Котенок по имени гав.

Бесполезное, тупое создание. Как мать вообще не стыдится такого чмошника, как ты? Урод. Крашеный педик, косящий под бабу. Билл неспешно шел на урок, непропорционально большими шагами следуя по коридору. Надев наушники от еле скрипящего mp3 плеера, парень надеялся, что таким образом он быстрее зайдет в класс, проскочит мимо учеников неуловимой и невидимой тенью. Ошибался. – Стоять, педик! – путь переградил рослый одноклассник, превышающий Билла в физической форме раза в два точно, – А где твой ерш на голове? Как жаль, мы планировали сегодня помыть толчки на третьем этаже, ты бы пригодился. Билл не придал значения «умной» речи того, кто чуть ли не самым первым всегда задирал его. Двинувшись дальше, понадеялся обойти Фишера, как тот оперся рукой о стену, не дав Биллу пройти. – Ты оглох что ли?! – взревел он, второй рукой вцепившись Биллу в волосы. Наушники тотчас вывалились черными змейками из ушей. mp3 плеер, в котором играл любимый «99 Luftballons», выпал из кармана потертой кожанки и с грохотом шлепнулся об пол. Разведя руками в стороны, Билл неуклюже потянулся вниз, поднять явно пострадавшую от падения единственную дорогую ему вещь, доставшуюся от покойного отца. – Уйди с дороги, – с нескрываемой агрессией в голосе процедил Билл, подрагивающей рукой сжимая плеер со свежей трещиной в углу. – Не то что, педик? Одноклассник занес над Биллом руку, но тот смог увернуться – дал надоедливому верзиле под дых. Однако вкуса победы ощутить не смог – Фишер схватил парня за горло, моментально усиливая хватку. – Парни, идите поглядите, наш котенок показывает коготки! – издевательски хохотнул парень, подчеркивая свое превосходство. Носочки кед едва касались пола, в прямом смысле удушающая и жгучая паника поселилась внутри Билла, когда он тщетно царапал длинными ноготками сильную руку. Царапал, боролся, искал спасение, и уже был готов укусить. Котенок, живущий среди волков, сам становится волком. Прежде ласковое и пушистое создание, рожденное быть рядом со своим человеком, дарить ему свою любовь, черствеет и грубеет на глазах в среде холода и равнодушия. Не мурчит – кусается. Когда пинают и переворачивают перед носом мисочку с молоком, выпроваживают за дверь, беря за шкирку – царапается и издает рык, встает на дыбы и шипит на любой опасный шорох. Билл и был тем самым котёнком. Терпел издевку за издевкой и каждый раз отсчитывал на календаре дни красными крестиками, когда он наконец выберется из этой гребанной школы. Нездоровый со стороны учеников интерес больно разрезал на части некогда нежную и ранимую душу, поджигал ее, как деревяшку, в конечном итоге оставив от нее лишь черный-черный уголек. Поддержки ждать было совершенно неоткуда. Выпустив коготки, котенок шикнул на своего обидчика и со всех лап ринулся прочь. Впрочем как и всегда. Билла сторонились сверстники, некоторые из них крутили пальцем у виска и обзывали чокнутым фриком, по которому плачет дурка на пару со смирительной рубашкой. Нормальные мужики не красятся и не ведут себя, как неженки. Глупые, глупые создания – думал Билл, сидя на задней парте и неспешно записывая то, что диктовал учитель. Если бы дело было только во внешности. Да, это банально и затерто, как старая пластинка – Биллу не хотелось быть как все. Ему не хотелось носить серые одинаковые рюкзаки и школьную форму, как нужно было по дресс-коду. Да плевать на него. Черный лак на ногтях, украшения, футболки с принтами и изображениями любимых групп и весьма «агрессивный» макияж глаз, по мнению учителей и директора, являлись, конечно же, чем-то из ряда вон выходящим. Мол, у мальчика совсем не в порядке с психикой, раз он пользуется косметикой и делает странные прически. Совсем не понимает, где находится грань между мужским и женским. Билл прошел в класс и занял свое место на задней парте. А что, хорошее место – размышлял он – никто не видит и не слышит. В полном забвении и тишине. Первые неприятности начались еще два года назад, с переходом в старшую школу. Тревожность и паника настойчиво постучали в дверь его некогда спокойной и размеренной жизни. Хотя, если посмотреть трезво, жизнь Билла никогда не была таковой – постоянный стресс, заезженной пластинкой крутящийся в доме, школьная травля серьёзно навредили подростковой душе. Поиск понимания и сострадания всегда оборачивался для парнишки одинаково – ударом в левую щеку. Болезненным, тяжелым, до звездочек в глазах. Только тряхнешь головой, чтобы прийти в себя – и в правую щеку приземляется второй удар, отправляя в нокаут. Kill Bill! Kill Bill! Такие надписи отчетливо выделялись красно-кровавым почерком на белых футболках его одноклассников, стоило Каулитцу шагнуть на порог нужной аудитории. Учителя лишь безразлично качали головой, наоборот обвинив Билла в том, что он срывает учебный процесс и нарушает дисциплину в классе. Директор, в свою очередь, вызвал родителей, чтобы еще раз напомнили сыну о правилах поведения и принятом уставом дресс-коде. – Ты какого черта нас позоришь, щенок? Какого хрена я должен стоять перед директором и краснеть за тебя? Мало я тебя пиздил, так ты опять за свое? Допрыгаешься, что я сам тебе отрежу нахуй твои патлы и вымою глаза кислотой, чтоб не смел больше их мулевать, как баба! – орал отчим после разговора с директором. После гибели мужа мать Билла совсем не находилась в отчаянии, в то время как шестилетний черноволосый мальчишка с надеждой и стынущимии в глазах слезами звал того, кто так безвозвратно ушел. Папа. Вместо него приходило домой вусмерть пьяное чудовище, которого мать боготворила и возвела на десять пьедесталов, при этом требуя уважения. Маленький Билл, услышав скрип ключей в двери, прятался в шкафу и совал в кучу вещей дневник, чтобы скрыть такой «позорящий честь семьи» неуд по математике. Или же находил убежище под кроватью, дыша пылью от старых вещей и совсем не боясь монстров. Мальчишеское сердце рвалось на части, обливалось кровью вперемешку со слезами, когда отчим влетал в его комнату, как бешеная фурия и обязательно бы находил повод, за что наказать приемного сынишку. Матери было все равно, так как пелена бесконечной любви к новому мужу затмила рассудок и ослепила окончательно. Единственный родной человек отвернулся от Билла, бросив на съедение волкам, из которых первым был ее новый муж. Оправдывая все его действия и даже пристрастие к алкоголю, стояла неподалеку и тоже подливала масла в огонь. Билл держался до последнего, чтобы этот огонь не испепелил дотла еще трепещущие надежды на то, что светлая полоса обязательно настанет. – Ты тупой или прикидываешься? Еще один неуд, и на улицу пойдешь, понял?! – пряжка ремня больно хлестанула по тонкой пояснице юноши, вызывая протяжный крик, – Даже орешь, как баба! Дорогая, и это ты называешь своим сыном? – обратился он к матери, безразлично смотрящей в их сторону. Нарочито состроив надменный тон и всем видом являя свое отвращение к пасынку. Нельзя плакать. Нельзя плакать. Нельзя быть грустным. Нельзя быть слабым и жалким – твердил себе Билл, когда наконец-то оставался один и, все же утирая кулаком слезы беспомощности, рылся в mp3 плеере в поисках нужной песни. Сломанная игрушка отчима перестала выполнять команды и поняла, что говорить «нет» она не вправе. Глаза саднило от щиплющей соли и горькой, тянущей вниз обиды, разбивающей сердце. Билл всего лишь хотел быть любимым, как все остальные нормальные дети, но со временем перестал даже помышлять о подобных вещах. Дни тянулись болезненно долго, до шестьдесят первой минуты и двадцать пятого часа на циферблате. Каждый день был похож на предыдущий. Билл даже нарочно вставал раньше своих горе-родителей, чтобы побыстрее прошмыгнуть в кухню и выпить всего лишь стакан воды. Постоянно утопая в своих раздумьях и нескончаемом стрессе, парень совсем положил на свое здоровье, получив в «подарок» расстройство пищевого поведения и опустившуюся ниже плинтуса самооценку. Затем закрывался в ванной и наводил привычный марафет, замазывая тональником побои от отчима. Водя кисточкой, изо всех сил старался увидеть в зеркале красивого юношу с этими блядскими женственными чертами лица. Закрепляя прическу, пускал воду в кране, чтоб не услышали, что он пользуется лаком. Этот ребенок до последнего верил во что-то хорошее. Что ему обязательно помогут. Обязательно выслушают и дадут долгожданное тепло, которое для него являлось самым дорогим подарком. Тихонечко закрывая за собой дверь дома-тюрьмы, изо всех ног бежал навстречу ветру в другую тюрьму. В школу. Туда, где точно так же не следует ждать никакой помощи. Дождь сыпал в лицо мелкими холодными каплями, контрастируя с жаром крапающих слез. Билл уже не пользовался тушью, зная, что слезы тотчас намочат ресницы и превратят в уродливую «панду». Ветер гудел в ушах и рушил свеженаведенного ежика на голове. Свистел, пел грустную песню, порождая внутри Билла еще большее ощущение тревоги, опасности и беспомощности. Его другом была лишь музыка. Она неосязаема, неощутима, но так близка сердцу, способная согреть и указать нужный путь. Была его голосом в пустоте молчания, надеждой, когда рушились города, табуреткой, на которой стоял он, вот-вот готовый свести счеты с жизнью. Билл начинал с малого, гипнотизирующим взглядом буравя доску с множеством непонятных надписей. Дрожащая рука юноши сама потянулась в пенал в поисках чего-то острого. Циркулем в шею? Слишком просто – подумал он и отложил прибор для черчения окружности на край парты. Канцелярский нож – то, что нужно. Ему нравилось, как кожу от запястья до локтя рассекала тонкая кровавая ниточка. Очаровывала и принуждала не останавливаться. Затем вторая ниточка. Третья. И так было бы и далее, пока нечаянно обернувшаяся одноклассница не завопила на весь голос. – У него кровь! У него кровь! Густой вздох, вставший Биллу поперек горла, подавил любые звуки, даже самые тихие. Конспект по немецкому в тетрадке с дурацкими наклейками был весь заляпан пятнами свежей крови, сочащейся из поврежденных капилляров. В его голове сквозил все тот же заунывный дождевой ветер, перемежаясь шепотом осенней листвы. Билл ненавидел осень за то, что именно она подарила миру такое ничтожество, как он. Никому не нужное, брошенное и обреченное на вечное забвение и постепенную, мучительную смерть дитя. Но он хотел, чтобы все закончилось раньше – травился пустыми таблетками из аптечки, резался, уничтожал себя, приближая тот заветный день. Учительница быстро засуетилась, отведя ученика под удивленные вздохи одноклассников в медпункт. Сухая, с тяжелым взглядом тетка-врач даже не смотрела на пациента, писала что-то в бумажках, а медсестра забинтовала парнишке обе руки. Билл взмолился о том, чтобы они не вызывали родителей. От упоминания их у него вновь задрожали коленки и тяжелый ком вновь подступил к горлу. Глаза в панике забегали по кипельно-белым стенам, смачиваясь новой порцией слез. Сердце опустилось в пятки, многократно проделывая трепетные кульбиты. Он не знал, что страшнее – выговор и новая доза побоев от отчима, скорое появление в психушке или же пожирающий от макушки до кончиков пальцев стыд. – Молодой человек, вы понимаете, что еще один такой случай, и нам придется принять меры? – строго выглянула из-за очков тетка-врач, обратив хоть какое-то внимание на Билла. Медсестра соврала. Конечно же, в этот день после уроков нарисовался отчим в кабинете директора. Герр Кауфман, сидя в кресле, тяжело вздыхал, вновь наблюдая за разборками изрядно надоевшей семейки. – Ты совсем уже мозгами поплыл? Опять за свое? Вот как шибанул бы тебя, раз опять нас позоришь, – прошипел отчим и потянул Билла за волосы, – я тебя сам в психушку сдам, раз по-хорошему не хочешь, выродок. – Не... не надо, пожалуйста, – лепетал Билл, и в следующую секунду воздух в кабинете директора содрогнулся от звонкой пощечины. Одним рывком отчим сдернул, как с собачки, кожаный ошейник с маленькой серебристой черепушкой, дополнительно шикнул что-то наподобии «ублюдок». Герр Кауфман лишь посчитал, что это нужно в воспитательных целях, мол, подростки такие буйные, за ними нужен усиленный контроль. Не желая вдаваться в суть проблемы, директор лишь предупредил школьного психолога об одном «проблемном ученике». Психолог оказался, на удивление Билла, чутким и понимающим человеком. Начинал их занятия с различных глупых тестов, а затем плавно выходил на душевные разговоры. Пытался вытащить из загнанного и зашуганного юноши того нежного и ранимого ребенка, душу которого так черство убили и сломали. Мужчина с досадой качал головой, глядя в результаты тестов, и осознавал, что мальчик в неполных восемнадцать лет склонен к суициду уже на клиническом уровне. Впрочем, оно и так было ясно. Билл ходил в кабинет психолога после уроков и задерживался там до позднего вечера, чтобы не являться домой и видеть разъяренного отчима с ремнем в руке. Страх потихоньку отступал и даже развязывал Каулитцу язык. Он считал, что выдавать что-то из личного, особенно малознакомым людям – это стыдно и неправильно. Позорно. Но постепенно, справляясь с внутренними демонятами, он вновь находил в себе лучики света и хоть какую-то отдушину. Его счастье продлилось недолго, кончившись внезапным увольнением психолога. Кабинет, где юноша любил проводить время после уроков, теперь пустовал и навевал тоску, в десять раз сильнее прежней. Биллу хотелось кричать и сносить все на своем пути, но только не найти в себе силы смириться с тем, что жизнь так устроена – хорошего понемножку. Вместе с этим парнишка винил себя в том, что от него даже психолог сбежал. Так глупо, но в какой-то мере правдиво. Всего пару месяцев, наполненных теплотой и взвимопониманием, закончились. И все вернулось на круги своя. На потрепанной душе вновь стало омерзительно, тяжело и душно, как в комнате без вентиляции. Подступающая к горлу паника усиливалась, когда с каждой ступенькой Билл подбирался ближе к двери своей квартиры. Спрятав под рукавом оранжевой олимпийки свежий порез, дернул ручку незапертой двери и прошел в место, которое на словах лишь было домом. – Че, приперся, выродок? Пьяный хохот отчима, смешанный со звоном пустых бутылок, бил по затылку и призывал «Беги, пока не поздно». Но бежать Биллу было некуда – оказавшись в ловушке, выслушивал очередные нагоняи и оскорбления. – Ну что, нажаловался, легче стало? – взревел «родитель» и со всего маху приложил пасынка к стене. До горечи в затылке, до синих синяков на спине, – Отвечай, блять, или язык проглотил! – удары хаотично приземлялись на личико юноши, который даже никак не мог противостоять в силу раздавленности и слабости. Мать находилась на работе, а значит не могла лицезреть все это. А в противном случае ей было бы просто все равно. Билл давно смирился с тем, что ему нет места в этой семье. В этом мире. В этой жизни. Кое-как вырывавшись, Билл запирался в своей комнате и считал овечек, пока не успокоится. Прям как в глупых книжках для маленьких детей. Смотрел на плакаты на стенах и в порыве паники искал успокоительные во втором ящике стола. Когда-то в этом ящике были его любимые игрушки – головоломки, машинки, зверята в милых костюмах. Все это в одночасье отправилось в мусорное ведро, потому что так захотел отчим. Попытка сохранить хотя бы одну, того любимого тигренка с пищалкой, закончилась плачевно – мать наставительно сказала: Ты уже вырос. Пора взрослеть и избавляться от ненужного мусора. Билл задыхался от обиды и детской боли, видя, как через мешок на него смотрит тот самый любимый тигренок. Он любил играть с ним и нажимать на кнопку на пузике, чтобы игрушка пищала «Мама! Мама!» Защелка в двери лязгнула железом от резкого стука. На мамино «Сынок, открой» Билл отвечал лишь молчанием. Разбив зеркало в комнате, парень ударил себя по лицу и потянулся к самому острому осколку. Манящему и желанному. Если ты увидишь меня мертвым, мама, пожалуйста, не кричи, а всего лишь пойми, что ты избавилась от обузы. Тебе же будет проще. Мать оказалась хитрее и взяла с гвоздя запасной ключ, кинувшись в комнату Билла. Тот с ненормальной усмешкой глупо хихикал и рассекал пораненные руки зеркальным осколком. Пронзив визгом стены комнаты, женщина подбежала к сыну и силой вырвала из рук осколок, тем самым в третий раз помешав ему воплотить свой план. Первый раз был первого сентября, прямо в день рождения Билла. Парень стоял на крыше десятиэтажного здания поздним вечером, отсчитывая секунды. Сейчас, сейчас, еще чуть-чуть. И я шагну навстречу пропасти... – думал Билл, перешагивая с одной ноги на другую. Он уже представлял во всех красках, как его тело будут собирать по кусочкам и проводить процедуру опознания, и успокаивал себя тем, что уже этого не увидит. Не почувствует. Не осознает. Ветер дул в лицо и рождал на теле сотни мурашек. Курточку парень решил оставить на крыше и прыгать лишь в одной футболке. Так лучше. Ему не было страшно. Не замирало сердце перед страхом высоты, не шептал внутренний голос «остановись». Билл больше не был в состоянии проглатывать колючие комки боли, которыми годами пичкала его шлюха-судьба. Стенки души покрывались черным и липким дегтем, заволакивали обзор на ясное солнце и безоблачное будущее. Этого не будет – твёрдо решил для себя Билл. Секунда – и меня не станет. Десять этажей пробегут как один, сомкнутся на земле и покроются осенним ливнем и утренним туманом. И внизу что-то загудело... Ему не дал прыгнуть невесть откуда взявшийся коп, больно дернувший парня за руку и силой оттащивший его от края крыши. Это оказался уполномоченный по делам несовершеннолетних, который потом буквально силком привел юного суицидника домой. Билл смутно помнил, как его потом вновь швыряли об стену, как игрушку, отчим орал так, как не орал никогда, таскал за волосы и обвинял в слабости, нехарактерной для мужика. Уже протоколы подписываем, дожили, блять! Паника трепыхалась в сердце испуганным воробьем, вязкая и горькая слюна обжигала губы. Биллу казалось, что он выплюнет собственные легкие от тех ударов, что отвешивал ему отчим. Пожалуйста, не надо... Не надо... Шептал Билл как мантру, только жаль, что бесполезную и бездействующую. Тряпка. Бестолочь. Бесполезный и тупой выродок, к тому же еще и ебанутый на всю свою крашеную башку. Да кому ты такой нужен? Не мужик и не баба, позорище одно. Второй раз. И тоже неудачный. Билл хлопал глазами бессонной ночью и судорожно размышлял, как бы родители не узнали о том, как он провалил пробный экзамен, получив очередной неуд. Пока все спали, парень прошел в кухню, где в верхнем ящике нашарил аптечку. Выбрав произвольное количество различных таблеток, жадно проглотил их, даже не запивая водой. Чтобы лишний раз не шуметь. Как думал Билл, это мгновенно даст эффект, но совершенно не учел тот момент, что все препараты оказывают разное действие на организм. Хлынувшая рвота желчью, сопровождаемая мучительными болями напугала юношу. Не за своё здоровье, нет. А за то, что о нем подумают, что скажут, когда узнают. Легко отделался, тварь живучая. Страшно. Билл знал, что в таком случае вновь полетят в мусорное ведро его любимые плакаты с рок-музыкантами, которые, по тупоголовому мнению отчима, и пропагандировали самоубийство в своих песнях. Пульс от страха зашкаливал при том, как вновь эхом отражались от стен крики и удары ремнем по коже. Дыхание сбивалось к чертям, глаза кололо горькой солью. Котенок, терпя жестокое обращение от своих хозяев, стал кусаться в ответ и бросаться с когтями в ногу, раздирая кожу до крови и бешено рыча.

***

Билл лежал на кровати комочком, развернувшись лицом к стене и буравя взглядом рисунок. Тот, который уцелел от нападок отчима и сохранился чудом. На нем маленький Билл изобразил маму, папу и самого себя. Иными словами - то, что он уже давно потерял, морщился от вновь нахлынувших слез сожаления. – Братан, ну че ты форточку не закрываешь? Дубачина ведь адская! – в комнату вошел парень, поспеша закрыть окно. Томас Трюмпер – сосед Билла по комнате в общежитии. Веселый и жизнерадостный пацан с дредами в безразмерной одежде был полной противоположностью загнанного в угол Билла. Грубого и холодного. Резкого, агрессивного и отстраненного. Такого неправильного. Удивительно, но за два месяца жизни в общаге, они каким-то волшебным образом нашли общий язык и даже сдружились. Каулитц был невероятно рад тому, что наконец покинул родительский дом и, собрав вещи и любимую гитару, после школы ринулся в Берлин. Сбежал. Парни учились на одном факультете музыки в Высшей школе искусств. Билл знал и даже неоднократно слышал, как прекрасно Том играл на гитаре, уже безо всякого обучения мастерски владея струнами. Сосед отмахивался, говоря, что это лишь увлечение. Для Билла поступить сюда – был единственный шанс исполнить некогда пылавшую в детском сердечке мечту. Он хотел выступать, хотел петь и тоже играть на гитаре. Как-то раз они с Томом даже в шутку нафантазировали, что у них может образоваться идеальный тандем – Каулитц будет петь, а Трюмпер – играть на гитаре. У тебя классный голос, брат – хлопал в ладоши Том, когда невольно подслушал рваное исполнение любимой песни Билла в ванной. Спасибо, – холодно отмахивался он и возвращался в их общую комнату. Томас знал, чего ожидать от замкнутого соседа, и был готов даже протянуть руку помощи. Полный искорок жизни в глазах, он мог бы полноценно забить на проблемы парня, но участливо интересовался тревогами и страхами. Билл со стыдом в сердце мысленно умолял Тома, чтобы тот отстал, ведь это совсем ни к чему. Будет сам гнить в болоте удушающих страхов и рвать бумагу в порыве очередной панической атаки. Без чьей-либо помощи. Биллу просто хотелось, чтобы его сосед не пропитывался его проблемами и не строил из себя благодетеля. Хотя, он все же ценил добро и заботу Тома, стараясь не позволять гордости рушить едва наладившуюся связь. Но как только дредастый предпринимал попытку «починить» Билла, в голову сразу закрадывались тысяча мыслей в хаотичном порядке. Начерта тебе мои проблемы? Выдохни и расслабься, иди к своим бабам. К тебе ведь половина нашего курса готова кинуться в постель и отдаться без остатка. Я не достоин того, чтобы ты со мной возился. Я вообще никого не достоин. В этом он убедился еще раз, когда положил глаз на старосту своей группы. Как влюбленный по уши дурачок свернул нелепую записку «пойдем в кино?» в самолетик и запустил над аудиторией. Результат – куча смешков и публичное унижение от преподавателя. Лучше б вопросы по предмету задавал, а не маялся ерундой. Староста обернулась на Каулитца, уже пунцового от неловкости и стыда. Красивая девчонка была, ну просто принцесса. Но вот досада – принцесса в ее лице никогда не клюнет на такое чудовище, как он. Сколько бы Билл не стоял у зеркала, твердя себе, что он тоже хорош собой и тот еще красавчик, всем девчонкам на зависть, была одна проблема – пацан с длиннющими по грудь волосами твердил об обратном, бился в истеричном припадке. Каулитц ударял себя по лицу, нарочно размазывал черные тени влажными от слез кулаками и расплывался в истеричной улыбке, видя напротив себя уродливую «панду». Кому он такой нужен? Правильно – никому. Билл ненавидел всех. В первую очередь – самого себя. Как ему казалось, радостно хлопнув дверью квартиры-тюрьмы, он вырвется на волю и будет позволять себе все, что захочет, но и тут ошибся. Нужно было искать средства на существование, которые как назло не желали идти ему в руки. Преподаватели нарочно валили Билла на экзаменах из-за его чудаковатости, судили по внешности, а не по знаниям, в итоге ставя лишь трояки. Из-за этого Билл лишался стипендии, правда копеечной. Но и такая сумма могла бы его выручить, чтобы в буквальном смысле не сдохнуть с голоду. Попытки поиска работы заканчивались однотипно – Извините, молодой человек, мы не принимаем кандидатов с видимыми тату и пирсингом, и в целом... Неформальной внешности. Иными словами, улыбчивая девушка культурно послала Каулитца, мягко намекнув «таких уродов крашеных в роде тебя не принимаем точно». Оказавшись вновь в общажной комнате, Билл усиленно придумывал, на что жить. Просить у родителей – конечно, не вариант. Иначе ему не избежать насмешек на мотив того, какой он слабак и неудачник. Безвольная кукла и жертва собственного бессилия. Напоминаний того, кто он на самом деле. Обратиться к Тому – еще глубже копать себе яму, увязнув к тому же еще и в долгах. На последние монетки, болтавшиеся в кармане джинс, Билл купил себе жетон на метро в один конец. Как жаль, что поезд не отвезет меня в тот конец, который я хочу – думал он. Бегая взглядом по разноцветному сплетению линий метро, Билл думал, где бы остановиться. Желательно подальше от университета, чтобы никто не увидел. Произвольно тыкнув на неизвестную станцию, парень направился туда, закинув на плечо чехол с гитарой. Не решившись выйти на улицу, Билл так и замер в переходе. Дождь разошелся не на шутку, атакуя черный асфальт колкими прозрачными капельками. Серость и в очередной раз восставшая из низов души безысходность поселилась внутри Билла, и ему оставалось лишь пристроиться на холодном бетоне. Расположив гитару на коленях, Билл заиграл то, что еще в школе разучивал по нотам и аккордам. Любимый «99 Luftballons». Не знал, зачем это делал, позволив себе выключить разум и провалиться с головой в призрачную пустошь. Просить милостыню, как бездомный или же просто поиграть в переходе, потому что захотел? Ужасно хотелось есть, но было не на что. Взгляд Билла был пуст и безэмоционален, устремлен в противоположную бетонную стену. В кармане звякнул телефон. Братан, ты где? От: Том

Не жди меня сегодня. Я приду нескоро.

– написал в ответ Билл и поспешно убрал телефон обратно в карман.