Триада жизни. Заключительная сделка

Кости ломались с громким треском. Каждый удар, отражался болью в теле. Стоило одной волне схлынуть, как за ней начиналась новая. Новый взмах рукой, и снова хруст костей. Счет переломов уже канул в небытие, после десятого оглушительного удара. Ребра были переломаны, дыхание затруднилось, единственное, что спасало — это невообразимое количество адреналина. Только он не давал сдаться, отсрочивая неизбежное. Перед ним настоящий зверь, его глаза горят невообразимым огнём. Этот человек превосходит его по силе, они уже давно не равны. Но новая волна огня, вспыхнула на подкорке сознания, так сильно, что изображение перед глазами стало размытым. Красные пятна, застилают горизонт. Всё, что остается делать — это ориентироваться на слух. Но даже он уже не помощник. Сильный удар о камень, рассёк кожный покров головы. Под сломанными пальцами, течет горячая кровь, украшая некогда зелёную поляну, бордовым. В ушах стоит звон. А нос режет металлический запах. Нога неестественно вывернута. Колено выбито. Легкие разрезает ножом, при каждой попытке вдохнуть воздух. Грудина почти смята в безобразное месиво, а запястье правой руки, безвольно болтается в воздухе. Голова тяжелая, изображение периодически мутнеет и чернеет. В воздухе отчетливо чувствуется сладкий запах, который в примеси с железом на губах, отдается желчью. Органы словно взбесились, пытаясь отслоиться от горе-хозяина. Острая вспышка боли, и в груди, остается сквозная дыра. Опуская взгляд вниз, видно лишь очертания рукояти, до боли со знакомым символом дракона. Она вплотную прилегает к оголенной коже, под разорванной тканью плаща. Клинок вышел так же быстро, как и пронзил плоть. По губам течет горячая жидкость. Из раны быстрыми ручейками начинает выливаться кровь, очерчивая каждый изгиб. Последний и решающий удар, приходится в грудь. Безвольное тело падает на землю, больше не желая тесниться в этом бренном мире. Под спиной, влажная от росы трава. На горизонте виднеются всполохи багряного рассвета. И медленно удаляющаяся спина. Он знал, что сегодня это последний раз, когда он видел этот прекрасный мир. Сегодня была его очередь. Он был последним, кто остался. И он был тем, кто первый основал это. Всё так как должно быть. Тот, кто был первым, в итоге остается последним. Силы ещё есть. Собирая, последние разумные доводы, он поднимается. С трудом, шатаясь, но всё ещё идёт. С каждым шагом, силы уверенно покидают его. Кровь окрашивает путь, оставляя следы. Весь его жизненный путь был построен на крови чужих, и невинных. А теперь его собственная кровь, становится искуплением за все беспричинные безобразия. Она постепенно утекает из грешного тела, и когда её совсем не останется, он будет прощен. Медленно бредя, он просто старается, сделать то, ради чего и выбрал это место. Хотя бы здесь, выполнить последнее желание перед кончиной. Трава приятно щекочет кожу, оставляя влажный след. Воздух прохладный, разносит его молву о поражении. Он такой спокойный, умиротворяющий. Прямо как покой, который его ждёт. Если дьявола не прельстит его же собственное имя. Только тогда, он будет мучиться в агонии всю свою загробную жизнь. И даже если так предначертано, то так тому и быть. Макушки деревьев, постепенно окрашиваются всполохами оранжевого и красного. Его темная фигура, на картине восходящего солнца лишняя. Он как чёрное пятно, на этой белоснежной картине. Просто лишний элемент композиции, который попал сюда по ошибке. Но стирать, а тем более перерисовывать этот момент было уже просто нельзя. Он будет увековечен в этой картине мироздания, даже если всего лишь неуклюжая клякса, оставленная чьей-то рукой по ошибке. Грудь сдавливает неизбежное. Кожа белее мела, и холоднее самого айсберга. Голова тяжела и непосильна. Раны приятно обдувает ветер, словно таймер, извещает о скоропостижной растрате времени. Но сдаться сейчас, значит уйти с осознанием собственной неудачи, поражением. А это он себе позволить не может. Желание никому не нужное, но так хочется увековечить его в своей памяти. Хотя бы раз увидеть растерянность в глазах того, о ком думать запрещено. Гул становиться сильнее, его тело, как листик на ветру. Дунь посильнее, и он улетит в неизвестном направлении. Волочить ноги получается с трудом, каждый новый шаг, отдается непосильным грузом сзади. Словно смерть уже наступает ему на пятки, ехидно усмехаясь. Он долго обманывал эту старуху, и вот теперь она ждёт не дождется, когда её длинные костлявые пальцы, схватят его за горло, утаскивая в ад. Слишком спокойно тут, на окраине деревушки. Нет гула машин, мельтешащей суеты города. Здесь хорошо. Тишина, шелест листьев, и звуки леса. Проводя рукой по возвышающейся травой, можно почувствовать как её кончики, словно перышки, щекотят кожу. За небольшим залесском, виднеется дом. Он небольшой, но жить в нём можно. Из трубы размеренно валит дым, что говорит о том, что хозяин этого чудесного домика не спит в столь ранний час. Уголок губ приподнимается в попытке улыбнуться, но по губам снова течет горячая кровь, заставляя легкие извергать из себя нежеланную жидкость. Ноги подгибаются, и всё что остается это отхаркивать из себя такую, некогда наполняющую его алую кровь. Колени саднят от удара с землёй, в кожу врезаются мелкие камни, добавляя неприятные ощущения. Под ладонями мокрая земля. От неё пахнет чем-то свежим. Хочется остаться тут. Но он ещё успеет предать себя червям, нужно только подождать. Всего пару минут. Нельзя оставлять неоконченных дел. Но эти оставшиеся минуты, он преодолеет, во что бы то не стало. Хотя терять уже всё равно нечего. Шаг, затем ещё один, и ещё. И вот он снова идёт к своей цели. За спиной уже возвышается багряный диск, освещая ему путь. Вся природа внемлет его просьбе подождать, но они неустанно его сопровождают. Он чувствует, что смерть уже хватает его в свои костяные руки, в ожидании, когда она сможет вцепиться в него своей косой. Солнце, что освещает ему последние метры пути. Ветер, мягко подталкивает в спину, прося идти быстрее и не задерживать других. Он и сам бы уже рад, не стоит из-за него задерживать спутников. Они должны успеть и за другими, кто бы, не были те страдающие. Они явно не достойны мучительно ожидания, в столь близкой смерти. Ему следовало уйти намного раньше. Перед ногами каменные ступеньки и деревянная дверь. Шаг, он пытается поднять руку. Ещё шаг, ветер легко касается его спины, но тело настолько обессилило, что поднять наполовину целый кулак, просто не получается. Пальцы выбиты и местами разодраны до мяса, под которыми виднеются кости. Сухожилие резко сводит, не давая и шанса двинуться. Жнец смерти, добрался до его руки, сжимая её мертвецки холодной хваткой. «Прошу, ещё чуть-чуть. Совсем немного», — немая просьба к невидимым спутникам загробья. Тепло от восходящего солнца, опаляет его разорванную плоть, словно говорит, что они ждут, но стоит поторопиться. Последний шаг, рука поддается и он стучит последние три раза. Но ответа нет. За дверью тишина, ни единого шороха. Это огорчает. Но видимо такова была его судьба. Быть одному и в последние мгновения жизни. Одиночество — это его проклятие, и оно будет снято с точностью до секунды, до его последнего вздоха. Солнце всё ещё помогает, удерживает тут. И ему хватает сил, чтобы снять с себя, единственную вещь, которая будет напоминать о доме. Сжимая в руке, кулон, он присаживается около двери, опираясь на её поверхность. Жаль, что потом хозяину придется оттирать её от его крови. Но сил больше нет. Грустно улыбаясь, нависающему в небе солнечному диску. Он сжимает кулон в последний раз. Веки тяжелеют, виски наливаются свинцом. Но в теле на удивление витает легкость. Это всё в последний раз. Ветер колышет его волосы, ресницы трепещут от его дуновения. Теплые лучи касаются его бледной кожи. А запах сырой травы и земли, окутывают в кокон из спокойствия и умиротворения. Он всё же заслужил хоть каплю сочувствия. Пальцы в последний раз, мелко подрагивают и разжимаются. Из обессиленной хватки, выкатывается кулон, в виде объёмного треугольника. Всё в этом мире имеет конец, вот и он упокоится с миром.

***

Вдалеке слышится шум, как сквозь толщу воды. Горло пересохло, и болит. Словно кто-то раздирает его своими когтями. Голова не ощущается и вовсе. Все гудит и кружится. Открывать глаза и вовсе нет сил. Повышенный тон и крики, совсем не слышны. Остается только уловить обрывки фраз, но даже это удается сделать с трудом. Всё тело ватное и неподвижное, будто он больше им не управляет. — Ты понимаешь, что просишь сделать?! Нет, прости, не так сказал. Ты понимаешь кто он? Или тебе совсем мозги отшибло? — Я прекрасно понимаю! Либо ты помогаешь, либо …. Где он сейчас? В аду или в раю? Неясно. Но что-то знакомое слышится во втором озлобленном голосе. Такое родное, словно он уже слышал это и не раз. Хочется услышать его ещё раз. — Ты врач или кто? Разве не первый твой принцип помогать тем, кто ранен? — Вот только не надо давить на меня. В этот раз, я бы предпочел нарушить свою клятву. Гул в голове нарастает. Виски пульсируют. Но открывать глаза всё так же не хочется. Вдалеке ещё звучат голоса. Но разобрать их не получается. Хочется опять упасть в непроглядную тьму. Там где его утащат в бездну, ледяные руки. Всё равно он уже ничего не хочет. Нет смысла и пытаться проснуться. На минуту, а может вечность, все звуки пропадают, а потом совсем рядом снова раздается неизвестный голос. — Я…я не смогу его восстановить полностью. Некоторые повреждения да…. Он выглядит как кусок мяса, на нем нет ни единого живого места. Я удивлен, что он жив… — Я знаю. — У меня есть знакомый… Но восстановление будет очень долгим, и возможно… Звуки рябят, но суть диалога понятна. Тишина окутывает сознание. Но видимо, он всё ещё жив. А может это проделки дьявола? Заставить его поверить в иллюзию жизни, чтобы потом сбросить с края опасного обрыва. Где его будут ждать заостренные пики и вилы. Чужие касания, ощущаются так мягко. Кто-то гладит его по голове, убирая волосы. Тело охватила легкость. Все звуки пропали окончательно, только касания рук чувствовались отчетливо. Он снова проваливается в небытие. А может это всё же не сон?

***

Ярко. Очень ярко. Сквозь сомкнутые веки, отчетливо видно свет, он пробивается в сознание, резкими вспышками. Куроро порывается закрыть их рукой, но понимает, что не может. Всё тело прошивает острая боль. Каждая клеточка тела пылает в агонии. Внутренности скручивает в попытке отвергнуть само существование мужчины. И стон боли всё же срывается с его губ. Из горла лишь вырывается неестественный хрип. Горло саднит, и першит, словно его натерли наждачкой. Где-то совсем рядом раздается тихий смешок. Он не один. Тут кто-то есть, совсем рядом. При попытке вспомнить что произошло, голова отзывается болью. Виски сдавливает, а в горле образуется рвотный позыв. Преодолеть неприятное чувство, всё же удается. Боль стихает, но не покидает его. Свет продолжает настойчиво бить в глаза, и их приходится приоткрыть. Но он тут же желает их сомкнуть назад. Комната слишком светлая. — Мгхм, — приходится приложить титанические усилия, чтобы заставить себя всё же открыть глаза. Перед Люцифером предстала незнакомая обстановка. Деревянный потолок, в тон дубового оттенка. Напротив кровати стоит старинная резная тумба, а на ней телевизор, явно не вписывающийся в обстановку. Чуть правее тумбочки расположены два стеллажа с книгами. Левее — стол с настольной лампой. Атмосфера в комнате уютная. Мужчина всё же вспоминает о наличии кого-то постороннего в комнате. Правда, это вопрос спорный, кто тут ещё посторонний. Повернуть голову получается с трудом, но удается. С права от кровати виднеется дверной проём, а рядом с косяком стоит кресло, в котором и расположился хозяин дома. Парень на несколько лет младше него. Его личный кошмар и спасение одновременно. Тот, кого он так и не увидел перед мнимой смертью. Закономерности жизни могут быть сложными механизмами. Не исключено, что он всё же умер, там на рассвете. А сейчас боги играют с ним, заставляя метаться между иллюзиями и шагом от бурлящей адской печи. — Живой? — приятный голос, не сквозит отвращением и презрением. Курапика ведет себя спокойно, словно не его извечная мишень лежит перед ним в полной уязвимости. — Воды? — Если можно, — парень с блондинистыми волосами, откладывает книгу, которую читал до этого, и поднимается с места. Он всё также прекрасен как в их последнюю встречу. Курапика вытянулся и прибавил в росте. Его глаза не отражают ту извечную маску холоднокровия и жажды мести. Он подносит руку со стаканом прохладной воды, к пересохшим и потрескавшимся губам. В пору бы возразить такому действию, но руки не поднимаются, и единственным верным решением будет, просто принять помощь. Боль в горле уменьшается, и дышать становится легче. Но больше пары глотков сделать не получается. Простое глотание тоже излучает болевые ощущения. Стакан исчезает также быстро, как и появился. Курапика молча отставляет его, возвращаясь в своё кресло. Сейчас он может его рассмотреть так близко, как не мог раньше. На парне обычная широкая футболка, и легкие домашние штаны. На правой кисти, тихо постукивают цепи, извечный атрибут блондина. Куроро даже не огорчен, держа врага в своём доме, нужно быть готовым к тому, что тот нападёт. Но желание враждовать нет, он сомневается, что в силах вообще в ближайшие дни, а то и недели самостоятельно передвигаться. Если вообще это будет реальным. Тело скрыто под пледом, но выглядывающие бинты, опоясывают его тело. Руки, лежащие поверх ткани, тоже покрыты медицинской тканью, а на правой кисти виден гипс. Больше всего Куроро уверен, что на его теле нет ни единого места, где бы кожа осталась нетронутой. В комнате повисла тишина, нарушаемая мерным постукиванием маятника. Пока мужчина рассматривает Куруту, тот не испытывает ни капли смущения, продолжая скользить глазами по строчкам книги. Парень слишком спокоен, он даже не насторожен. — Почему я тут? — прочистив горло, Люцифер всё же подал голос, привлекая внимание. Но этого и не требовалось, Курапика даже не оторвался от своего занятия. Его ответ более чем лаконичен, с непривычной в нём издёвкой. — А надо было тебя оставить на улице? Чтобы каждый прохожий мог лицезреть твой труп у моей двери? — блондин всё же отрывает взгляд от книги, смотря прямо в глаза Куроро. Мужчина сомневается, стоит ли задавать этот вопрос, всё же он надеялся просто увидеть в последние мгновения, эти глаза. А не оказать под их надзором. — Зачем? Вопрос был слишком очевидный. Не требовалось никаких пояснений, но в голове была вереница вопросов, на которые надо получить ответы. И самый главный из них: зачем он спас ему жизнь? — Будешь много знать, быстро состаришься, — Курапика, отвел взгляд, поднимаясь с кресла. Книга была заботливо отложена на соседний столик. А сам парень поднялся, выходя из комнаты. Куроро только проследил за его спиной, возвращая взгляд на пустующее кресло. Книжка в черной обложке была до боли знакома. Но к счастью, это был обычный роман. Он успел выглядеть инициалы писателя, на корешке книжки. Где его собственная книга он не помнит. Может быть, она отлетела после третьего или четвертого удара вражеского Нэн. А может он потерял её пока медленно брел по пустующему лесу. Всё же лучше, если его сила теперь просто будет отголоском в истории. Вряд ли использовать её он теперь будет в состоянии. В коридоре, куда только что ушел парень, раздавался скрип и звон стекла. Вслушиваясь в звуки, мужчина прикрыл глаза, немного убаюканный постукиванием. Справа раздается голос, заставляя вздрогнуть от неожиданности и взглянуть на парня. — Пей, — Курапика стоял рядом с кроватью, протягивая стакан с мутной жидкостью. Его голос был уверенным, но Куроро всё же с подозрением взглянул на жижу в стакане. — Решил меня отравить? — Тогда бы оставил тебя там же, где и нашёл. Пей, сказал, — спокойный голос, сменился на требовательный. Хотелось пошутить, что парень в его глазах вырос, стал мужественнее. Но, заметив, красный блеск в глазах, осмотрительно замолк. Смесь на вкус была безвкусной. На зубах явно ощущался порошок препарата. А желудок тут же стал отвергать эту, на вид серую жидкость. Сделав пару глотков, хотелось выблевать всё то, что он успел проглотить. Но Курапика настойчиво держал стакан возле губ, медленно приподнимая его. Чтобы он успел делать глотки и не захлебнуться. Довольно заботливо, с его стороны. Когда последняя капля лекарства, скатилась по стеклянной стенке, Курута всё же убрал стакан, отставляя его на тумбочку. И снова в комнате повисла тишина. Только теперь парень сидел, смотря на него в упор, а книга так и покоилась на столике. Напряжение и не озвученные вопросы висели в воздухе. Но Куроро не хотел сейчас отвечать на расспросы. Они возможно и не потребуются, если они так и продолжат играть в молчанку. — Где моя книга? — напряжение всё же надо было разрядить. — Выкинул, — коротко и ясно. — Понятно, я думал, что потерял её, — брюнет выдавил из себя горестную усмешку. — Ты и потерять что-то, две независимые друг от друга вещи, — вторил ему блондин, внимательно вглядываясь в лицо, лежащей фигуры. — Всё может поменяться. Он чувствовал кожей, как чужой взгляд скользит по его усталому лицу. Напряжение ощущалось явственно, но какого рода оно, определить не получалось. — Всё очень плохо? — уточнять, о чём идёт речь и не надо было. Курапика всегда был чутким в определении рода, задаваемых вопросов. А этот касался именно его физического состояния. — Тебе перечислить сверху-вниз? Или от самого мелкого повреждения к самому большому? — с издёвкой протянул парень, но в голосе мелькнуло что-то похожее на сожаление или грусть. Что это было конкретно брюнет вряд ли бы смог сказать. — Как пожелаешь, — устало ответил Люцифер. — У тебя рассечена кожа головы, вдобавок сильное сотрясение. Возможно из-за удара была повреждена барабанная перепонка, — «Это объясняет первое пробуждение и потерю ориентации голосов», — в голове прокомментировал мужчина. — Верхний пояс, в куда худшем состоянии. Правая ключица сломана, плечевой сустав раздроблен, в локтевой кости трещина, про кисть я вообще молчу. Тебе повезло, что кость запястья не до конца была сломана, иначе сейчас бы ты был инвалидом с одной рукой. — Успокаивающе, — протянул мужчина, косясь на свой гипс. Но Курапика проигнорировал это высказывание, продолжая перечислять. — На левой руке, трещина в плечевой кости. Вывихнут локтевой сустав, некоторые фаланги пальцев сломаны, местами на них кожи не было от слова, совсем. Как будто тебе просто срезали кожу, — «Ещё бы её не было, когда твою плоть отрывают кусками — это залог того, что ты уже будешь похож на труп». — На правом бедре была задета артерия. Вывихнут голеностоп и трещина в большой берцовой кости. Левая нога сломана, стопа была свёрнута напрочь. Коленная чашечка вылетела, а на правом отделался ссадинами. — Сломано четыре пары ребер, легкие были не задеты. Органы в порядке. И сквозная колотая рана в грудине, ничего особо важного не задела, но девятый и десятый позвонки были раздроблены, — «Так вот как значит. Ни смерть, и ни жизнь. Провести остаток жизни в инвалидном кресле, довольно отвратительная идея». На лице Куроро не было никакого отвращения, но Курапика увидел, как взгляд из отрешенного сменился на задумчивый. И поспешил внести ясность в порядок дел. — Я знаю, о чем ты думаешь, но инвалидом ты не будешь. Большая часть твоих костей уже срощена, только нужно время на восстановление, — закончил парень. Куроро довольно много знал знахарей, которые могли вылечить большие повреждения. Но чтобы срастить кости в минимальный срок, таких пользователей Нэн он ещё не встречал. А если таких не существовало, то появился вопрос, о том, сколько же он тут уже времени. — Сколько я тут? — услышать ответ, что прошло пару дней, было бы вполне приемлемо. Но не то, что последовало следом. — Две с половиной недели, — это шокировало. Потратить какое-то время на наблюдение, это было вполне приемлемо. Туда же можно отнести и уход за близкими и родными. Но никак ни на врага. Курапика на протяжении этого времени, следил за ним. Как известно с такими повреждениями, проще было отправить его в больницу, чем самостоятельно выхаживать мужчину, который вероятнее всего был на грани смерти. — Две с половиной недели? Зачем ты…? — возмутился было брюнет, но был резко прерван. — Чтобы ты спросил, а я не ответил. Всё? Теперь я могу начать задавать свои вопросы? — парень начал раздражаться, он явно увиливал от ответа. И не радовался тому, что его допрашивают. Поэтому Куроро смирился, слегка кивнув в знак согласия. Затылок потянуло, и это было неприятно. — Кто? — в голосе парня, было едва уловимое раздражение и злость. Но мужчина настолько был увлечен маской отрешения на лице парня, что даже не заметил как кулак Курапики сжался, оставляя за собой лишь легкое колыхание цепей. — Зачем тебе это? — вполне нелогичный вопрос, который стоит задавать человеку, который спас тебе жизнь. Но Люциферу было плевать, на то правильным ли был его вопрос. — Затем, что моя размеренная жизнь, была прервана твоим истекающим кровью телом. Знаешь, сколько мне потребовалось времени, чтобы дверь отмыть. Кровь с деревянной поверхности не так-то и просто оттереть, — недовольно подметил парень, подбирая под себя ноги. — Прости, я не хотел, но сил сойти с крыльца у меня уже не было, — признался брюнет. — Ты ещё и думал о том, как бы умереть и мне дверь не испортить? Ты в ладах со своей головой? — вот теперь тон парня явно был раздраженным, вряд ли здравомыслящий человек, будет думать о таком, пока жизнь стремительно покидает его. — Нет, — прозвучал честный ответ. — Я заметил. Ты не ответил, кто тебя так? — продолжал настаивать на своём Курапика. — Хисока. — Хисока? Ты за идиота, меня держишь? Он мёртв, — блондин явно не был настроен принимать такую правду. Курапика был уверен, что Моро мёртв. Он знал, насколько сейчас должно быть больно Гону. Он никому ничего не говорил, но мальчишка иногда слишком неаккуратен, позволяя людям увидеть то, что должно быть сокрыто. Как, например, метку с родственной душой. После смерти его тети, они не виделись, даже не созванивались, поскольку Курапика понимает насколько иногда нужно побыть в одиночестве. И не мучить себя, пытаясь притворяться сильным, в разговоре с друзьями. Если посмотреть с другой точки зрения, то это можно счесть за равнодушие. Но Курута считал иначе. Лезть со своими разговорами, попытками вытащить парня из боли, будет неправильным. Он только будет больше закрываться. Но рядом с Фриксом есть Киллуа, которому наплевать на такие тонкости, и он будет пытаться, поэтому второго такого друга вряд ли Гон вытерпит. Они созванивались раз-два в месяц, говорили пару минут, и Гон тут же пытался сослаться на срочные дела. А Курапика не давил. Не просил поговорить с ним ещё. Каждый их диалог заканчивался всегда одинаково: «Всё нормально, не переживай». Блондин знает, Фрикс сильный, он справится, просто нужно время. А сейчас, если принять действительность, он сомневается, что Гон справиться с наплывом эмоций. Особенно, если где-нибудь случайно встретит Моро. — Нет, он жив. Просто отсиживался, выжидая удобного момента. — Я сам видел в новостях, ты убил его. Может ты в край головой двинулся, и сам себя расчленить пытался? — всё ещё с нежеланием принимать очевидного, блондин упёрся в свою версию произошедшего. Ведь если это правда, что тот, кто отравил жизнь его другу жив, то он самолично свернет шею этому ублюдку. — Мне плевать, веришь ты мне или нет. Я не просил меня спасать, — отрицание собственных чувств когда-нибудь приведут мужчину в место похуже могилы. Куроро не тешит себя надеждами, потому что им не суждено сбыться. И отвечает довольно резко, чем окончательно выводит из себя парня. — Тогда на кой хер ты приперся ко мне? — Курапика раздражён и взбешён одновременно. Его глаза всего на секунду становятся красными, но тут же возвращаются к своему привычному цвету. В последнее время, он стал довольно вспыльчивым и нервным. — Ай, яй, яй. Ругаться плохо, от кого ты набрался? — мужчина старается отшутиться, и за это получает прошибающую боль в груди. Тело явно несогласно с его действиями в целом. И он шипит, стараясь перетерпеть этот минутный порыв протеста. Тишина в разговоре затянулась. Люцифер прекрасно понимает упорство парня, и терпеливо ждёт, когда Курапика снова задаст свой вопрос. Ждать, судя по звукам маятника, пришлось всего три минуты. За эти три минуты у него была возможность придумать отговорку, но все они бессмысленные. Ни одна из них не будет выглядеть правдоподобно в глазах Куруты. Среди всех возможных мест он оказался в глуши, за городом, куда добраться с первого раза и по чутью не получится. Только если ты знаешь выверенную дорогу. А он её знал. — Я жду. Почему именно я? — Я не знал, что ты здесь. Считай случайное стечение обстоятельств, — и снова ложь, неприятно заскребла по стенкам рёбер. Но по-другому он не мог. Признаться в содеянном, заказать своему сердцу путь в один конец. Сказать правду, значит самому её принять. — Да, конечно. И ты оказался за городом, в лесу просто так. От скуки, гулял и набрел на Моро. А тот просто случайно решил тебя покромсать. И ты, повторюсь, совершенно случайно, приволок своё тело к моему дому. Хотя на пути были и другие домушки, — изрёк свою версию Курапика. — На пути? — в голове только обрывочные воспоминания. Он не помнит как шёл, но помнит ощущения мокрой земли под руками. Помнит яркие всполохи солнца, и боль, что поселилась в груди. А ещё помнит, хватку смерти на собственном горле и последние вздохи. — Поляна, с которой ты шёл, вся разгромлена. Деревья сломаны, в земле ямы. А за тобой вся дорога была в крови. Зато теперь к моему дому есть тропинка, которую пришлось прорубить, — попытался смягчить свои высказывания Курута. Он был немного на эмоциях, и мог говорить довольно грубо и резко. — Я доставил много хлопот. Принять пока, что метафорически Моро жив, ещё сложно. Но, возможно, со временем желание открутить голову клоуну пройдет, и тогда он сможет спокойно оценить обстановку. Один раз уже они видели его смерть, а через месяц тот был жив и здоров. А сразиться с Куроро, возможно единственная идеология, которая преследовала мужчину ещё с незапамятных времён. Отрицать, что своё поражение тот оставит без реванша, было бы глупо. Поэтому версия произошедшего, более чем становиться ясной. — Не сомневайся даже. Но почему именно сейчас? Прошло несколько месяцев. И я сомневаюсь, что ты не смог бы и во второй раз одолеть Моро. Куроро не знал, что ответить. Нет, он не стоял, ничего не делая, в таком случае, он бы был жив. Хисока его и пальцем не тронул, если бы был уверен, что ему поддаются. Но конец был близок, и он прекрасно это знал. Оставшиеся пауки, постепенно пропадали с радаров, не выходили на связь. Некоторые тела, светились в криминальных сводках, а кто-то предпочел отречься от семьи, срезая кожу. Достаточно символичное сходство, со старинными традициями мафии. Те отсекали себе мизинец, когда решали покинуть семью, которой служили. А Пауки, метафорически отсекали конечность главного, срезая татуировку с кожи. Он не мог их винить, их семья посадила в себя семя раздора и прогнила ещё давно. Когда Гёней Рёдан впервые лишился конечности, Увогина. И к ним вклинились Золдики. Лишь те, кто был предан, поддерживали традиции их странной семьи, уходя с почтением. А кто-то просто ушёл, не желая уродовать себя. — Он стал сильнее, — почти, правда, просто утаить достоверные факты, куда проще, чем сейчас признавать в неизбежном. Он остался один, и терять просто нечего. Бороться и дальше сил не было. Паук, оставшийся без конечностей — это просто букашка, под микроскопом. А признать, что он готов был отдать себя в руки смерти добровольно, слишком громкое заявление, для того, кто всю жизнь отбирал её не спрашивая разрешения. — Вот и всё. — Ложь, — Курапика видел, что брюнет не договаривает. Слишком давно знаком с этим человеком. — Чего ты хочешь от меня? — в голосе не было раздражения, только усталость. Лгать и искать отговорки, просто не было сил. Голова медленно тяжелела, а глаза прикрывались. — Честность. — А сам-то ты честен? — усмехнулся Люцифер, переводя свой размытый взгляд на парня. Тот по-прежнему сидел, вглядываясь в него. — Разговор не обо мне. А о тебе, — Курута присёк попытку перевести стрелки разговора. — Вот и я о том же. Не хочу сейчас говорить. Хочу спать, — на удивление Курапика не стал наседать, а смягчился. — Спи, если что-то надо будет, я рядом, — блондин благосклонно закрыл этот вопрос. Он последний раз мазнул своим взглядом по усталому лицу, и поудобнее устроился в кресле с ногами. По пути утаскивая книгу, со столика себе в руки. Это «я рядом», прозвучало честно. Словно, он может не сомневаться, что когда очнётся, он будет не один. Очень странно доверять такому же ублюдку, как он сам. Тем не менее, довериться можно. Теперь можно.