Никаких фото вблизи портала

      Этот день звенел словно след ауры в воздухе, который Сахарок увидела вокруг грустной Мимозы совсем недавно. Видимо, так голос совести пытался вытащить ее из дома. Актриса лежала на диване и отрешенно водила колесиком игровой приставки, присматриваясь к шарам у лузы — игра, которая появилась так же внезапно, как гром. Было в этой игре что-то символичное — кажется у нее даже было название «Хвост и шар». Оно звучало так зловещее, будто ей когда-то развлекались серые ученые из неизвестных уголков планеты. Сахарок собирала игры, которые казались ей необычными: так у нее собралась целая гора. Игры лежали подле дивана, на полу.       Гроза, на которую та старалась не обращать внимание, приносила ужас нового дня. Ее укутывал плед, который лишь усиливал чувство отчуждённости от окружающей обстановки, а не приносил уют.       Сбоку на столе пузырился яркой пенкой азотный коктейль и бряцали на коленях аляпистые ножницы, от которых на пальцах у нее остались кольца. Допив туманный напиток с бархатистым послевкусием, она взяла яркую вишенку на язык и разгрызла с остервенением дикой птицы, слегка размазав сок по губе. Мятлик, которая ерзала около прохода в комнату, решила некстати пошатнуть эту картину, полную несостыковок и Сахарок спрятала с глаз долой — почему-то именно ножницы. К счастью, те упали в мягкие подушки.       Сестра не простила бы ее, случись что-нибудь с ее любимым зверьком. Клетка с ним стояла на противоположном краю стола, и зверек внутри очень забеспокоился, увидев резкие движения Сахарок.       — Как у тебя идут дела в театре? — спросила росток, доставая предмет из складок вязанного колоском одеяла и аккуратно кладя его на стол.       Сахарок скорчила лицо, как будто это самое лезвие ей подставили к горлу и немедленно требовали ответа. Она отвернулась к серому окну. Косточка, которую она рассасывала на кончике языка, долетела до мусорки в углу комнаты с точностью, с какой игроки забивают шар в лузу.       — Дружелюбие и хороший настрой дают свои плоды, — отметила Сахарок без капли веселья. На ее губах заиграл звериный оскал.       Ее младшей сестренке стало не по себе. Страх сквозил в прерывистом дыхании, которое доносилось даже с противоположной части стола. Сестренка неуверенно оперлась на край и в отражении окна было видно, как та жестикулировала:       — Мама снова уезжает на неопределенное время, так что я надеюсь, у нас будет много времени поговорить о театре.       Сахарок фыркнула и лениво растянулась на диване, желая поймать каждую секунду угасающего спокойствия. В ее планы не входило нянчиться с мелочью. А тем более продолжать врать о ее шатких, как старое дерево, делах в театре.       На нее навалился груз ее прошлых ошибок. Перед лицом снова встала картина, как плакала Мимоза. Как корчилась Ежевика в руках у Камелии. Как Орешник впервые показала свою неприглядную сторону: неприветливую, яростную, решительную. Она бросила ей настоящий вызов, готовая вот-вот отринуть коллегу будто надоедливую куклу и занять ее место рядом с Вишней.       Сахарок встала около зеркала и попыталась улыбнуться сквозь лохмотья волос. Ее улыбка вышла такой неестественной, такой фальшивой. Казалось, сейчас из ее глаз полезут яркие растения-паразиты и мелкими венчиками цветов обглодают каждого, кто попадется им на пути. Сахарок боялась показываться в таком виде, поэтому она старалась не оборачиваться. Быстрыми движениями она приглаживала волосы, распутывая колтуны. Сзади нее сестра рылась на столе, отчаянно хватая небрежно разбросанные вещи.       Как не вовремя. Сахарок отшатнулась и попыталась вспомнить все хорошее, что она сделала для театра. Попыталась, но память сыграла с ней нечестную партию, забив все возможные шары и те — не по очереди.       Мятлик встревоженно вздохнула. Подумав, что неряшливый вид актрисы в отражении встревожил мелкую, она пригладила челку, но когда она обернулась, то оказалось, что занимало младшую соверешенно другое. На столе лежали неубранными яркие наклейки. Сахарок схватила одну из них — в форме дельфинчика —, и попыталась наклеить обратно в альбом. К несчастью, ее поверхность твердо прилипла, обретя свое последнее пристанище в твердом и неприветливом столе. Эта апликация, живая и сверкающая, прыгая на страницах альбома, делала ее сестру когда-то счастливой, но все, что от нее останется после уборки — лишь клей. Было из цветной бумаги вырезано несколько конвертов, от которых в предыдущие разы остались неровные ошметки. Стоял стакан воды и пара рассыпанных таблеток, которые единственные принадлежали той. Эти таблетки делали ее счастливой, уверенной и сосредоточенной. Хоть капельку живой.       — Прости меня пожалуйста, — выдохнула Сахарок и потупила взгляд — Я не должна была портить твои вещи.       Младшая оглядывая остатки своих ярких материалов. Она делала это беспристрастно, без горечи в глазах. Похоже, ей совершенно не было дела до испорченных вещей. Она смотрела гораздо глубже — прямо в письмо, которое тоже вышло не с первого раза. И этого взгляда так боялась Сахарок. Боялась, что та поймет, почему ее всегда ленивая сестра впервые занялась декорированием. Что за гнетущей горечью не свойственного ей вдохновения младшая увидит в ней растерянного взрослого, который предпринял попытку обмануть себя и других. Узнает, что та облажалась: со скандалом, оттолкнув всех, кто был ей когда-то дорог. Прочувствует безысходность и одиночество, скрытые в неровных движениях ножниц по бумаге и взмахах ручки.       «Это — не творчество, а последний шаг, зов отчаяния» — подумала актриса с ужасом.       Раньше бы она пренебрежительно убрала остатки бумаги в мусорку, но сейчас боялась даже коснуться.       — Ты же знаешь, что я не расстраиваюсь из-за наклеек? — прорезала неподвижность воздуха мелкая своими яркими жестами. — Самое главное, чтобы тебе это нравилось.       Она положила руку на руку Сахарок и улыбнулась. В ее лице сквозила детская эмоциональность: уголки рта были по-озорному приподняты, а глаза искренне прищурены. Сахарок перестала притворяться непосредственной, она поднялась с дивана и крепко обняла Мятлик. За ее уставшими глазами скрывались тревожные мысли, которые если и покинут ее голову, то только следующими утром на короткое мгновение, перед тем как та снова проснется.

***

      Огромный стеллаж сверкал множеством баночек с ароматами цветов, которые, будто на лугу цветы, зазывали насекомых к себе. Все ароматы смешивались, теряя индивидуальность, но когда Вишня подносила руку к горлышку отдельного флакона, то аромат ложился на нее, будто ждал давно и гордо заявлял о себе.       Руки Вишни на короткое мгновение остановились на одной из полок. Первой же надписью на флаконе зазвенело имя Мимозы. Орешник затаила дыхание, ожидая от подруги хотя бы улыбки или, может быть, испуга. Заметив, что та не двигалась, она легонько улыбнулась, и это чувствовалось на задворках мыслей Вишни. Как телепат она легко понимала настроения, даже не глядя в лицо. Мысленный голос, очень подстать Орешник: такой же легкий и бархатистый, лился, пока та объясняла:       — Я собираю ароматы, которые наполняют каждый день. В этом нет какого-то романтичного стремления или глупого желания быть похожей на окружающих: просто ароматы это то, что доступно Подсолнушек.       Вишня остановилась. К ней пришло осознание, будто ветер под палящим солнцем.       «А вдруг я тоже здесь…?»       Она рассматривала каждую причудливую баночку. Пузыряшуюся форму стекла из-под аромата Ежевики, вытянутую и колосящуюся Сахарного Тростника, уверенно распустившуюся Чайно-Гибридную Розу. Она посмотрела следующий флакон заостренной формы с какой-то таинственной надеждой, хотя и понимала, что эта баночка ей совершенно не подходит по настроению. На этикетке было написано «Герань», аромат принес запах дождя и грозы.       «Странно. Я же не первый раз прихожу к ней на свидания. Неужели она помнит о театре все, кроме меня?» — подумала она с недоумением.       Орешник приобняла Вишню. Ее тонкие руки проскользили по шелковистой ткани платья. Вишня вздрогнула.       — Ты не хочешь Подсолнушек со мной знакомить? — Вишня взбудоражено оглядела себя, и старалась не спугнуть подругу.       — Знаешь, ароматов Вишни очень много в магазинах. Но ни один не напоминал о тебе… — призналась Орешник. — Это не просто запахи, они скрывают истории. Жизнь, которой хочется поделиться.       — Я могу подарить тебе свой… — начала Вишня и потянулась во внутренний карман своей куртки. Ей с трудом давались движения. Руки задревенели.       — О, нет, меня не интересует тот, которым ты перебиваешь настоящий!       Ее тонкие руки разгладили юбку Вишни и она отошла. Раньше Вишня думала, что ее новая коллега — всего лишь скромный гость в их театре, наблюдатель. Оказалось, что она стремилась участвовать в жизни окружающих и цеплялась за каждое мгновение, прожитое в компании. Мысли об этом и мягкие прикосновения вызывали радость. У Вишни забегали глаза.       — Хорошо, тогда мы можем прям сейчас познакомиться с ней!       — Только есть одна беда…       — Не надо отмахиваться. Если не сейчас, то когда еще? Столько важных дел впереди…       Она схватила ее тонкую руку, и прижала к щеке.       — Надеюсь, ты не расстроишься… — ответила темноволосая плантоидка и отвела взгляд в сторону закрытой двери комнаты. — Ты можешь, я знаю…       Вишня не могла скрыть любопытство. Если Подсолнушек важная часть жизни драматурга, то почему она беспокоится? Заиграли, будто мелкие жучки, печальные мысли. Забитая гормонами голова едва принимала осознание тяжелой истины.       «Телепатам не подобает так легко отдаваться в объятия!»       Она отпрянула и отошла к столу. Орешник замерла, боясь отпугнуть гостью. Она встала в пол оборота, легким взглядом коснувшись ее. Сев, Вишня разгладила потрепанные волосы, и светлые кудри снова обрели пышность. Она взяла из блюдца маленькую конфету, которая манила своим блеском, и разгрызла тонкий сахарный слой: по языку разлился горькатый сок, в котором были нотки свежести и пряности. Вертя ее на кончике языка, она вспоминала старые картины, которые бы напоминали ей этот вкус, но ее внутренний взор не останавливался ни на чем. Она оглянулась и встретила задумчивый взгляд Орешник.       «Это не мне…» — видела она во взгляде и постаралась скрыть разочарование. Она снова отошла, теперь уже от стола.       Орешник не напирала — она оказалась на удивление вежливой и тактичной ясновидицей. Она не шелохнулась из своего угла комнаты, давая Вишне время для размышления. Это было очень не похоже на то, как вела бы себя носительница аристократичных карих глаз: им свойственна напористость, дерзость. И это настораживало Вишню. Казалось, маска вот-вот спадет и ей исподтишка прилетит грубость.       А что, если Орешник выставит их чувства напоказ? Что тогда будет с карьерой телепатки? Сахарок и без того очень злилась на нее — еще с того самого момента, как Вишня согласилась побыть пассией для новенькой. Поэтому Сахарок не выходила из дома в свой выходной и часто во время репетиций скользила взглядом сквозь Вишню: к счастью, будущая пьеса не требовала от них взаимодействия. Если та узнает о нескромных делах Вишни дома у драматурга, то пустит слух, что та хочет подмять писателя под себя.       «Обязательно, — с горькой усмешкой подумала Вишня. — Ведь то была бы достойная месть за месяцы, что ее окружали неловкие взгляды и странные вопросы о дешевом пойле из ближайшего супермаркета… Слухи сделали из Сахарок невыносимого монстра. Попробуй спусти его с поводка, дав пару пикантных подробностей!»       Вишня подняла голову и двинулась к яркой люстре. Она старалась разглядеть в кувшинках что-то постороннее, выглядывающее, будто шипы на яркой розе. Кувшинки тянулись под потолок и роняли на плантоидку только ритмичный блеск. Сама не заметив, она закружилась под золотистым плафоном, будто в танце. Орешник, непонятливо моргнув, приблизилась к ней. Схватив руку актрисы, она отклонилась с ней в сторону, аккуратно придерживая за талию. Плавное движение соответствовало ритму, который случайно задала она.       Это только раззадорило Вишню, вызвав у нее отторжение. Она прервала этот танец и оттолкнула Орешник от себя. Еще больше озадаченная драматург внимательно следила за ее яростными жестами.       — Я не верю в любовь с первого взгляда! Особенно с вашего, ясновидцев, взгляда!       — Неужели Сахарок так плохо с тобой поступала? — взволновалась Орешник. В ее глазах читалась не обида, а забота, с которой смотрят на старых друзей. Лживые глаза.       — Сахарок моя подруга. Она не может меня предать. И если ты хочешь разрушить нашу с ней дружбу, то, нет — я не доверюсь тебе спустя пару свиданий…       Вишня обхватила себя руками и отвернулась. Ее фигурка, до этого легкая, сгорбилась, будто морской конек, и сама она стала такой же маленькой и хрупкой в свете желтоватой лампы. На самом деле она знала об Орешник гораздо больше — это сквозило в неуверенных жестах, постоянном взгляде на часы, глупых отговорках и, что самое странное, сфокусированном на неизвестности внимании, будто она видела за плечом Вишни верного судью, все время сокращающего их встречи. Орешник никогда так себя не вела при Мимозе. И не нужно было быть телепатом, чтобы понять это.       — Прости, если я тебя обидела. Мне жаль. Наверное, поэтому ты не хочешь меня знакомить с подопечной. — проронила Вишня и хотела выйти из комнаты, но Орешник ее развернула.       — Ты можешь злиться. Я понимаю…       Вишня затаила дыхание.       «Что ты можешь понять?» — досадовала она, но не могла сказать прямо. Ее сковывал страх, который долго жил с ней, но очень тихо ползал по тени, будто сонная змея. Орешник с нежностью взяла ее ладони в свои, словно не заметив таинственного хищника.       — Я знаю, что ты прожила нелегкую жизнь, гастролируя по Цветочной стране. Меня предупреждали, что ты все еще не оправилась после Лотос.       Вишня, которая еле могла разглядеть жесты за крупными слезинками, застилающими взгляд, прищурилась. На ее лице отразилась слабость, за которой скрывались подавленные эмоции.       — Ты спрашивала у других обо мне? — озадачилась она и взглянула через плечо.       Актриса постаралась улыбнуться, но ее плечи неуверенно дрогнули и выдали в ее фигурке ту же хрупкость, что была с ней много лет назад. Тогда она только ступила на порог Цветочного театра.       Лед раскалывался.       — Твои чувства откликаются мне, — призналась Орешник. — Именно поэтому я хотела узнать о тебе как можно больше, преже чем мы… Действительно познакомимся.       Поймав заинтересованный взгляд Вишни, она вздохнула.       — Я говорила с Мимозой о тебе. И, знаешь, если я сделаю тебе больно, то ты можешь на нее положиться — она такая ревнивица. Совсем как Она…       — Кто же все-таки эта самая Она, о которой ты постоянно говоришь? — спросила у нее Вишня с опаской.       — Прости, совсем забыла объяснить тебе…       — Раз уж мы теперь здесь, то таить уже нечего, — Вишня стала более строгой. Она вытерла слезу и твердо встала напротив Орешник. В ее сердце затаилось предчувствие, что та, о ком говорила Орешник, была не просто тенью, стоявшей рядом с ней, а настоящей, вполне осязаемой фигурой в ее жизни. Если Она занимала место в сердце драматурга, то, что ж, Вишня готова развернуться и оставить чувства жить в спокойствии. Она не смела тревожить важный фрагмент в этом пазле, вставая вместо него.       — Не переживай, — будто почувствовав обиду, скрытую за молчанием Вишни, проговорила Орешник. — Нас больше ничто не связывает.       Болезненный удар проскочил через сердце Вишни.       — Почему? — старалась не выдать она внезапного чувства тревоги.       В этот момент в комнату подул сквозняк, растрепав волосы Вишни. Дверь скрипнула и порог неуверенно переступила маленькая плантоидка.       — Орешник, не хорошо молчать о таких вещах! — как-то странно жестикулировала Подсолнушек. Будто руки не принадлежали ей.       — А ты, что, следила? — Орешник уперла руки в бока.       — Не беспокойся, за сегодня я увидела только закат в окне. Наверное, тебе стоит смотреть прямо, когда с тобой говорят.       Подсолнушек уставилась на Вишню своими мутными зеленоватыми глазами. Без улыбки, и будто бы отсутствовала с той стороны, с которой стояла. Вишня сняла очки и ее удивленные глаза стали шире без линз.       — Мне смотреть на Орешник? На тебя? — она стала крутиться из угла в угол. — Я запуталась!       — Не придавай этому такое значение. Главное смотри.

***

      Хроника оглянулась кругом. Ее коллеги собрались группами и каждый был занят своим участком. Палящее солнце было им не помехой в этой пустыне.       «Сколько выдержки!» — восхищенно подумала она и поправила каску. Невольный взгляд отвлек ее от записей и на бумаге возникло чернильное пятно. Хроника усмехнулась и убрала тетрадь в сумку. Гораздо интереснее — момент, который оставалось самозабвенно ловить.       Из траншей разносился стук кирок. Обегая пустыню, он терялся за горизонтом, откуда не могло вырваться и малейшее эхо. Воздух расплывался, обещая потоки воздуха с запада. Коллеги из археологического не замечали изменений, которые происходили в мельчайших деталях природы, и тяжелыми инструментами покрывали твердую почву бороздами. Исследуя участок, они глотали пыль и лишь редкая птица бросила тень на них. Хроника запрокинула голову, удивлённая столь странным поведением.       — Собирается буран! — свистнула она условный знак. Никто не услышал или, по крайней мере, она так подумала. Тяжелая работа не прервалась ни на секунду.       Когда она разогнулась, чтобы свистнуть громче, солнце ударило ей в глаза и тяжесть собственного веса навалилась на нее, волоча назад. Неосторожная стажер развела руки в стороны, стараясь удержаться на одном месте. Она невольно вскрикнула, почувствовав, как под ногами теряется земля.       «Вот и последний вид, посетивший меня — вид пустыни… А потом меня заметет песком» — терзалась историк, озираясь кругом в поисках опоры.       Ее спина парила в невесомости, казалось, вечность, пока резким прикосновением чья-то рука не вернула равновесие. По телу пронесся ток: прикосновение было столь же неожиданным, как встреча с пустынной птицей. Невидимый помощник не стал церемониться с ней — и Хроника полетела вперед, влача за собой песчинки. Пока разодранными руками она чувствовала не успевшую остыть землю, ее сердце разрывало грудную клетку. Обернувшись, она не увидела таинственной руки, прилетевшей из ниоткуда, но зато со страхом заметила огромную пасть пустыни.       «Еще бы секунда заминки, и меня можно было спутать с мумией…»       Яма будто поджидала ее неосторожного шага. Каменистая почва резко опускалась на пару метров, оставляя вместо страха лишь секунды до тяжелого удара о заостренную гальку. Не зря же археологи старались держаться от края, когда ударяли инструментами. Неосторожный взмах — и крутой склон сомкнется над головой, как зубы. А следом утащит лестницу и неосторожных работников, проходящих сверху.       Отряхнув песок с расцарапанных рук, Хроника заметила глубоко внизу белый предмет. Он ярко сверкал, меньше всего напоминая беспорядочную насыпь вокруг. Присмотревшись к нему, юный историк восхищенно отметила необычный узор, будто перед ней был не камешек, а произведение искусства с уходящей вглубь веков историей.       Улыбнувшись, она подбежала к напуганному наставнику и спросила:       — А сюда, что, еще не добрались?       Кусочек безжизненной почвы откололся, падая в котлован. Плантоид поправил каску, держа в руках предмет, который был готов рассыпаться от неосторожного движения, и строго нахмурился. Хроника скользнула мимо него, поняв, что только что чуть не совершила страшную ошибку, и он уже обдумывал колкое замечание. Накатила волна стыда, не хотелось встречаться с ним взглядом. Каменистая яма будто бы желала, чтобы та оступилась и затерялась за краем, но чего не произошло, о том не стоило и волноваться, так ведь?       — Скажи спасибо Анахронизм, что не попала в эту груду мусора, — ответил он, фыркнув.       Хроника старалась не выдать взглядом замешательства. Каким бы строгим не был плантоид, он все же смотрел на нее не как на помеху, а так, будто за ее фасадом скрывалась хрупкая статуэтка, которую стоило беречь. Хроника снова задалась вопросом:       — Но мы заглянем туда, так ведь?       — Не все сразу. Так можно и в мертвые пески попасть. А потом знаешь, сколько проблем с дыхалкой? О–о–о! — затянул он историю, подкрепляя эмоции, закравшиеся в глубине глаз. — Как-то наша старушка повелась на деньги — и что теперь? Лежит, не может встать, дура старая. Ну, сейчас Анахронизм тебе расскажет про нее, она с ней намучилась! Ты еще маленькая была…       Хроника никак не могла поймать взглядом ту, о ком то и дело упоминал наставник. Потом она снова почувствовала тяжелую руку, которая схватила ее и поволокла подальше от рва. Старшая напарница, будто бы выросшая из пыли пустыни, глядела на нее суровым взглядом, в котором читался горький опыт и обида. Она старалась всегда держать эмоции при себе. Запнувшись от неожиданности, Хроника припала к грузной фигуре.       — Посмотри вниз! — потянула она ее за белый халат.       Анахронизм, держа руки вдоль худощавого тела, неодобрительно покачала головой и ответила:       — Вечно ты споришь, когда старшие говорят. Негоже!       Бесповоротная суровость все же поколебалась, Анахронизм сдуло к яме и она окинула ее пренебрежительным взглядом. Хроника заметила в ее глазах холодок. Затем он сменился резкой вспышкой и испепеляющим жаром. Такой эмоции Хроника еще не видела: будто падающая комета.       Она дернула Хронику рукой и припала к земле. Желая убедиться в незаметности, она оглянулась и резво прижала макушку младшей коллеги. Наконец Анахронизм махнула рукой:       — Зараза ты, мелочь! Что шумишь?       Шарф, который она сняла с шеи, словно змея пресек воздух. Упав в яму, он оплелся вокруг таинственного предмета и скрыл его от лишних глаз, защищая от солнца и полетевшего сверху песка. Анахронизм пинком толкала с края ямы крошки, будто желала замести следы предмета. Хроника, глядя на неосторожные движения подруги, обеспокоилась.       — А разве так можно? Мы даже не подготовили место к раскопкам!       Анахронизм схватила Хронику, будто собачку и поволокла в сторону.       — Не мешайся под ногами, — рявкнула она, оттолкнув ее. — Иди приведи себя в порядок. Останемся здесь хоть до посинения.       Хроника потерялась в зверских глазах Анахронизм. То ли алчность, то ли отчаянная жажда, как у истощенного путника пустыни промелькнула в голубых радужках. Она кивнула, но внутри нее разыгрался пожар эмоций.       «Нельзя же так себя истязать. Мертвые пески это не шутка!»       Обернувшись, она побежала по скользкому песку в лагерь. Ее колени хрустнули, но та не останавливалась. Теплый воздух обдавал ее, время от времени ей в глаза летели песчинки, от которых та лишь небрежно отмахивалась.       «Анахронизм, ты доведешь нас до беды!» — проносилось в ее беспокойном уме.       Так она бежала, думая о том, что обязательно предупредит оставшихся в лагере плантоидов. Не успела добежать всего пару метров, как врезалась во что-то невидимое. Оглянувшись, младшая работница наткнулась взглядом на изящную фигуру, украшавшую пустынный пейзаж, словно кубок с водой. Дурное предчувствие посетило. Хроника не могла отмахнуться от тревоги.       «Мертвые пески, мертвые пески!» — она крепко схватила Компас и приобняла, будто хотела защитить во что бы то не стало.       Компас улыбнулась нежно, и приобняла ее в ответ, скрывая, будто распустившийся цветок — бабочку.       — Я здесь нужна. Иди, обработай раны и выспись. Говорят, после урагана звезды особенно яркие.       Ее взгляд внушал покорность, хотя и давил настойчивостью, какая была у суровой напарницы. Хроника боялась этого взгляда даже больше, чем удара протеза в спину или непогоды. Когда фигура нырнула в прогретый воздух, уплывая и растворяясь, Хроника благоговейно прилипла к ней взглядом, не в силах оторваться. Ее стройная, статная фигура, длинные шелковистые волосы, мягкая одежда, подчёркивающая каждый ее изгиб, внушала мысль о сказках, где прекрасная принцесса находит свою любовь и никогда не отпускает. Она слушала такие вечерами, будучи еще маленьким ростком и представляла, что вырастет — и будет покорной тенью красавицы. Реальность оказалась более жестокой к Компас.       Хроника сожалела о разнице между ними. Хотелось догнать ее, остановить, но мягкий, добрый тон не давал ослушаться: будто она была для всех заботливой матерью, которая всегда поступает правильно. Не сказать, чтобы Хроника возражала ей. Даже оглядываясь на несчастное прошлое подруги, она все еще видела в ней специалиста с железной выжержкой. Словно пустынный ураган был Компас по щиколотку. Хроника постаралась обуздать неприятное чувство, засевшее в груди. Как навалившаяся внезапно ответственность оно давило на нее.       «Нас ждет росток, мы не можем рисковать» — допустила она последнюю здравую мысль и уже хотела разогнать плантоидов и повести к порталу.       Алчность захватила и ее тоже. Она наблюдала за тем, как росла Подсолнушек и помнила ту еще беспомощным саженцем. Теперь же она могла позволить ей самых лучших наставников, чтобы сделать жизнь подруги хоть капельку легче, а ростку — обеспечить будущее.       «Деньги — это ведь такой мимолетный ресурс, когда молодые подрастают!» — вспомнила она свои бесконечные уроки с Анахронизм. Та была едва ли старше, но тратила много времени и сил, не жалея себя. Если бы с ней не занимались так углубленно, то она бы и ручки в руках не держала.       Уставшие плантоиды в лагере начали собираться в круг, будто ничего не замечали в воздухе. Легкие искры огня плясали и готовы были вырваться с земли столпом, однако мысль о том, как они втроем будут разглядывать звезды, сидя на остывшей земле, успокаивала ее и останавливала от паники. Хотя и в голову лезли мысли о дурной погоде, но предчувствие могло подвести. Да что там погода — само место было опасным. В глубине пустыни ты предоставлен только удаче и внутреннему голосу, а страх только потянет назад.       До вечера Хроника оглядывала горизонт и подмечала малейшее колебание в воздухе. И молчала. Она жила с мыслью, что Анахронизм забудет о глупом предмете и вовремя укроется в тени палаток.       «Забудет про яркий шарф… Ведь его заметет мертвыми песками будто гадюку».

***

      Интуитивно пролистывая записи на камере, Мимоза открывала новый и странноватый мир людей. Так, она узнала, что в их городе нет цветовых обозначений домов, по которым можно было бы определить в честь кого или чего они построены — как в Цветочной Стране каждое семейство растений обозначается конкретным цветом. И как сообщила ей Мэг, серые улицы, где здания просто ровно следуют друг за другом, это не единственный способ застройки в их мире. Есть гетто, где живут бедные слои населения, о которых Мимозе, привыкшей к скромным деревенским окраинам, сложно вообразить. Есть историческая застройка, которой почти не сохранилось в Цветочной Стране. Есть незаконная застройка, где дома влеплены случайным образом без всякого согласования, что на корню уничтожил бы главный Садовод. Ей сложно было помыслить о таком будущем, живя в технологически богатом мире.       Помимо записей из города Мимоза обнаружила интересные видео, где Мэг исполняла современный танец. Глядя на ритмичные движения, можно было представить, будто перед танцовщицей стояла невидимая стена, и именно ловкие прикосновения к ней придавали движениям ту экспрессию, которую она хотела вдохнуть в свои постановки. Разглядывая мелочи из человеческой культуры, она сожалела, что мало узнала о своих гостях. Вместо хорошего настроения видео, играющие на перемотке, вызывали у нее щемящее чувство в груди. Чувство, что пазл никогда не сложится.       Мимоза хотела снова нажать на кнопку повтора, но ее палец соскользнул. На экране появились многочисленные картинки: видимо, главное меню. Самый последний фрагмент видео пугал красным взрывом цветов. Используя пару простых кнопок, она включила видео. До нее донеслись крики и ей показались переливы алой, бесформенной мешанины, будто разлитый сок с густой мякотью. Мэг занервничала и отобрала у Мимозы камеру.       — Надеюсь, это не то, о чем я думаю? — спросила Мимоза, осторожно покосясь на остальных. Ее носок ритмично стучал по доскам, а брови строго налегли на веки.       — Это мой проект по физике. Я его делала на компьютере. — ответила Мэг, что-то энергично нажимая на дисплее.       — Компьютере?       — Похожие на ваш экранник приборы, у которых есть крутые программы.       — Вот как. Чтож, не буду лезть. Я просто подумала на мгновение, что…       «Нет, пожалуй, не стоит грузить их такими подробностями. Даже говорить об этом противно».       Мимозе стало совсем тоскливо, что ее начали посещать плохие мысли.       — Мы знаем о ваших запретах: Изумруд предупреждала нас. — ответила Мэг более уверенно. — Никаких фото вблизи портала.       Мимоза удивленно приподняла брови, осознав, что ее опасения прекрасно понимают. Энни в этот момент как-то странно зыркнула в их сторону, будто у нее давно была занятная мысль, но та не решалась ее озвучить.       Мимоза поняла, что люди ей очень нравятся. Не смотря на трудности, которые с ними возникали, они первые, кто приняли ее так скоро. Им было все равно на стеснительность режиссера и ее скрытность. Они сами сделали первый шаг, начали узнавать о ее профессии. Мимоза улыбнулась своим мыслям и крепче сжала телепатическое устройство.       «Вы обязательно увидите нечто большее, чем мой дом. Вы увидите жизнь во всем ее многообразии»       Посмотрев в угол комнаты, Мимоза опустила напряженную ногу. Алан сидел, подперев голову Мори своим плечом и рассматривал иллюзорную технологию. Хотя Мимоза не могла заглянуть в их сознание прямо сейчас, она была уверена, что ребята смотрели на одну и ту же панораму, сохранившую нечто важное для них обоих. Эти ребята создавали впечатление влюблённой пары, которые ни за что не расстанутся друг с другом.       И все это могло в один момент сойти на нет. Просто из-за малейшей ошибки.       Энни подошла к Мимозе и протянула ей бумажку.       — Передай это моей сестре, если встретишь. Ты сразу узнаешь ее.       — Что там? — Мимоза развернула лист, на котором было написано что-то непонятное. С горечью Мимоза осознала, что не попыталась даже изучить человеческий язык. Дело было не только в переводчике на телепатическом устройстве, а еще в простом любопытстве и уважении к чужой культуре. Театр взял лучшее от нее.       — Она поймет, что это. Главное, не забудь передать ей.       Энни похлопала Мимозу по плечу, будто это могло вернуть упущенные мгновения друг с другом. Мимоза досадовала, что совсем не спрашивала у людей об их жизни за порталом. О их окружении, близких. О важных делах, оставленных там. И, кажется, совсем ничего о них не узнает.       — Мы обязательно наверстаем упущенное.       — Но ведь здесь… — Мимозе тяжело давалось озвучить свои страхи. — Проверки от Магического Отдела, опасные маги, способные раскрыть малейшую мелочь, мои коллеги, которые не могут долго быть в неведении. Много чего помешает нам задержаться рядом.       — Мы обязательно останемся с тобой навсегда, — подмигнула Энни, протянув какой-то мягкий предмет.       Словно «навсегда» ярко засветилось в голове у Мимозы. Она с волнением схватила мягкий переплет и начала его крутить.       — Я тут разобралась с языковыми настройками, и вот мой вольный перевод. Только убери в дальний ящик вместе с камерой. — Энни кивнула на коробки, занимающие пол–этажа.       Неужели? Мимоза никак не могла вспомнить в своей коллекции книгу, где на обложке был силуэт плантоида. А открыв ее она убедилась, что она написана на человеческом. Это поражало ее.       — Правда, не стоило…       — Я же знаю, что с работой у тебя было совсем мало времени.       Энни впервые за месяц улыбнулась теплой улыбкой. Мимоза вздохнула с облегчением и обняла ее. Было очень предусмотрительно со стороны людей взять в дорогу сувенир. Более благородного приветствия плантоидам представить было сложно. И они не смели представлять: изучение людей под запретом.       Одно Единое Существо знает, благодаря какому серому ученому Мимозе повезло побыть с ними эти дни.

***

      Ряды предметов, сменяющие друг друга, туманно мелькали в поле зрения Хроники. Она не знала, чего искала среди безжизненных полок. Недалеко ходили и ее коллеги, которые тоже отправились в музей вместе с учебной группой. У них не было четкого плана — они просто следили за ярким экскурсоводом, который театрально шагал вдоль экспонатов и длинными комментариями заполнял всякий вопрошающий угол толпы.       А любопытству остальных не было конца: мало кто действительно разбирался в таких древних вещах и около каждого указателя кто-нибудь останавливался с широко распахнутыми глазами. Большинство хотело узнать тему, на которую они пишут, но некоторые заполняли пробелы в знаниях. И никто из них не блуждал неприкаянным призраком, как Хроника, которая не могла найти смелости задать вопрос об одном из углов, где находились красивые украшенные изображениями растений вазы.       — Посмотрите на муляж ярких русалок, которые занимают свой искусственный аквариум, — указывала широким жестом работница на одну из стен.       Огромный аквариум без воды нагружал всю стену и когда Хроника взглянула на него, то отшатнулась. Она не смела отвести взгляд от русалок, которые прятались внутри безводного сосуда. , Будто она искала прибежища в безжизненных глазах точных копий древних русалок и желала забыть о керамических изделиях из дальнего угла музея.       Яркие существа с длинными хвостами, которые походили на распустившиеся ветви, были не приспособлены для ходьбы на берегу, не знали о жизни в обществе. Они были одиночками, бороздящих море в тишине. В их глазах читался ужас и благоговение перед теми, кто были обременены добычей удобрений. Стратами, войнами, медленным освоением магии. Эрозией почвы из-за бесконечных уничтожений древних кораллов, расселением по неприветливым уголкам планеты, колонизацией новых территорий. Они даже не знали значение слова «рабство», которое сохранялось открытой раной на цивилизации вплоть до транспортной революции. Перед ними плантоиды и сами были беспомощными рабами. Рабами своей алчности.       Яркие глаза одной из русалок были, как и у плантоидов, обрамлены черной склерой. Зеленые радужки, такие ненавистные для разумных потомков, служили ей всего лишь внешней особенностью. Зрачки, в отличие от тех, что были у земных обитателей, были вытянутыми вширь. Любопытные существа, не обремененные низменными целями, могли оглядывать бесконечную панораму моря и находить в ней радость. Например, розоватые бусы из ракушек, которые русалка неторопливо собрала со дна водоема без опаски быть убитой. Они интересно переливались на ее зеленой коже и оттеняли чувство надвигающейся катастрофы, скрытое в ее неосторожной позе. Тело, не подверженное боевым ранениям и голоду, было мягким и податливым для волн. Компас, встав корень к корню с Хроникой, огибала каждую складку с восхищением, будто этот экспонат был живой русалкой или хотя бы ее чучелом.       «Если бы наши предки эволюционировали в воде, а не на суше… — думала Хроника, косясь на коллегу. — Если бы это заставило Компас взглянуть на меня с любопытством и восторгом… Нет, если бы абсолютно все наши предки не отрастили ноги и не приобрели острое зрение, то сохранилась бы та часть истории, которая безвозвратно утеряна?»       Хроника снова посмотрела в дальний угол. Совсем рядом общигал строгий и предостерегающий взгляд Анахронизм, которая осталась равнодушна перед русалками. Она готовилась к броску, но только Хроника не хотела снова обороняться.       — Удивительно, как недавно прогремела на весь мир опасная Портальная Пушка, которая делала нас беспомощными, — продолжал экскурсовод с наигранной помпезностью, проходя мимо устройства с длинной ручкой. — Один ученый со странной способностью решил, что должен дать ее миру и поделился нечто опасным. Рано было для плантоидов брать в руки порталы: недоработанный прибор принес множество жертв миру, едва отошедшему от Первой Кровопролитной. Со временем плантоиды обуздали огромную энергию и пришли к изобретению Окон, более стабильных и безопасных порталов, но это далось им с трудом. — экскурсовод махнул рукой в сторону огромной железной арки, рядом с которой расположилась такая же огромная панель. Первые компьютеры были громоздкими и сложными в использовании.       Хроника молчаливо смотрела, как ее подруги встали возле арки и отстраненно думала, что было небольшое преимущество в ее маленьком росте. Компас могла коснуться верхней границы арки лбом, а Анахронизм, скалящаяся в стороне, молчаливо прижавшись к стене, с горе пополам вошла бы в портал. Но даже так у Хроники не вышло бы более хорошей фотографии, ведь ее лицо было обременено проблемами где-то вдали от экспонатов. По крайней мере, такими, о которых ум обычного историка и помыслить не мог.       — …вместе с тем неравенство никуда не исчезло. Первая Кровопролитная показала, что бывает в обществе, полном заблуждений и предрассудков, — продолжала рассказ экскурсовод, нагнетая атмосферу. — Сейчас редко какие Кактусы могут понять, насколько им повезло оказаться гражданами огромных северных широт — раньше бы им сунули в нос бумажку о климатических разделениях и выселили к нам в пустыню. У нас разве есть что-то? Русалки и те не хотели бы оказаться здесь, если бы были настоящими…       Хроника с досадой подумала:       «Никаких вам деллем, необходимости посещать каждую лекцию, наставлений во время практики. Никакой вазы…»       Компас завороженно слушала рассказ и время от времени останавливалась возле экспонатов, на которых показывала экскурсовод. Так и не скажешь, что ее голову тоже занимали тревоги и тяготы. Только вид уверенной коллеги вселял в Хронику надежду, и она готова была примириться с тяжелым будущим. Остановиться, не беспокоить экскурсовода неосторожным вопросом.       В глубине музея группу встречали костюмы, реконструированные по древним свитками. Красные халаты, идеально подчёркивающие карие глаза, служили для хорошего первого впечатления, ведь они принадлежали управленцам и их вельможам.       — А почему первыми царями были именно ясновидцы? — спросил кто-то из толпы, но его жесты потонули. Хроника повернула голову к толпе, кажется, впервые выглядя не так отрешенно.       Кто-то дернул ее за рукав, отодвигая подальше от говорившего гида. Хроника узнала в осторожных движениях свою старшую коллегу. Чуть не запнулась и остановилась, но душа подсказывала ей, что с работой гида так же хорошо справится Компас, поэтому она самозабвенно пошла за ней.       — Смотри, у них были магические шары, в которые они заглядывали в поисках ответов, — объяснила Компас, показывая на инкрустированную бриллиантами конструкцию. — Они были хороши в предвидении и интуиции.       У Хроники загорелись глаза. Она подошла ближе к экспонату, буквально касаясь полки дрожащими пальцами. Божественный, он действительно внушал уверенность. Анахронизм, стоявшая поблизости, фыркнула.       — И че за необыкновенные вопросы они задавали?       — О, они спрашивали у Сущности о дождях, плодовитых почвах, болезнях, войнах…       — Если они были такими мудрыми, то почему Хроника такая бестолковая и лезет на рожон? — Анахронизм толкнула коллегу и ухмыльнулась. Хронике требовалось много терпения, чтобы не прочитать в словах обидный намек, а резкий жест принят, как безобидную, хоть грубую, шутку.       — Ты что-то хочешь обсудить? — уверенно подошла к ней Компас и загородила собой маленькую фигуру. Анахронизм вздрогнула, в ее взгляде читалась растерянность. Будто и она чувствовала опасность от своей коллеги.       — Почему сейчас шуты гороховые считаются лучшими художниками? — Анахронизм скорчила отвращение и указала на пестрые одеяния, расшитые цветами, которые служили для древних праздников.       — Они ими и не были… — возмутилась Компас и стукнула Анахронизм по руке. Та чуть не дотронулась до пестрого кружева: так бесцеремонно и агрессивно по отношению к экспонату.       — А как насчет доблестных воинов, которые сегодня только и жалуются на телекинетическую болезнь? — переключила внимание зануда, показав на доспехи, украшенные вырезанными в металле веточками.       — Они не были такими всесильными, как ты думаешь, — отметила Компас, и осторожно оглянулась по сторонам, будто кого-то могли задеть ее слова. — Раньше плантоиды тоже страдали магическими расстройствами, просто не ходили к целителям, как сейчас.       — А покорные рабы, кстати, сейчас принимают важные политические решения! — под пренебрежительный взгляд Анахронизм попали кандалы из эпохи Первых Магических Культов и муляж, скрючившийся у пола. В них когда-то было место волшебной энергии, а сейчас безжизненный метал лишь напоминал очертаниями о затворнической жизни древних телепатов.       — На изменения ушло много веков и тысячелетий, — весело ответила Компас, не поддаваясь скуке подруги. — Если у тебя возникнут реальные вопросы, то я с удовольствием отвечу!       Она прижала Хронику к себе и развернула лицом, будто даже взгляд Анахронизм был пронизан ядом. Хроника вдохнула душистый аромат чабреца и зажмурилась, не желая расставаться с мороком. Ей хотелось замереть вместе с ней в обнимку и забыть об исследовании, раскопках, и том, что она тоже виновата в происходящем разграблении. Что она теперь не может называть себя историком, быть вместе с окружающими плантоидами. Что Анахронизм справедливо насмехается над ее сомнениями, будто та не ищет выхода из плохой ситуации, а хочет уйти от ответственности.       «А что еще делать? — ее глаза заволокла печаль. — То, что мы творим — это преступление. Но тогда мы сможем решить наши проблемы».       Хроника готова была перейти дорогу Историческому Центру, лишь бы с ее драгоценными подругами все было хорошо. Даже если помощь будет стоить самых низких поступков.       Штукатурка обнажала мерзкие, холодные стены. Темными ночами те завывали, принося из пустыни не только ледяной холод, но и мрачные крики диких животных. Анахронизм проходила по общежитию, уперясь в нее и сжимала свою больную руку, беспомощно висящую вдоль тела. Стук каблуков эхом разносился по коридору и напоминал механический звук стрелки часов. Кроме нее не было никого, кто бы потревожил сон Исторического Центра. Никто не мог обнять ее, и посмеяться над надоедливым холодом и зверями. Из-за этого помимо необходимости найти свою коллегу на нее грузом наваливались тяжелые мысли. Таково одиночество.       Анахронизм отмечала, каким мир историков был беспорядочным каждый раз, когда открывала очередную дверь. Вокруг комодов и шкафов с кроватями были разбросаны карты с местностью, чернели записи и доживали последние дни хлипкие модели археологических артефактов. Представив, сколько криков ленивых студентов было поднято этими бумажками, она улыбнулась сквозь маску. Это была не светлая улыбка, а насмешка над младшими учеными, которые любили жаловаться на подобные игрушки, не представляя себе тяготы настоящей работы. Они побросали предметы на произвол ночи и сбежали в мир снов, считая себя самыми несчастными сотрудниками во всем Историческом Центре. Каждый раз закрывая очередную забавную комнату, где тихо спали соседи, она жалела, что не могла вернуться в прошлое.       «Сейчас бы найти Хронику. Уж она как страдает, даже стены этого общежития не видели!»       Уперевшись в стенку, она развернулась. Вот и конец коридора. Дальше — оставался лишь шаг. Дверь отворилась, являя взору Хронику. Та притаилась, будто мелкая живность, прячущаяся от охотников. Судя по тишине в коридоре, она не смела подать признаков присутствия. А как мерзка была улыбка на ее лице! Будто гальку ударили о стену и она разлетелась на осколки. Один такой осколок и влепили в лицо тихони, сделав его более несчастным.       — Разве мы не останавливались в другой комнате? — спросила Анахронизм, совсем растерявшись.       Глаза младшей коллеги захлопали так, словно она издевалась над самой Анахронизм. Шустро, без признаков какой-либо болезни. Такая малозаметная красота была видна даже в слабом свете. Пока та завидовала, Хроника не соизволила подняться с кушетки, показав хотя бы малейшее уважение к возрасту. Страх сделал из нее весьма плохую куклу.       — О, Единое Существо, тебя снова память подводит! — скорчила она досаду на своем худом личике.       Анахронизм выругалась.       Прошло несколько лет, как одна половину ее тела парализовало. Раньше она считала, что это выдуманная болезнь, которая была отговоркой для тех, кто вел плохой образ жизни. Курил, пил, не щадил себя… Как оказалось, кошмар мог в любой момент выскочить из-за угла и погрузить ее во тьму. Когда она впервые увидела себя после приступа, то задавалась вопросом, в какой момент свернула не туда. Может быть, так на нее повлияло яркое пустынное солнце, под которым она каждый день исследовала трашеи? Может быть, плохо сказалась необходимость сидеть со старушкой, которая себя сама угробила?       — Забудь… — вздохнула старшая коллега, подняв тяжёлую от ужасных размышлений голову. — Ты уже видела, что мы выручили?       — Выручили мы или Компас? — отозвалась Хроника. В ее жалких подергиваниях проглядывала неуверенность. И все равно она дерзила. Дерзила, будто это была единственная верная стратегия в ее жизни.       Анахронизм заглянула глубже в комнату и увидела на столе беспорядок. Хроника оставила на горке денег книгу, будто в комнату мог войти кто-то из старших и оценить ее тягу к знаниям. Она позаботилась об темных секретах. Делала вид, что оценки для нее значат больше, чем собственная алчность.       С омерзением черная копательница думала о том, что Хроника взялась за самую грандиозную свою работу в Историческом Центре, при этом не обладая усидчивостью или хотя бы любознательностью.       «И где же огонь в глазах? К чему столько рвения было тогда, когда мы выбирали тему годовой работы?» — промелькнуло в разуме среди беспорядочных попыток вспомнить на лицах ученых гордость за их нерадивую ученицу.       Хроника смотрела на подругу не так, как обычно. Как-то неприятно. Анахронизм не могла понять, что это за эмоция, но догадывалась, что плохая. Такая же, как и поза Хроники, неуверенно сжавшейся на пледе. Ее это очень злило.       Она схватила низкую коллегу за майку и потянула со всей силы. Так она уволокла ее поближе к себе.       — Ты не притворяйся, что ничего не понимаешь! — Анахронизм попыталась сжать слабую ладонь в кулак, но рука ее не слушалась. Хроника, к ее досаде, даже не испугалась. — Компас теряет магическое зрение. Мы теперь предоставлены себе. И что мы выберем: бросить ее? Может быть, всё-таки поможешь подруге, которая многое сделала для нас?       Хроника вперила взгляд в пол, не в силах что-либо ответить. На ее руке сверкнуло камнями новое украшение.       — Это… Магический камень? — Анахронизм крепче схватила младшую, уставившись на странный предмет.       — Это? Ха-ха! Обыкновенные рубины, — как же отвратительно Хроника имитировала непринужденность. Будто ее застали врасплох на невыполненном домашнем задании. — Подарок…       Анахронизм замахнулась на Хронику, но та убежала, вкрикнув.       «Вот же дура! Разбудит всех!» — промелькнуло как искра на спичке в разуме Анахронизм.       Она подскочила к книге, неловко прикрывающей горку, чтобы убедиться: ни листочка из их клада не упало. С волнением Анахронизм выскочила в коридор и, спотыкаясь, поползла вдоль стен. Ее дыхание сбивалось, неаккуратный хвостик, который не было времени поправлять, давно растрепался. Но она решительными шагами преодолевала скрипучие дощечки. Поправив свою маску, она увидела, что Хроника оказалась в шаге от побега. Тогда Анахронизм и бросилась к двери на улицу, перекрыв ей выход.       — Что ж, так даже лучше, — вскинула она подбородок, глядя в по-звериному напуганные глаза беглянки. — Теперь, когда ты поняла, что нам предстоит серьёзный разговор, мне не придется объяснять, почему эти деньги важны.       — Я понимаю, что мы считаем копейки… Но я тоже хочу пожить! Хватит так грубо себя вести! — ответила Хроника с гордым эгоизмом.       — Это не просто оценка по выполненной домашке. Это наши нажитые неблагодарным трудом деньги, — в глазах Анахронизм не проскользнуло и жалости. — Скажи, ты уже встречала Подсолнушек? Знаешь, что она чувствует сейчас?       — Встречала ли? — снова непонятливо спросила Хроника, пряча за ладонью свой новый браслет.       Анахронизм ходила вокруг нее, будто сорвавшийся с цепи страж этого ада. Она готова была своими руками игриво прильнуть к подруге или, наоборот, раздробить ей все кости: по слабой походке и болезненному взгляду невозможно было понять, что она предпримет. Когда она поглядывала на покупку, Хроника прекрасно понимала тревогу, скрытую за маской. Понимала и продолжала строить из себя непринужденность.       «Сволочь!» — думала черная копательница.       — Ты обязана посидеть с Подсолнушек, чтобы унять ее страх. Объяснить ей, что происходит с ее мамой.       В глазах младшей коллеги было место горечи, да. Но в них затаилось нечто, еще не явное. И Анахронизм хотела раскрыть эту эмоцию, будто ребра мумии. Задумавшись, она замерла на месте. Если бы нога перестала слушаться, то она просто упала бы — значит, она просто потеряла счет времени. Хроника слабо улыбнулась, а потом проскочила между ней и дверью. Анахронизм беспомощно смотрела, как та исчезала в ночной пустыне. Все о чем она думала в тот момент, отдавало тяжестью, какая скрывалась за дымом от машин работающих археологов.       Не было желания догонять эту наглую плантоидку и смотреть в ее бесстыжие глаза. Как и берендить раны, оставленные ей беспощадным Временем. Больная и опустошённая, она направилась обратно в комнату и тяжело уронила голову на руки. Если она не заставит Хронику заняться более полезным делом, то она не представляет, что ждет их сплоченную некогда компанию.       — Какая же ты эгоистка, малая… Неблагодарная, черствая душа! — сказала она так, словно Компас прям сейчас могла переубедить ее в сказанных словах.

***

      Мимоза с тревожным ожиданием смотрела в окно, выискивая в утреннем тумане до боли знакомые знаки. Куда-то полетели птицы, а затем тень промелькнула в чаще. Она запахнула занавеску и расчесала волосы в последний раз.       — Ну, привет, — Мимоза оперлась на дверную раму, скрестив руки.       — Здравствуйте, гражданка, — жестикулировала знакомая фигура, прячущаяся за блестящим плащом, отталкивающим любой лазер. — Могу я зайти к вам в дом, или мне придется проникнуть силой?       На губах проскользнула усмешка. Хоть бы в отделе надзора за магией подсуетились и дали более веселые слова своим работникам: небольшой осмотр дома это не с мрачным лицом на месте убийства стоять!       — Да, конечно, можешь заходить, — Мимоза отодвинулась и скользнула внутрь.       Проходя мимо кухни, они тревожно поглядывала на паркет, где до этого было мокрое пятно.       «Вроде, они не сильно испугались тогда…» — взмолилась Мимоза, представляя, какой огромной силой обладала девушка в платье цвета смерти, которая разлила воду из стакана. На самом деле больше всего Мимоза боялась в момент их встречи именно, что после нее проверка станет для дома настоящим испытанием.       Амариллис двигалась вдоль периметра помещения и с любопытством смотрела на датчик, каждый раз водя им перед собой, стоило ей подойти к новому углу. Она досадно фыркала, когда результаты не вызывали подозрения, будто с удовольствием поймала бы Мимозу за руку. У бюрократки дергалось плечо, когда она останавливалась и та невольно оборачивалась, наблюдая реакцию хозяйки.       — Не достают ли тебя все еще нервные тики? — с легкой насмешкой спросила Мимоза. Если бы она за маской могла видеть лицо работницы, то та печально отвела бы взгляд. Амариллис старалась сосредоточиться, но чувствовала, как Мимоза пристально наблюдала каждое действие. Ее взгляд не отпускал слишком далеко. — Ты должна обладать хорошим самоконтролем, чтобы не позволять своим привычкам мешать работе. Водительские права ведь при тебе?       Амариллис выпрямилась, вылезая из-под столешницы, и в ее руке блеснуло удостоверение, которое пылилось там, наверное, уже полгода. С тех пор состояние блюстительницы не становилось лучше.       — Не волнуйся, от твоего дома до портала не так уж далеко, поэтому мне почти не понадобился транспорт. А еще у меня есть напарник, который знает мои слабости. — сказала она, выглядывая в окно через штору.       Мимоза мотнула головой, отгоняя дурные мысли. Она даже не улыбнулась ее словам и уперлась в ручку шкафа.       «С меня не убудет…» — подумала она, потянувшись за аптечкой.       Амариллис резко хлопнула ее по руке, закрывая дверцу. Уж кто, а Амариллис не любила просить о помощи.       — Ты же не на призраков охотишься, — ядовито произнесла Мимоза, когда блюстительница бросилась к лестнице. Она хищно обошла комнату, оглядев каждый коврик, будто даже пропущенный миллиметр мог решить результат.       — Ты хоть знаешь, чем грозит Цветочной Стране твой трюк? — обернулась блюстительница.       Мимоза растерялась, но не подала виду. Хорошо, что перед ней стояла такая же телекинетик, как она сама: не почувствовала в ее мыслях страха.       — Право, я совершенно не знакома с делами конгломерата. — пренебрежительно жестикулировала Мимоза с легким оттенком театральности. — Не интересуюсь политикой.       — Твою осторожность бы позаимствовали серые ученые. — в словах Амариллис чувствовался не просто сарказм, а угроза. — И не думай, что за тобой не следят. В твоем окружении есть плантоид, которому хотелось бы сунуть свой нос в это темное дело.       В маске полицейской блестело яростное дневное солнце. Ее ломанные движения выдавали замешательство. Она сама могла по пику прибора понять нечистые намерения, однако все время, что Амариллис шагала по костяным доскам, было тихо и спокойно. Магия боялась ее и растворялась в воздухе, а негативные эмоции терялись в темных уголках сознания. В статной фигуре Мимозы не было и тени терзаний, однако она все еще думала о том, как с утра получила книгу от Энни.       — Я не понимаю о чем ты говоришь. Это звучит как полнейшая глупость! — возмутилась Мимоза, преувеличенно размахивая руками. Такая чопорная личность, как Амариллис не могла по движениям догадаться о ее скованности. Поняв, что этот разговор закончится как и все прочие, когда она захаживала к режиссеру, она подняла взгляд на лестницу и юркнула на второй этаж. Права, которые она все время вертела в руках, совершенно забывшись за разговором, снова легли в карман.       Когда сверху пропали шаги, Мимоза горько вздохнула:       «Если бы ты была такой же, как раньше, сговорчивой… Мне бы не пришлось месяц проводить с тяжелыми мыслями и людям было бы лучше»       Сверху донесся хлопок шкафа. Мимоза подумала, что на пол посыпались все ее костюмы, и хотела наподдать блюстительнице, но больше резких звуков она не услышала. Скрип матраса и шуршание занавески говорили ей о том, что та быстро двигалась по этажу.       Мимоза расслабилась и отошла в сторону, минуя коробку с дисками, рассыпанными по полу. Ее дыхание замерло. Когда Амариллис спустилась вниз, и чуть не споткнулась на одном из них. Хозяйке пришлось закрыть коробку ногой, чтобы полицейская инстинктивно перешагнула. Пока она шла к выходу, она не оборачивалась и к счастью не приметила ничего странного. Поза, которую она приняла, была необыкновенной, не похожей на те, что она являлась миру со сцены: в ней слились непоколебимость и спокойствие.       Махнув на прощание рукой, блестящий костюм исчез, и Мимоза с грустью проводила его, поняв: она теперь будет находиться под более пристальным вниманием. На самом деле ей было не безразлично, что будет в Цветочной Стране, если план отклонится хоть на минуту в сторону. Ей была не безразлична и судьба людей, которые с грустью покидали ее еще утром.       «Если я правильно поняла, что Орешник может заинтересоваться людьми… Да разве она промышляет чем-то странным в Историческом Центре? Необыкновенной наивности существо!» — она взволнованно запахнула занавеску и села на коробки, размышляя о том, что у Амариллис со временем поехала крыша. И поэтому у нее такой острый язык. Мерно стучащий по полу носок выдавал ее нервозность. К счастью, Амариллис даже не посмотрела в сторону музыкальных дисков, к которым могли бы возникнуть вопросы, по крайней мере, у отдела культуры точно. И хоть копаться в подцензурном творчестве не было работой проверяющей, но собрав амбиции в кулак, она бы донесла даже о такой мелочи.       Мимоза взмолилась о том, чтобы проблема с людьми решилась на такой же милой ноте, но она не знала, чего ожидать от амбициозной ищейки. Молчаливый уход только усиливал надвигающееся чувство катастрофы после открытых обвинений в сторону режиссера. Она задавалась вопросом, откуда Амариллис известно о людях. Если даже об их поиске сообщили в ближайшие инстанции, до отдела контроля за магией такая информация обычно не просачивалась. Только если не произошел достаточный резонанс, чтобы информация утекла посторонним работникам.