой же все-таки «придурок» мальчик из 10 «В». Одно радовало - следующий русский. Языки Федор любил, потому поспешил побыстрее в кабинет, усаживаясь у окна. На улице прохладно, все-таки конец октября и все эти осенние дела. Наверное, самое ужасное время года - одна грязь в ботинках и сырые волосы. Хотелось навязать петлю на скромной люстре, привязать себя к ней и уверенной походкой шагнуть в будущее, но… увы и ах. Одно спасало - осенние каникулы. Они должны были вот-вот начаться, и Федор очень ждал этого: он сам понятия не имел чем заниматься в свободное время. Возможно, готовиться к предстоящим экзаменам или же пинать чего-то там. На лице все еще не отходил румянец. Чертчертчертчертчерт. Почему он не отходит. Что за глупость. Это так нелепо, Федор буквально сегодня только его увидел и уже готов задрожать при одном виде. Может это все из-за того, что тот спалил его за «дрочунством взглядами»? Ха-ха, да. Определенно. Но русский занял мысли так же быстро, как и закончился. На уроке большинство просто спали и откровенно валялись на партах, показывая пренебрежение к уроку. На деле, это было вполне оправдано. Большинство из одноклассников свалят после десятого, ведь попросту не успели определиться с тем, чем будут заниматься все оставшуюся жизнь, подумаешь. Потому и слушать весь бред про ЕГЭ было одним провальным занятием. Только Достоевский вслушивался во что-то, но ему особо и не нужно было - он знал эти все занудные правила орфографии и, боже упаси, орфоэпии. Более радушным делом было плестись за Сашей в столовку, стоя в огромной очереди. Достоевский уткнулся в смартфон. Хоть Дазай спал, но он ведь не являлся единственной причиной для использования телефона. Но тут врывается снова этот раздражающий шум, идущий с конца столовой, где дверь нелепо продувает сквозняк. Громкий смех и откровенно бесящий хохот заставляли повернуться к источнику звука. Лучше бы не поворачивался: тот новенький был в окружении тех парней, с которыми, видимо, успел сдружиться. Достоевский лишь провел глазами снизу вверх, как вновь встретился с чудаковатым взглядами. На секунду показалось, что тот уже достаточно осведомлен о дневной зависимости Федора от новенького. Как только взгляды сошлись, глаза быстро полезли обратно в телефон с нервным прикусыванием губы. Саша до сих пор торчал в этом гребанном буфете, скупая все, что только видит. Достоевский, уже не желая прогибаться под единственного друга, осведомил что-то по типу «да блять», что означало «Сашенька, ты не спеши, а я пойду на урок». Темп ходьбы Федор выбрал помедленнее, чтобы снова не выглядеть, будто новенький глубоко оскорбил того одним своим присутствием. Смех становился все тише и тише, а ноги шли скрытую часть раздевалки: она была устроена таким образом, что при входе были видны лишь вешалки, а если войти чуть вглубь и повернуть направо виднелось бы маленькое пространство со всяким хламом, который не поместился подсобке. Телефон чуть разряжался, но работал до конца. У Федора была старенькая и любимая шестерка с поцарапанным и маленьким экраном, но этого хватало. До звонка было еще приличных 15 минут, поэтому он сполна разлегся, сбросив свой рюкзак куда-то вбок. Помещение было настолько маленьким, что разлечься туда с прямыми ногами не удалось бы, особенно с ростом Достоевского, поэтому приходилось сгибать ноги, а всякий раз, как они затекали, аккуратно их же массировать. В коридоре было шумно, не было никакого намека, что сюда может кто-то войти: мало кто знал о таких секретных помещениях школы, да и нужды-то не было. - Привет, — послышался сбоку веселый голос. Федор знатно дернулся и еще чуть-чуть и он бы выронил свой драгоценный телефон. Его почти застали врасплох, нет, его застали. Он поднял боязливый взгляд и увидел его, новенького. Тот заметил, что хорошенько испугал бедного Достоевского, — я настолько страшный? Вблизи рассматривать новенького было очень интересно, как бы извращенно это не звучало: его нос особенно выбивался из общей картины, ведь глаза, губы и щеки были чересчур миловидными, а нос прямой и грубый. Взгляд немного уставший и веселый одновременно. Кожа будто фарфоровая и в целом сам он был как игрушка - нереальный. Достоевский откровенно уставился, позабыв, что сейчас не самое лучшее время для разглядывания. - Красивый, да? — он самодовольно улыбнулся, иронично поглаживая щеки со всех сторон. Их лица были слишком близки, за счет маленького помещения. Новенький был на полусогнутый ногах, опираясь одной рукой в пол, а другой - зазнавался от откровенных взглядов. Федор до сих пор молчал, выстроив странную рожицу от удивления. — Коля, приятно познакомиться, — тот вытянул руки в знак знакомства. - Федор, — кратко отрезал Достоевский, с неким пренебрежением пожав руку. - Так официально? - Тебе да. - Какие мы злые, Федор, — Коля усмехнулся и привстал, отряхнул руки и колени, подавая ладонь для нового друга, — скоро урок. - Знаю, — интонация Федора была суха и неэмоциональна, показывая свою незаинтересованность, но удавалось это сделать не так хорошо, как хотелось бы. Всякий раз, как Коля отворачивался, Достоевский то и делал, что всматривался в эти праведные черты лица, думая, что новенький не замечал этого, но было это не так: не ощущать такие взгляды было сложно, Коля давал лишний раз всмотреться в себя, чтобы предрасположить к себе - это он умел. Достоевский поднялся сам, без помощи друга, если его можно таковым назвать. В руках все еще находился телефон, а на правом плече до сих пор слетала лямка рюкзака. Новенький все не отвязывался от Федора, чем еще сильнее бесил. Они оба молчали, пока поднимались на свои этажи, лишь краткие взгляды на Колю давали знать, что тот до сих пор идет с ним. - Нам на один. - Ты что, уже и следишь за мной, Федор?— он громко засмеялся со своей же фразы, — расслабься, шутка. Хотя, ты похож на того, кто смотрит на расписание своего объекта воздыхания. Достоевский ничего не ответил на это, лишь недовольно прошагал быстрее него. Вот странный, возомнил о себе много чего - знакомы только пять минут, а ведет себя, будто растут вместе с самых пеленок. Федор не любил таких шумных, громких и непредсказуемых людей: они всегда казались недоступными и непонятными для Достоевского. Не то чтобы он никогда не пробовал с ними общаться - у него, скорее, плохой опыт с этим. Стоит ли вновь пытать удачу? Не знает никто, насколько бы умен не был человек. Физика была на третьем этаже, как и все лабораторные классы. Коля остановился у кабинета химии и посмотрел на Достоевского, подступил чуть ближе и шепнул прямо в ухо: - На первом в том же месте. От такой близости Достоевскому стало не по себе, пока новенький усмехался над ним и с громким извинением ворвался в кабинет. Физика и химия были рядом, потому до самого класса у Федора оставался тот осадок от Коли, но на уроки все же нужно было. Технические предметы тоже не вызывали особых сложностей. Все было как обычно: ребята, сидящие позади, что-то жуют и смеются, сбоку Саша с унылым видом, спереди две одноклассницы бурно обсуждают всякую чушь, непонятную для Федора. Наверное, к такой идиллии привык тихий мозг тихого Достоевского. Учитель по физике был не душный, как могло показаться: он мог пустить шутку в класс или объяснить на приземленном языке. Но даже так сидеть вслушиваться в кинематику и механику было самым последним. Гораздо лучше думалось о новеньком, который бесцеремонно влез в личное пространство и не выходил оттуда. К концу урока класс уже начал шуршать, намекая, что как бы пора заканчивать урок. Вылетели все моментально, так как должен быть обед, а Федор пытался ослушаться новоиспеченного друга и проигнорировать его приглашение, но не удалось: он перехватил его на том же месте, взял за локоть и потащил в раздевалку. Колю не смущал возмущенный стон позади - он делала то, что хотел. Посадив Федора и сам сев рядом с ним, уже он принялся разглядывать его: - Красивый, — медленно проговорил новенький. Это, как бы, ну, не смутило его, наверное: щеки, вроде, не пылали, а сердце в порядке, хотя ему и редко говорят, что он симпатичен. - Ага. - Почему пялился на меня? — Коля чуть повернул голову в ожидании ответа. — Кроме того, что я очень хорош собой, — снова эта кривая ухмылка и глухой смешок. - А что, нельзя? - Нельзя. - Мм. Говорить было не о чем. Федор слаб в таком общении, то есть которое буквально не о чем. А Коля все продолжал всматриваться в черты лица другого: холодные, впалые глаза с мешками, острый подбородок и скулы, усталый взгляд совершенно черных глаз. - И глаза у тебя красивые. - Чего пристал? - А ты пялился почему? Достоевский лишь усмехнулся, подняв голову вверх и раскрыв острый кадык: - Потому что странный ты. Коля перевел взгляд в стену и просто смотрел в одну точку. Его глаза были по своему пусты и однообразны, но постоянно требовали внимания к себе, как и весь он. - Мне часто такое говорят, — сейчас спала его интонация и появилась некая серьезность. Ни к лицу ему такое, лучше рожицы строить, — а, Федор, ты смотрел на меня только потому, что я странный? Достоевский задумался: новенький поставил достаточно правильный вопрос, заставив задуматься. Вроде только потому что странный, но манило и не это, поведение тоже. Колю нельзя назвать одним словом, и Федор уже приметил это с первого взгляда: он будто прыгает из крайности в крайность, очень динамичен и неустойчив, даже образ такой в голове. Здесь не может быть ответа «да» или же «нет»: - Еще потому что ты интересный, — неожиданно даже для себя выпалил Достоевский. Коля широко улыбнулся, показывая свои ямочки, которые чудесным образом до сих пор оставались при отсутствии щек. - Ты считаешь меня интересным, значит такой я и есть. Он продолжил втыкать в стену, но уже с прежней улыбкой. - Федор, ты мне нравишься, потому и не отвязываюсь. Этот самый Федор никак не отреагировал, лишь улыбнулся. Он становится страннее с каждой минутой их общения, и это нравится Достоевскому. Открытость Коли - его же сила. Он никогда не встречал таких прямых людей: каждый пытался что-то скрыть, прикрыть, не дать вылезти наружу, а этот дурень вываливает все то, что видит. - А еще ты красиво улыбаешься, — и новенький не врет. Федор правда красиво улыбается. За всю перемену он еще ни разу не коснулся телефона, кроме того, что сейчас он нервозно жужжал от чьего-то звонка. - Да? — голос был тихим и достаточно вежливым. Федор еще несколько раз сказал «хорошо» и просто молча встал и ушел, оставив нового друга. - Достоевский значит. Даже фамилия красивая. Коля продолжил сидеть на том же месте, выговаривая по слогам фамилию Федора, неторопливо оглядывая темную стенку. * Классная руководительница у 10 «А» класса была учительницей биологии: женщина хорошая, не слишком строга и понимающая, особенно к медалисту, такому как Федор. Она позвала его, чтобы оповестить о предстоящей олимпиаде и провести детальный инструктаж что к чему. - Спасибо. Достоевский поспешил покинуть класс учительницы и, громко вздохнув, сел на пол. Сейчас не было завала по учебе или какой-то ссоры с родителями, но в душе какой-то осадок. В общем, тяжело. Сейчас астрономия. Вынести можно было. На последнем уроке в пятницу никто и не хотел что-либо слушать, оттого бездельничали, на что учитель не делал никаких замечаний, лишь изредка постукивая по столу. Плестись домой сил не было, но приходилось. Жил Достоевский от школы далеко: часто доставал наушники и включал что-то из инди рока. Честно, так становилось будто бы приятнее ползти. Дома было холодно и сыро, но делать нечего. - Пришел? - Ага. Достоевский бросил рюкзак в прихожей и зашел на кухню, где сидела его мать с горой разных бумаг: - Что это? - Дали под редакцию. - Мм, — Федор положил в пот засохшую печеньку, быстро выплюнув ее изо рта, — отврат. - Забыла купить, — она чуть посмеялась. Мать Достоевского была мягкой женщиной со своим миром, но твердыми консервативными взглядами - типичная русская женщина. Он ее любил и мог искренне смеяться рядом с ней, чего нельзя сказать об отце. - Скоро отец должен прийти. Подготовь книги. - Знаю. Федор улыбнулся и направился в свою комнату. Квартира у Достоевских была старой, советской: прямо напротив входа была спальня родителей рядом с дверью, ведущую в личную комнату подростка, а справа от входа была маленькая кухня. Эту квартиру они получили от государства из-за работы отца. Он работал на главную лабораторию по экспериментальной медицине, но сейчас оставил свою деятельность за счет плохо здоровья. Сейчас занимается репетиторством и ведением лекций в университете. Делать уроки - скука, а не делать их еще скучнее. Ручка благополучно несколько раз проходилась по столу, настукивая какую-то мелодию, а глаза чуть суживались в попытке решить вторую часть из ЕГЭ. Чертов экзамен. Уже в девятом он знал, что пойдет на библиотекаря, потому активно готовился к гуманитарным наукам, а именно к истории и литературе. Ему нравилось все это: книги, документы, архивы. Все является сплошным сборищем информации, которую Достоевский готов был достать ценой жизни, жертвуя чем угодно. * Коля мог лишь раствориться на школьном стульчике, глядя на старые потолки. Вокруг шум, а рядом трутся несколько одноклассников. Не то чтобы Коля устал, наверное, немного сложный день: уроки закончились, нужно было еще просидеть на дополнительных по химии. Ему нравилось, он не жаловался. До начала около пятнадцати минут, а живот жутко урчит, но, как говорится, что естественно, то не безобразно. Именно это жизненный принцип будущего медика с большим потенциалом. Немного странный выбор для такого, как Коля: он выглядит более… раскрепощено и творчески. Если сейчас подойти и спросить кого-либо о том, чем занимается чудаковатый новенький, то большинство ответят, что либо он дизайнер, рисует или торчит после уроков, а лишь самый странный с точностью скажет, что он будущий медик. Это и нравилось ему: разрушать стереотипы весьма весело. Он прикрыл глаза и вспомнил нового друга. Улыбка на лице появилась сразу от того, что Федор намного страннее Коли. - Гоголь, ну-ка, из-за химии такой веселый? — в класс вошла учительница по химии. - Конечно, у меня больше нет причин. Гоголь всегда нравился учителям: он не тот, кто срывает уроки по глупым причинам, он тот, кто дает этот ритм жизни классу. Именно таких любят преподаватели. Химия не была слишком легкой, но и не так, чтобы ломать голову над, пока что, простыми ОВР. Сдающих химии было еще около пяти человек с Колей, поэтому в классе достаточно тихо. Дополнительные прошли в спокойном режиме, Гоголь получил нужное задание и отправился домой. Погода в ноябре немного раздражает: вроде бы выпал снег, но на следующий же день тает. Белые кроссовки давно уже не белые, а край брюк растрепан в первый же день учебы в новой школе. - Все хорошо. Да. Не волнуйся. Я иду. Да. Да, — Коля достаточно тепло разговаривал со своей бабушкой, которая была на работе. Она волновалась за своего внука и то, как он войдет в общий коллектив класса, — Ба, все хорошо. Увидимся. Ага. Да. Она дала полный инструктаж что где лежит в холодильнике, наказала обязательно поесть и немного поспать. Гоголь смог лишь крепко улыбнуться и двинуться к дому. Раньше они жили не в лучших условиях: старые аварийные пятиэтажки, дряхлые лестницы и обляпанные стены в подъезде. Коле всегда был важен комфорт и среда, в которой он находился, но не в его случае и не сейчас. Родители умерли четыре года назад, а осиротевший Гоголь мог податься лишь к бабушке в возрасте 12 лет. Те времена были страшны: бабушке не хватало пенсии, денег критически нет, а пособии, идущие с государства, не приносили особо толка, ведь за четыре тысячи с лишним даже в их деревеньке сложно прожить в хороших условиях. Потому и жили в доме бабушке, но сейчас они смогли общими усилиями переехать в сам провинциальным городок. Еще сложновато, но Гоголь сильный и будет продолжать быть опорой для своего единственного любимого человека. Квартира двухкомнатная и маленькая, но условия намного лучше, чем раньше: старый ковер на стене, квадратный телевизор весом, наверное, в три слона и сверху тележку с навозом, немного сыроватые углы комнаты, но все же он рад. - Иди сюда, — Гоголь подозвал ласковую старую кошку, живущую у его бабушки одиннадцатый год. — Хочешь кушать? Он особенно трепетно поглаживал ее еще несколько секунд и понес на кухню кормить. - Кушай. Убедившись, что с кошкой все хорошо, он просто рухнул на диван, а затем аккуратно огляделся: - До-сто-ев-ский Фе-дор, — улыбка к лицу подошла сразу, — Достоевский, ты странный. И вправду странный. Долго лежать было не лучшим решением. Время подошло к шести вечера и пора было работать - это его отдушина. Он занимался репетиторством по химии и биологии, подтягивая учеников средней и старшей школы. Деятельность Коли пользовалась успехом, ведь работать со сверстником намного легче, чем с людьми старше в два или три раза. Каждый день у него была планировка забита с пяти до восьми вечера, но работали с ним только три ученика; он обучает их уже около полутора года с усердием. Платят хорошо, потому не жалуется на нагрузку, хотя она большая. Как никак, любые доход будет полезен, а скоротать время занятиями делом жизни кажутся не такими нудными, как могло бы. Отзанимавшись с двумя ребятами, он устало выдохнул и закинул голову. И тут до него дошло: Гоголь забыл поесть. Нет, живя с мамой или с отцом, это не было бы какой-то трагедией, и Коля вовсе не утрирует. У него очень странные отношения с едой, несмотря на то, как хорошо он знает влияние питательных веществ на организм. Он всегда забывает поесть. Были моменты, когда мог не кушать днями просто потому. Гоголь не старался как-то достичь идеала тела или же сделать его более стройным, просто еда не лезет. Честно, он, наверное, знает почему и отчего, но признаваться себе в этом не хочет, чтобы не раздувать из мухи слона. Время семь, бабушка скоро должна придти и, в лучшем случае, надавать подзатыльников. Суп не тронут, хлеб на месте, а посуда чиста и суха - она сразу раскроет неряшливость Гоголя и то, что он до сих пор голоден. Коле остается вновь глупо отшучиваться, что новые одноклассники заметили нездоровую худобу ее любимого внука и откормили в школьной столовой. Ему искренне хочется, чтобы еда не занимала большое место в его жизни, потому что это просто объект получения энергии и все, но получается наоборот. - Да, — с особым упорством Коля каждый раз помогал старой бабушке дотащить пакеты, которые наполнены всяким с соседнего ларька; пролежат несколько дней, никто их не тронет, они и протухнут. - Поел? - Да. В школе. - Хорошо. Внуку оставалось лишь дотащить пакеты на кухню, поухаживать за бабушкой и с глубоким вздохом лечь в кровать. Он, кажется, выдохся, хоть это и бывает так редко.