мальчик из параллельного класса

С той встречи прошло достаточно времени, чтобы сблизиться. Достоевский открывался с каждым разом все больше, а Гоголь, казалось, становился все внимательнее: он не упускал ни одну мышцу на лице друга, которая могла бы ему дать понять, что у того есть чувства, а у того точно есть чувства. Ситуация с его другом-японцем до сих пор была загадкой для Коли. Федор попросту никак это не комментировал, отмалчивался и как-то грубо реагировал на шутку по этому поводу. Не то что бы Коля хотел знать ситуацию, просто… Он определенно хотел знать ситуацию. Встречи на переменах теперь дело привычное; они могли молчать, или же Гоголь мог без умолку обсуждать что-то совсем неважное, по типу новых носков или шумных соседях. С каждым таким разговором Достоевский становился мягче к другу, подпуская ближе. Скоро конец декабря, каникулы, снег и радость. Это никогда не приносило радость Федору: лишняя суета, шум и ненужное внимание. В этот раз отношение к празднику было немного иное. Гоголь умолял - иначе это не назвать - встретиться в ночь праздника, якобы у того был подарок. Достоевский ненавидел подарки, а Гоголь отлично знал об этом, однако сказал, мол все будет хорошо и этот ему понравится. *** Гниющий потолок подталкивал на мысли обо всем: о будущем, о работе, о Дазае. Достоевский ни разу не забывал про него: чувства накалялись и он ничего не мог с этим сделать. Он порывался несколько раз за последнее время сказать своему другу обо всем, что думает. Останавливал лишь рассудок и желание не терять такую дорогую дружбу. Сказать кому-то о своих чувствах к Осаму он не мог, отсюда следует, что и получить совет тоже. Разве делиться чувствами - дело рациональное. Хотя, чувство и есть отрицание рациональности, однако, действуя в силу осознанности, можно сделать вывод, что делиться своими чувствами с важными для себя людьми очень важно. Федор и это понимал, не понимал он лишь то, как отреагирует друг: тут же заблокирует или побежит покупать билет для встречи. Ситуацию накаляло и то, что тот начал все чаще говорить о рыжем ублюдке, и это не могло не раздражать окрыленного и влюбленного Достоевского. На телефон пришло внезапное сообщение: «Пошли гулять» 17:32. Было оно, конечно, от Гоголя. Федор отложил телефон и продолжил пялиться в старый потолок, недоумевая со всех своих мыслей. Вскоре он лишь встал и поплелся к матери. - Я могу погулять? - спокойной спросил Достоевский. - Конечно, но прийди до прихода отца, - тепло ответила мать. Федор кивнул с улыбкой и, быстро собравшись, встретился с Колей. Тот знал, что Федор придет, как бы долго он его не игнорировал; уверен он в этом, конечно же, не был, однако ставка могла выиграть. Так лучше же думать о лучшем. Они снова молча сидели на лавочке, наслаждаясь компанией друг друга, однако мысли темноволосого явно были не здесь. - Что случилось? - бессовестно спросил Коля, зная, что обсуждать чувства Федор не станет. Тот лишь немного молчал и только после взглянул на него. - Все хорошо. - Брось, Федя, - сам для себя неожиданно выпалил Гоголь. Он не знал, что будет говорить дальше и это пугало его, однако не останавливало, - ты страдаешь из-за своих чувств к подружке? - Коля до сих пор понимал, что отвечать тот не собирается, и вообще весь этот разговор не приведет к чему-то хорошему, но попытаться всегда стоит. - Федя, я прекрасно вижу тебя последний месяц и все твои чувства, - с каждым словом Федор смотрел на него все злобнее, - я устал, что мой друг страдает. Мы с тобой не знакомы лет десять, чтобы говорить о своих чувствах, но… Знаешь, мне кажется нам хватило этого месяца, чтобы сблизиться и наконец поговорить не только о моих бедах. - Достоевский продолжал молчать. Воздух становился холоднее, снег продолжал идти, а чувства накалялись. В голове у обоих крутились свои мысли, а живот скручивало от разговора, но прекращать Гоголь не собирался. Не сейчас. Эту тему когда-то им придется обсудить: - Не молчи, - коротко сказал Коля, уже не особо желая продолжать свою пламенную речь. - Знаешь, мне нравится сейчас кое-кто, и я чувствую неоднозначные мысли по этому поводу, - совсем неожиданно выговорил второпях Гоголь. - Я не собираюсь обсуждать это с тобой, - по лицу Федора редко определить, что тот чувствует на самом деле, но губы всегда выдавали его. Сейчас они были сжаты. - Почему? - немного разочарованно спросил Коля. - Это… - он просто уткнулся взглядом в небо. Нос замерзал, а ноги не слушались и предательски тряслись, выдавая панику, - не сейчас. - А когда, Федор, когда? Я не любитель глубоких платонических отношений и сближаться с людьми по несколько нет сложно для меня. Впереди нас ждут лишь экзамены, суматоха, тогда нам совсем не останется говорить о чувствах, так давай же сейчас. Достоевский продолжал молчать, в глазах что-то копилось, но это было неясно. Ком в горле подошел совсем близко, и тряслись сейчас уже не только ноги, но и руки. Посмотрев на Гоголя, с глаз что-то капнуло. Нет, это не слеза. Это все то, что копилось в Достоевском с осознанного возраста и то, о чем он долго не мог поговорить ни с кем. Его постоянно кутало одиночество и страх о будущем, сейчас же перед ним сидит беззаботный, на первый взгляд, Коля и говорит о чувствах. Сложно. Сложно при таких обстоятельствах ничего не сделать. Глаза Коли лишь распахнулись, а кончики фаланг побежали вытирать влажные дорожки, чтобы не дать замерзнуть. Федор пустил только одну скупую капельку, но ее точно хватило, чтобы все понять. - Я…я, - начал Коля, - я не хотел… - Все в порядке, - на лице у темноволосого красовалась нежная и чуть заметная улыбка. Это было очень странно для Гоголя, он чувствовал что-то совсем новое: странное ощущение в животе и совсем неприятная боль в голове. Он не знал, что делать с плачущими людьми. С лица Федора все еще не сходила та еле заметная улыбка. Коля странно поддался вперед, игнорируя здравый рассудок и трясущиеся от холода пальцы. Он лишь обхватил ими лицо друга, а тонкие губы прилипли к чужим. В животе раздался больший гул, голова не хотела ни в какую думать. Достоевский широко распахнул глаза и тут же отпрянул на сантиметров пятнадцать от лица друга. Они оба странно посмотрели друг на друга. Что-то промямлив, Достоевский убежал вглубь домов. Сердце бешено колотилось, выдавая панику, а губы непроизвольно содрогались. Что. Это. Было. Голова все еще отдавала бешеный ритм где-то у висков. Ноги были ватными, не понимая, куда же идти, но останавливаться из-за накопившегося адреналина просто невозможно. Он не знает, все стало сложнее. Намного. И для всех. «Что будет потом? Что делать с Дазаем? Что делать с Гоголем? Что делать с дружбой с Осаму? Что делать с дружбой с Колей? Что делать с теплым чувством в животе прямо сейчас? Бред, Федя, бред и все.» Стало странно от собственного ощущения. Такое было лишь при разговорах с Дазаем, слыша чужой и немного охрипший голос в трубке или голосовых сообщениях. Чувства к Осаму было принять намного легче - тот знаком с ним достаточное время, чтобы сблизиться, но чудаковатый Гоголь… Нечто. Как можно так быстро испытать чувства, особенно Достоевскому. «Очевидно, что это только из-за того, что он был в тот момент, когда я страдаю. Я просто спроецировал Осаму на Колю. Все?» Хотелось бы верить, но что-то подсказывало, что явно нет. Или да? Ноги все так же брели у незнакомых дворов, однако, приметив знакомую детскую площадку, Федор рванул быстрее и, наконец добежав, отдышался у качель. Все так сложно. Чертов Гоголь, чертов ублюдок, он только все усложнил. *** Перекладывать свои заботы на других - развлечение современных подростков, именно поэтому Гоголь так любил скидывать свои необдуманные действия на юношеский максимализм, что он делает прямо сейчас. После невнятных слов друга щеки наконец загорелись, а голова поняла, что сделала. Маты, только маты. «Блять. Блять.» Он обхватил холодными пальцами голову и драматично взвыл почти себе в колени. Просидев так еще около пяти минут, а может десяти, а может и часа, Гоголь все же решился обдумать свои дальнейшие действия. «Написать ему «прости». Да, это отличный план, - Гоголь тут же взялся за холодный и почти разряженный телефон, но вовремя одумался. - Какое «прости»? Я его обидел? - еще подумав какое-то время мысли просто замолчали, абсолютно ничего.» - Почему, - вырвалось вслух, на что он сам удивленно посмотрел по сторонам, желая убедиться, что рядом никого точно нет, и только после снова вслух и достаточно громко вздохнул, - что будет? Он задал вопрос так, будто сейчас сам Федор прибежит и разложит все по полочками, однако прошло достаточно времени, чтобы его друг точно добрался до дома, и рядом он никак не мог быть. Приходилось довольствоваться своей странной компанией и признать только свое мнение - ничего больше. Тяжело, когда не знаешь с кем советоваться, хотя и советы слушать не желаешь, веря, что все наладится само собой. Оставалось только неспешно дойти до дома, крикнуть опекунше, что не голоден, и завалиться на кровать вместе с мыслями. *** С того инцидента прошла неделя. Они оба не говорили, не виделись и старались не встречаться взглядами - так думал только Федор. Гоголь продолжал в открытую заглядываться на Федора. Достоевский продолжил общение с Осаму, рассказав ему ситуацию, на что получил весьма странную реакцию: друг посоветовал скорее отгородить себя от таких чудаков. Знал бы он, что сам Дазай был таким, но Достоевскому это даже льстило в некотором роде. Он что ревнует? Ха-ха. Так хотелось думать только ему. Неспешно поднявшись в раздевалку, темноволосый покачнулся, оперся о стену, пропуская 10 «В» класс. Отлично. Хватало теперь снова быть в компании со странным человеком, который лез языком в рот. Не так, конечно, но от драмы Федор не очерчен совсем. Во время переодевания Саша то и делал, что не замолкал. Придурок. Наконец переодевшись и поменяв компанию Саши на открытый и просторный старый зал, они принялись разминаться. Снова игра, на которую Достоевскому все же пришлось выйти. Учитель редко доверял ему роли в таких играх из-за нездорового цвета кожи парня и астенического сложения тела, однако сейчас приходилось довольствоваться им и еще несколькими непутевыми игроками на поле. Расставив каждого на свои позиции, Гоголь начал сильную подачу с волейбольным мячом. Он подпрыгнул на метра два точно, вытянул длинную худощавую руку, прикладывая особую силу в конечности, и зарядил прямо в лицо Достоевскому. Прелесть. Федор отшатнулся назад и резко прикрыл голову, держась за нос. Все в зале ахнули, а учитель громко свистнул, показав руку вверх. Гоголь резко понял, что сделал, и пулей побежал к темноволосому. Тот отмалчивался, кивая на вопросы. - Все хорошо, - только мог сказать Федор, продолжая держаться за нос, однако предательская капля крови упала прямо на пол, а руки окрашивались в такой же цвет. Вот черт. - Я отведу его в травмпункт. - отозвался Гоголь, хватая зажавшегося Федора за плечи и улыбаясь учителю. Тот сказал, что нужно быть аккуратнее и не надавать ему в лицо еще раз по дороге. Выйдя наконец из злосчастного зала, Гоголь принялся громко извиняться: - Прости-прости-прости, - повторял тот с каждым шагом. - Все хорошо, давай просто быстрее. Кровь продолжала идти, а до кабинета еще далековато. Они шли молча. Добравшись до медсестры, ему наконец обработали нос и поставили ватку, повторяя снова и снова, мол не нужно ли отпустить его домой. Тот наотрез отказывался, говорил, что все хорошо. Все это время Гоголь был рядом и подначивал уйти, мало ли. Выйдя из кабинета, они направились прямиком в раздевалку - времени для занятия уже нет, а значит и смысла тоже. Они продолжали молчать обо всем. Гоголю безумно хотелось извиниться, но он сдерживался, стараясь еще не заговорить о поцелуе. Эту тиранию молчания прервал Федор: - Не желаешь объясниться? - безобидно начал Достоевский. - Я… Сказать было нечего и так неловко. «Ты красивый, Федор» уже вряд ли сработает, а сказать «захотелось» странно как минимум. - Не знаю, - оставалось лишь ответить Коле под зорким взглядом друга. - Хорошо, - Федор продолжал удерживать ватку у носа. Опустил голову вниз и добавил, - давай просто забудем. Коля только улыбнулся, радуясь, что общение продолжится без этого казуса, но… Было в нем странное чувство чего-то? Чего? Он сам не знает. Проведя остаток дня вместе, Федор снова почувствовал то спокойствие рядом с другом. С ним было хорошо, и он признавал это. *** В последнее время людей в школе становилось все меньше, а суматохи больше. В преддверии праздников в школе организовывались разные мероприятия, включая школьную дискотеку. Коля умолял пойти Федора, но тот твердо стоял на своем, говоря о скудности и однообразии таких мероприятий. Однако Гоголь не сдавался и все-таки смог уговорить друга пойти на школьную дискотеку. Промычав, Достоевский по привычке достал телефон из кармана и машинально напечатал об этом своему другу. Осаму ответил, чтобы тот повеселился и «завел себе подружек». Федор понимал, что тот шутил, но все равно было неприятно. *** Прошло около недели с того раза. На самом деле в их отношениях не было каких-либо недосказанностей, скорее просто неловкая ложь. Время к школьному мероприятию близилось, и волонтеры, которые так упорно старались над организацией, умоляли всех прийти. И это сработало. В тот вечер людей было много, даже слишком. Не хватало нормально мест, чтобы хотя бы минимально танцевать, как должно было быть по канону. Достоевский забился в углу, стараясь выглядеть как можно больше непримечательнее. Сейчас привлекать к себе внимание - последнее, чего хотелось. Он уже, наверное, десятый раз пожалел, что согласился, но проклинать Гоголя не спешил, хотя стоило бы. Люди все приходили и приходили, а друга, который уговорил на всю авантюру, все не было и не было. Вот тут-то нервы Федора начинают аккуратно сдавать, а ноги спешат к выходу, стараясь как можно скорее удалиться. В полутемном помещении, в котором так жадно каждый старался ухватить какой-то поток воздуха, становилось громче. Паника начинает аккуратно накатывать, глаза не видят абсолютно никакого выхода, а все вокруг кажется таким одинаковым. По телу прошелся холодный пот, а голова окончательно потеряла возможность ориентироваться в каком-либо помещении. Достоевский старался сдерживать себя, сдерживать свои глубокие вздохи, но через минуту рот начал жадно выхватывать потоки воздуха, руки тянулись к груди, стараясь как-либо помочь вырывающимся глубоким вздохам, попутно хватаясь за горло и чувствуя легкое удушение. Казалось, что еще чуть-чуть и задохнется. В висках бил белый шум, а к плечу кто-то внезапно прикоснулся. - Привет? - подошедший Гоголь увидел, что с его другом что-то не так, но не решился задавать вопрос в лоб и смог только с вопросительным тоном поздороваться. - Все хорошо? В ответ снова ничего не последовало, лишь глубокие выдохи и разодранная кожа у шеи. Тут началась паника и у Гоголя. Людей становилось больше и всем было все равно кого и как они давят. Коля старался во весь голос кричать разойтись, не желая вплетать учителей, хотя стоило бы. Достоевский продолжал глубоко дышать, изредка кашляя и останавливая рвотные позывы из-за глубоких вдохов. «Я задохнусь.» - единственное, что было в голове, пока глаза еле различали высокий силуэт, расталкивающий всех подряд и выводящий на холодный воздух. Как только они вышли на улицу ничего не изменилось; стало лишь еще слышнее пугающие выдохи друга и видны стекающие капли из глаз. Федор был одет в теплый свитер, который дополнительно давил на него. Свет на улице гореть не хотел, было темно и холодно, еще и паникующий Достоевский. Гоголь держался как мог: - Эй, - начал он тихо, вдавливаясь в чужие плечи и все ближе подходя к чужому уху. - Федя, я здесь, больше никого. - он старался как можно мягче говорить каждое слово, подавляя свою истерику. Достоевский все продолжал бестолково выхватывать каждый глоток воздуха, боясь задохнуться, - смотри на меня. Федя старался, и Коля видел это. Темноволосый изо всех сил пытался услышать друга, но в ушах звенел неприятный писк, а по голове ударил все тот же белый шум. Чужие руки коснулись худых предплечий и потянулись к холодным рукам друга, оттаскивая их от разодранной шее и согревая их. - Посмотри, - Федор все же смог немного приподнять глаза на друга и увидел его спокойное лицо. Гоголь обрадовался этому больше друга, однако показывать это сейчас не лучший вариант. - Умница, - продолжая согревать чужие руки, говорил Гоголь, - а теперь давай вместе посчитаем до десяти. Сердце бешено стучало у обоих. Вздохи были все такими же глубокими, но силуэт Достоевского начал аккуратно выпрямляться. Он посмотрел на друга еще раз, глубоко и медленно постарался задышать и обхватил чужие руки. На это Гоголь улыбнулся еще теплее. - Хорошо, давай начнем? Достоевский кивнул, давая себе еще несколько раз отдышаться. Послышалось «раз» от Гоголя и «один» от Достоевского, что немного заставило усмехнуться Колю, но тот продолжал счет. Все это время сердце старалось прийти в норму, руки перестали так мелко дрожать, а холодный пот отступил. Они считали медленно, сбивались, голос дрожал, но руки продолжали обхватывать друг друга. - Все в порядке, - успокоил под конец Достоевского Гоголь. Тот ничего не отвечал, только изредка открывая глаза, чтобы убедиться в присутствии друга и отсутствии других. - Как себя чувствуешь? - спросил Коля. - Да. Что «да» - непонятно, но предельно ясно Гоголю. Он немного скривил губы и усмехнулся совсем по-доброму и по-детски. - Я испугался, знаешь. - Прости. Они сидели у лестницы у крыльца школы, отворачиваясь друг от друга и смотря только вдаль. Лица разглядеть было сложно, но умиротворение выдавал блеск в глазах у светловолосого. - Ты меня прости. - За что? - наивно поинтересовался Федор, не решаясь смотреть на собеседника. - Я должен был догадаться, что людей будет много. Федор замолчал и выдохнул холодный пар изо рта. Только сейчас он заметил, как же все-таки было холодно. - Ты не должен был, - неоднозначно он ответил. - Должен был, - возразил громко Коля, поворачиваясь к другу и вынуждая сделать то же самое его. - Я очень испугался, Федя. - Все хорошо. Все. Они больше не решались сказать что-либо друг другу. Тишина и холод - оружие против любого. Чувства внутри Коли смешались, а по голове ударил стыд без причины. Он немного откачнулся и встал, стряхивая несуществующую грязь с штанов. - Я пойду, - неожиданно сказал Гоголь, не ожидая ответа Достоевского. Тот удивился, но останавливать не стал. Только руки потянулись к карману с телефоном, набирая знакомый контакт «Осаму». Гоголь давно замечал такое за другом: в коридоре школы тот частенько звонил какому-то «Осаму», смеясь в трубку. Не нужно было сильно ломать голову, чтобы понять, кто это и кем приходится Достоевскому. Коля успел заметить всю сцену и поспешил в раздевалку за курткой, не желая видеть Достоевского при выходе. Так и оказалось: тот тоже куда-то смылся, пока Коля бежал за верхней одеждой. При выходе из ворот он успел заметить силуэт Федора, мило гогочущего по телефону на незнакомом языке. Голос был ровным и глубоким, а акцента будто и не было. Коля немного приостановился, вслушиваясь в разговор, но после короткого смешка Достоевского в трубку буквально убежал с территории школы. Так странно было. Ему так было странно и неясно отчего - из-за этого становилось еще хуже. Вроде, он успокоил Достоевского, дал ему, что нужно было, поддержал, но смеется Федор не ему, не ему спешит звонить после случая, не ему хочет рассказать о себе больше. Коля не ОН. По лицу бьет холодный воздух, а щеки розовеют, пока руки спрятаны в черную куртку. — Дерьмище, - вслух выругался Гоголь, жмуря глаза. Ревность - это то, чего давно не испытывал Гоголь. Он уже и забыл, какое все-таки это противное чувство гниения изнутри, на которое он никак не влияет.